Освальд Грей
Темно-багровый гроб в тишине полной неосознанности и угрюмой серости Нью-Йоркской осени опускался в недра жирной земли, над ямой мраморный надгробный камень строгой гравировкой извещал имя мертвеца: "Брэд ли Лорето 1981-2019".
Сотрудники и близкие коллеги по работе с томительным молчанием наблюдали, как на крышку земля горстками покрывала собой некогда живого, неизменно хмурого, но отзывчивого следователя. Некогда следователя высшего класса, но медленно отдавший концы в работе, после смерти лучшего друга, медленно тонущий в терзаемых совесть мыслях.
Позади небольшого скопления людей стоял Шэмингвэй, не смея поднять глаз, стоя над мужчиной, который тонул в земле. Он посмотрел в сторону, в конце, среди покосившихся и старых могил, смертная яма поглощала ещё один гроб, небогатый, в одиночестве, никто не провожал и не грустил по тому, кто лежал в гробу. Шэмингвэй стоял там, смотрел, как Эринния погружают вниз, но не осилив необъятного напора холода, что словно исходила из-под крышки гроба, и сжимающей уши до боли тишины, он подошёл к диковинным фигурам, что мысленно ожидали окончания сей церемонии.
Шэмингвэй смежил веки.
По окончанию обряда, оставивший после себя блеклый осадок, Шэмингвэй и шериф Мюррей не спеша прогуливались по осажденному несколько дней назад парку, где до сих пор витал запах смерти, а в реке будто виднелись алые пятна скверной крови.
Холодная осень с ветерком морозила уши и пальцы, в небе бурлил серый океанический всплеск облаков, людей сидело мало.
Мюррей чихнул, вытащив платочек, он высморкался, потерев нос до красноты.
- Ну и день, конечно, - тихо забубнил шериф, сложив руки в карманы.
Шэмингвэй устало вздохнул.
- Шериф Мюррей, - подходя к скамейке, усеянной листьями нагих деревьев, заговорил психотерапевт, - когда начнется церемония вознаграждения падших полицейских?
- Хм, на следующей неделе, да. На следующей неделе.
Мужчина кивнул.
Они сели на скамейку, после того как очистили ее от листьев, хрустящие и шуршащие под рукой. Почерневшие ветки дерева, за спиной мужчин, укрывали их под собой замысловатым переплетением, точно под навесом.
- Шэмингвэй, я тут хотел задать вам несколько вопросов.
- Прошу, называйте меня Пат, - быстро заговорил Шэмингвэй, улыбнувшись. - Шэмингвэй мое имя, но я никогда его не любил: оно кажется мне странным.
- Но разве ваше фамилия не Си...
- Нет. Я как-то взял себе этот псевдоним, но теперь отрекаюсь от него.
Шериф понимающие кивнул, по доброму похлопав по плечу.
- Понимаю, конечно, Пат.
- Вопросы, думаю, касательно Эринния?
Тут Мюррей насупился, промычав что-то нечленораздельное.
- Да, вы правы. Вы знаете о нем, куда больше, чем все мы вместе взятые. И что-то мне подсказывает, вы сострадаете ему?
- Его зовут... Его имя, шериф, Освальд Грей. Эринний - это всего лишь жалкое прозвище, которое он получил на службе у Мосса. Да, он и дал ему это имя.
Уличный футбольный стадион переполнялся криками и возмущением игроков, шлепками футбольного мяча и тряской железных сеток, ограждающих поле от улицы. На старых, обтертых лавочках, сложив на поднятые колени книгу, сидел подросток, сосредоточенно вчитывался в текст, нахмурив брови, над которыми избороздились тонкие едва заметные морщинки, что скрывались под покровом черных курчавых волос, ежеминутно парящих в воздухе. На светлой обложке виднелось название " Полное руководство по самоубийству"
В поле вновь послышались крики, Освальд поднял голову, закрыв книгу, между страниц поместив палец.
Одна из команд забила гол, поражение вытянуло крики досады, победа крики удовлетворенности.
Среди победителей, конечно же, стоял он. Высокий, широкоплечий Гален Николс, с темной шевелюрой на голове, на данный момент растрепанной под красной банданой, с пирсингом в носу.
Как всегда великолепен, по плечам и крепкой шее тек град пота, освещая юношу золотым оттенком вечернего солнца, широкая дружелюбная, но в редкостных случаях наводящая ужас улыбка, за которой виднелись клыки, норовившие жамкнуть собой кожу и испить твоей крови.
