часть 24
После пережитого кошмара в доках Мона, словно раненая птица, нашла приют в пентхаусе Хайтани. Огромные окна, панорама ночного города, тишина просторных комнат — всё это должно было дарить спокойствие, но для неё эти стены казались золотой клеткой.
Ран и Риндо проявляли заботу, но каждый по-своему. Ран относился к ней вежливо, но сдержанно, будто его помощь была скорее обязанностью, чем искренним желанием. Он интересовался её состоянием формально — спрашивал, ела ли она, не нужна ли помощь, но в его взгляде не было тепла. Мона чувствовала это и понимала: Ран просто выполняет то, что считает правильным.
Риндо же вёл себя иначе. Он не говорил лишних слов, не делал резких жестов, но замечал малейшие перемены в её настроении. Когда она замыкалась в себе, он не тревожил её расспросами, а просто приносил чашку чая и оставлял рядом, не произнося ни слова. Когда она бессильно засыпала на диване, он заботливо прикрывал её пледом. Все эти мелочи казались ей случайными, но сердце подсказывало, что это не так.
Жизнь в пентхаусе была роскошной, но тяготила Мону. Каждый день она ощущала себя чужой, гостьей в доме, не заслужившей ни уюта, ни тепла. Вина за ошибки и последствия давила на плечи, мешая расслабиться. Она ловила себя на мысли: «Почему они вообще терпят моё присутствие? Разве я достойна этого?»
Ран вскоре стал появляться всё реже. Его интересы были где-то в стороне — дела, встречи, своя жизнь. Он легко оставлял её на попечение брата. И постепенно именно Риндо стал единственным, кто по-настоящему был рядом.
Однажды вечером, после ужина, он неожиданно позвал Мону в свою комнату.
— Пойдём, — сказал он коротко, но в голосе его слышалось нечто большее, чем простое приглашение.
Она удивилась. Раньше он никогда не позволял себе подобного. Всегда уважал её личное пространство, всегда держал дистанцию. И теперь этот жест показался ей чем-то особенным, значительным.
С замиранием сердца Мона переступила порог его комнаты. Просторная, но лишённая лишних деталей — в ней чувствовался характер хозяина: сдержанность, порядок, холодный минимализм. На кровати сидел Риндо, спокойный и внешне равнодушный, но в его взгляде пряталось что-то, чего она раньше не замечала.
— Садись, — тихо произнёс он, похлопав по краю кровати.
Мона медленно подошла. Её пальцы нервно сжимали край платья, щёки заливал румянец. Она присела рядом, и в этот момент Риндо слегка, почти невзначай, приобнял её. Его рука коснулась её плеча так осторожно, словно он сам боялся её спугнуть. Но даже это лёгкое касание заставило её сердце биться быстрее.
Тепло от его руки окутало её, и она почувствовала, как внутри тает часть той ледяной брони, что так долго защищала её от мира.
— Мона... — сказал он после короткой паузы. Его голос звучал тихо, но в каждом слове была твёрдость. — Ты слишком себя винишь.
Она опустила глаза, не в силах выдержать его взгляд.
— Ты не виновата в том, что произошло, — продолжил он.
Простые слова. Без красивых речей, без попытки утешить чрезмерной нежностью. Но именно эта простота и задела её сильнее всего. В его голосе не было жалости, только спокойная уверенность.
Она чувствовала, как её тело откликается на его близость, и вместе с этим приходил страх. Желание и тревога переплелись, вызывая смятение. Внутри что-то стремительно рушилось — стены, которые она годами возводила вокруг сердца.
И вдруг её захлестнула паника. Она испугалась — себя, его, этих чувств.
Резко вырвавшись из его объятий, она поднялась на ноги.
— Прости... — её голос сорвался. — Я не могу.
Риндо не попытался удержать её. Он только посмотрел — спокойно, почти равнодушно. Но в глубине его глаз мелькнуло нечто, что он тут же спрятал. Что-то, о чём он не собирался говорить вслух.
Мона почти выбежала из комнаты и заперлась в ванной.
Она стояла перед зеркалом, тяжело дыша, сердце колотилось так, будто готово было выпрыгнуть из груди. В отражении — испуганная, растерянная женщина. Но вместе с этим в её взгляде появилось то, чего не было давно, — жизнь.
Она провела рукой по щеке.
«Он... заботится обо мне. Но почему он это скрывает? Почему молчит?» — думала она.
Она поняла: её чувства сложнее, чем она представляла. Это не жалость, не вина. Риндо по-настоящему внимателен к ней, но он прячет это. Возможно, не позволяет себе. Возможно, боится показать. А она сама боится принять.
Слёзы наполнили глаза. Но вместе со слезами в душе зажглась искорка надежды.
Через несколько минут она решилась выйти.
В гостиной на диване сидели Ран и Риндо. Ран лениво пролистывал ленту на телефоне и едва поднял глаза при её появлении. Риндо же сразу поднялся, и в его движениях было что-то настороженное.
— Ты в порядке? — спросил он, голос звучал тихо, но в нём было больше тревоги, чем он, возможно, хотел показать.
Мона кивнула. — Да. Просто испугалась.
Ран равнодушно пожал плечами и вновь уткнулся в экран. Его не заботили ни её слова, ни её состояние.
Риндо смотрел на неё дольше. Его взгляд был спокойным, но слишком внимательным. Он ничего не сказал. И всё же Мона почувствовала: он понял больше, чем показал.
Она ощутила странное спокойствие. Пусть он молчит, пусть скрывает — он рядом. И этого оказалось достаточно, чтобы в её сердце поселилась надежда.