Освальд глубоко вздохнул, созерцая Николса, что набрасывал на себя красно-белый бомбер, обмениваясь с друзьями "любезностями". Мог ли бог, сошедший с Олимпа, разрешить себе метнуть хотя бы полный презрения взгляд на ничтожество, восседавшее неподалеку от него и боготворившее его пусть и тайно, но всей душой и сердцем. Не мог, потому что даже не знал о существовании ничтожества.
Освальд засунул книгу в красную матерчатую сумку и, встряхнув с себя пылинки, поспешил пойти за своим богом: одна дорога преисполняла наивного подростка безграничным счастьем.
- Я знаю, что нравлюсь тебе, малыш.
Он был слишком робким, чтобы взглянуть ему в глаза, которые были устремлены на него, зардевшие щёки раскрывали теплое чувство, какое разливалось по телу подростка, прижатого к стене за углом дома, сердце гулко билось в груди, он слышал приток крови в висках, чувствовал, как вспыхивает, точно угольки, медленно мерцающие в тлеющем костре.
- Я... нет. Это н-не так, правда.
Его смех оглушал, стыдил и разрушал его изнутри, но он старался улыбаться ему под стать. Глаза, на которые наворачивались слёзы, сдавали его.
"Странный", "не от мира сего", "невидимка". Его кто-то знает? Нет, на тень внимание не обращают, ещё чего. Мир не принял его с первых дней жизни. Обделённый родительской нежностью, дружеским уютом, общественной оценкой, которая в частности и не была ему нужна. Он "странный".
- Опять и опять будешь шляться допоздна, где невпопад, я не знаю, что сделаю с тобой, бездельник! Учись! Мне твои учителя уже через все дырки повылезли, бестолочь.
Он смиренно слушал его, продолжая поедать рагу, которая на редкость оказалась вкусной. Внутри становилось тепло, но снаружи все тот же глетчер.
Отец швырнул вилку, встал и, попутно ударив сына по затылку, исчез, перебравшись в гостиную, откуда послышались комментаторские заметки.
- А я говорила тебе, не заводи его, по себе знаешь, на что он способен, - вполголоса бормотал мать, поедая свою порцию, с негодованием смотря на сына.
Из вязкого болота, под названием "дом", вытаскивали мерцающие безграничной лаской изумрудные глаза единственного беззлобного человека, что окутывал любовью, сидя в закоулках комнат. Железная опора для спотыкающегося подростка, сильная поддержка для нервного подростка незаметно вложил свои руку на колену старшего брата, улыбнувшись: "все в порядке, не слушай их".
Освальд сжимал хрупкие пальчики в своих ладонях. Уж очень они были дороги, чтобы отпускать через секунды, минуты, но через часы ладошки запотеют и мальчишка непроизвольно вытянет руку из-под все ещё холодной ладони старшего брата.
- Ты не слушай их, Освальд, - шептал он в темноте, когда одеяло оставляло за собой черную макушку мягких волос.
Звуки еле доходили до него, но он весь превращался внимание, лишь бы внимать каждому слову и вдоху мальчишки.
Дни исчезали равно пыли: искрилась первые мгновения на свету, но затем... Куда она делась?
Грубые люди, гнусность в их пылающих глазах воспламеняла неистовый страх перед ними, стоило тем воззриться на него. Что он может сделать против них? Судьбы их предопределены, мечты вживаются в бытие, переходя в достигнутые цели, они преисполнены смелости и честолюбия, между тем он трус и слаб перед ними. У него нет грез, нет целей и судьбой его обделили, жалкое влечение существа.
Он боится их. Его желания слишком эксцентричны, они не поймут его: засмеют, утопят в скверне, после наплюют и забудут о нем.
- Хей, малыш, - он сжимает его руки так, что сердце замирает, а глаза в панике опускаются вниз. - Ты все обещал, помнишь? Приходи сегодня, хорошо?
Он пытается вытянуть руки, но Николс не отпускает их, напротив, сжимает до посинения.
Ухмылка не сходит с красивого лица, но тело перед ним трясет так, точно перед ним раскрывает свои крылья ужас.
- Придёшь?
Он кивает. Он любит его, но теперь боится этого. Он беспомощно глазел на него, руки болели под стальной хваткой некогда любимого, тело пронизывала неуёмная дрожь, сжимающия мышцы.
Гален предложил бутылку пива, недавно стоявшая в холодильнике, покачав ею перед лицом смещенного подростка, тихо сидевшего за столом.
- Хочешь посмотреть последний матч? Я приобрёл диски.
Освальд чуть улыбается, отрицательно качая головой:
- Я не очень разбираюсь в футболе.
- Правда? - Гален так загадочно улыбается, что щёки Грея краснеют.
Но он чувствует как тело сковывает, точно под льдом, воздух тяжелеет, а по виску пробегает капелька пота. Тело вбирает в себя холод комнатушки, отточенные движения Николса, будто зверя, готовящегося наброситься на жертву.
Его пальцы путаются в курчавых волосах подростка, медленно перебирают локонов между собой, поглаживают голову, переходя к скуластому лицу белого, как смерть, подростку.
- Ни-николс, я... Кажется, мне пора домой. Родители заждались меня. Можно мне...
Он сжимает скулы до боли, с рывком поднимая голову вверх, где два взгляда - пылающий алчностью и замирающие под покровом ужаса - пересекаются, обдавая друг друга всплеском опьянённых чувств.
Гален хватает подростка за руку, ведя его, сопротивляющегося и плачущего, по коридору, в свою комнату, что-то нечленораздельное шепча себе пол нос так, будто в припадке.
Освальд вырывается и пытается ударить парня, непоколебимым изваянием вставший над ним, но тот не чувствует ударов, развращенный юноша лишь быстрее хочет приступить к делу, от чего к горлу ошарашенного Освальда подкатывает тяжёлый ком, подавляя за собой крики подростка.
Ремень прочно фиксирует тонкую шею к деревянной спинке кровати, которая жалобно скрипит под весом двух парней.
- Пожалуйста, пожалуйста, Гален, не надо, - хрипит сквозь слезы и плач Грей, держась за широкие плечи уже полу оголенного парня. - Молю тебя, не делай этого... Пожалуйста, Гален!
Но внезапный крик и скрип кровати разноситься по всему дому, усмирив все звуки пространства, которые остановились в ту же секунду. Второй крик, перемешанный со стоном подростка, чуть ли не разрывающий своими ногтями спину деспота, вновь ледяным всплеском обволакивает собой дом, внутри которого слышится скрипение кровати, звериный рык и болезненные стоны.
Ноги сводит, живот крутит в спазме, по внутреннем частям бедра простилают не первую дорожку бусинки бледной крови, спадающей вниз, на ковер. Руки еле удерживают потрепанного, сломленного хозяина, на лице которого сквозит личинка равнодушной надменности, с насыщенным оттенком, постепенно раскрашивающий черты лица, презрения.
Глаза, словно налитые кровью, взирают на животное, в неге распластанного на измятой, тошнотворной кровати. Лицо без эмоционально покрыто сытым сном, из-за чего тело кажется таким обмякшим и слабым.
Он встаёт на полусогнутые ноги, поднимая с пола джинсы и футболку. Темный коридор освещаемый светом в конце комнаты, ведёт его в кухню, где оказывается все ещё включен на минимальную громкость телевизор, по которому идёт футбол. Полка со звяканьем открывается, где виднеются ложки, вилки, точилки и кухонные ножи, соблазнительно сверкающие под жёлтым светом.
Гален тихо посапывает, глаза бегают под тонкими веками, за которыми простилается безграничное количество снов и грёз, забирающих собой юношу.
Глаза цвета Александрита наблюдают за беспечностью зверя с великим презрением, что окрашивает лицо Освальда в неописуемую маску лютого бешенства.
Лезвие, в последний раз сверкая чистым светом, безжалостно разрезает под собой плоть, выпуская мерзостную кровь наружу, второй удар не заставляет себя ждать. Гален чуть дёргается, раскрыв глаза, которое словно кричали от боли и кошмара, что охватило все естество.
Освальд продолжает кромсать некогда красивое, сильное тело парня, покрываясь кровью и потом. Ненасытность не даёт отдыха, нож все режет и режет, хлюпая, разрезая кожу и органы, брызгая из-под себя алой жидкостью, окрасившая собой все тело, кровать и внешний облик подростка.
Последний удар в самое сердце приводит Грея в чувства, отпускает пробудившегося зверя, чьи когти кровожадно разрывали парня. Он отшатнулся, по телу пробежали судорога, руки принялись тереться о футболку, кровь обжигала пальцы и запах вызывали тошноту, Освальд упал назад, но быстро встав, выбежал из дома в сумеречные улицы, по которым шныряли некоторые люди, чьим разумам было совершенно плевать на подростка и его проблемы, что буквально выдавали свое содержание.
Он быстро передвигался к своему дому, стараясь обходить каждого встречного за три версты, только б на проблем не нахватать по пути.
Темная комната, своя комната служила барьером от чужих глаз и голосов, норовившие влезть в твое нутро и испещрить его острыми осколками мнений и слов. Темнота укрывала собой, точно теплый плед в зимнюю ночь, опускала ненужные мысли, отгоняла одиночество, и он растворялся в ней, доверяя свою жизнь.
Освальд кутался в одеяло по самый подбородок, смежив веки, подросток старался перевести дыхание, что обжигало руку. Стояла гробовая тишина, за которой все же послышались неспешный топот ножек. Просвет сквозь приоткрытые двери, хрупкая фигура на пороге и улыбка на взволнованном лице были точно бальзам на душу.
- Мэль? - выдохнул подросток, вжимаясь в кровать.
Мальчишка подошёл ближе, закрыл за собой дверь и, усевшись с краю на кровати, прошептал:
- Я не слышал, как ты зашёл, - он принюхался. - Дурак, ты что, перепутал мамин шампунь со своим?
Освальд вздрогнул, покрывшись румянцем, он юркнул под одеяло, глубоко вздохнув. В самом деле: в переизбытке эмоций, не в состоянии унять нервическую дрожь и тошнотворный позыв, он даже не счёл нужным обратить внимание на какой-то шампунь, когда мысли сплелись в одно огромное: " СМОЙ С СЕБЯ ЭТУ СКВЕРНУ!".
- Видимо, я как-то не заметил, - вполголоса ответил Освальд.
Мэль тихо хихикал, перебирая черные пружинки на голове брата.
Он глядел на него сквозь приоткрытые веки и чувство тревожности не покидало его даже когда маленький сорванец смеялся и шутил. В действиях его проскальзывала зажатость и медлительность, что не было похоже на энергичного и светлого брата, который штурмовал все вокруг равно маленькому ураганчику. Сейчас он походил на слабое колыхание безбрежного океана.
Освальд смотрел ему в самые глаза, чего всячески пытался избежать Мэль, и видел, как изумруд превращался в морскую зелень, затаившись под ледяными водами.
Когда лимит Мэля подошёл к концу, они посидели ещё несколько минут в глубокой тишине, малыш смотрел куда-то в даль темной обители, чуть улыбаясь, Освальд не сводил пару бездушных, алых глаз с брата.
- Я, наверно, пойду, - выдавил из себя Мэль, прежде чем уйти. - Спокойной ночи, Освальд.
Когда блаженная нирвана охватывала грязное тело, за стенами барьера послышались ругательства и крики, разорвавшие связь с тишиной и тенью сна. Голос стал чётче, как и шаги, которые вероятно направлялись в сторону комнаты. Двери распахнулись, в комнату, топая и проклиная все на чем свет стоит, вошёл разъяренный мужчина. Схватив сына за волосы, тот оттащил его с кровати, поволок за собой, никак не давая встать на ноги, однако у порога он с рывком поднял подростка, швырнув в коридор, где достаточно больно, с глухим стуком Освальд встретился со стенкой. Не успел Грей раскрыть все ещё сонные глаза, как его вновь заволокли по коридору, не отпуская курчавых волос.
В гостиной его наконец отшвырнули, где парень быстро встал на ноги, шипя и потирая голову.
У камина, напротив него, стояла не менее свирепая мать, низвергая молниями и анафемами. Справа от нее, на кресле, сидел взбалмошный Мэль, сдерживая слезы, бледный мальчик тут же опустил голову, стоило Освальду вместе с отцом появится на горизонте.
- Выблядок! Вон, погляди, что творят с твоим братом, пока ты шляешься хрен пойми где и с кем! - мужчина дёрнул руку Мэя, тихо скулившего в кресле. На руках, плече и шее зияли темные, багровые синяки, точно кто-то с силой сжимал детскую конечность, пока не сломал ее окончательно. Но рука брата была цела. Мэлю повернули голову и на шее оказались те же синяки, что на правой стороне тела.
-- Что ты на это скажешь, м? Что я говорю вам постоянно? Защищать младшего брата, говорил? Я тебя спрашиваю, оболтус! Ты куда смотришь, когда с тобой разговаривают, отребье?
Освальд взглянул на побагровевшую физиономию отца, не меняясь в лице.
- Мы учимся в отдельных школах. Откуда мне было...
- Значит, сегодня ты его тоже не встречал? Так что ли, Мэль?
Мальчик захныкал, держась за отцовскую руку, точно старался при случае чего удержать яростного зверя, который был готов на брата.
- Папа, все хорошо. Пожалуйста, не ругайся.
Мэй старался улыбнуться, но как здесь улыбнёшься, когда каждый рвет цепи, и точет когти, дабы растерзать друг друга.
- Заткнись, Мэль! Встречал он тебя или нет, вот что я хочу знать!
Мэль отвёл голову, которую крепко держал за скулы отец, но он быстро повернул его к себе, грозя ударить.
- Встречал или нет?!
- Я сам попросил не встречать меня! Правда, папа! Я сам попросил, сам!
- Вот как, значит... Чего встал, ублюдок? Подправь выражение своей рожи, пока я...
- Убери от него свои мерзкие руки, - только и вымолвил Освальд, прожигая отца запугивающим взглядом.
- Что ты там вякнул!
Удары сыпались один за другим, под кряхтения сына, крики отца, плача Мэля и подбадривающего мужа говор матери.
Вскоре на лице "ублюдка" показалась кровь и мужчина посчитал, что с делом покончено. Ещё раз обрушив удар ногой по спине сына, он пригрозил:
- Если ты ещё хоть раз раскроешь свою пасть, я с тобой и не такое сделаю, заруби себе на носу. А ты чего орёшь, как угорелый, - обернулся к младшему отроку отец, устрашающе быстрой походкой приближаясь к Мэлю, который тут же закрыл рот руками, вжимаясь в спинку кресла.
- Его ты оставь, оставь мальчика! Итак досталось!..
- Заткнись, женщина! Досталось! Посему досталось, потому что тряпка! Отойди, дура.
Он размахнулся: звонкий шлепок разнёсся по всему дому. Мэль не успел закрыть лицо, по щеке разрасталось красное пятно под мокрой вереницей слёз. Мальчик весь задолжал, он пополз в сторону, но мужчина ухватил его за волосы, подняв к себе, после чего ещё раз ударил по лицу. Из носа брызнула кровь, запачкав верхнюю одежду Мэля.
- Папа, пожалуйста...
Но мужчина так вошёл в роль могучего тирана, что крики и мольбы сына служили адреналином, который он вымещал на ребенке и попутно на жене, влезавшая между сыном и мужем, ссылаясь на головную боль и работу.
Он спускался вниз по ступеням, на лице светились насыщенные рубиновые глаза, из которых сочилось бесповоротное безумие, вмещающая в свои палитры теней азарт.
Послышался щелчок.
Отец обернулся, прекратив избиения.
Лицо его некогда полное истерией и безоговорочной уверенностью, побледнело и замерло.
Освальд смотрел на безобразную рожу отца, держа винтовку на прицеле, пугая своим хладнокровием.
Все в миг успокоилось, затихло и слышны были лишь прерывистые всхлипы и вздохи онемевшего Мэля, который поджав ноги, глядел на брата с неописуемым страхом. Отец по сравнению с ним и счёт не шел.
- Называешь меня отребьем, но, как думаешь, прикончить свинью в моих силах? - широко улыбнулся Освальд, не спуская оружия.
Мужчина ухмыльнулся.
- Вот значит как с отцом посту...
Освальд разразился громким, режущим слух смехом, лишь широкого расставив ноги, укрепив стойку. Родители в ту секунду питали к отроку безграничную ненависть, убивая его презренным взглядом, который, к их сожалению, никак не действовал на сына, а даже придавал ему большей уверенности и заставлял его смеяться.
- Терпеть вас не могу, - на безразличной ноте заговорил Освальд, мгновенно изменившись в лице.
Мэль хотел было вскрикнуть, но оглушающий выстрел, после которого на его лицо брызнуло что-то горячее и липкое, сжал глотку так, что он не сумел выдавить из и звука. Тяжёлая фигура отца уже лежала на полу, пачкая кровью ковер, что тек из-под пробитого черепа. Скрипучий крик матери был прерван таким же способом, каким Освальд забрал жизнь своего отца.
В комнате распространялся запах гари, накаленного железа, который будто вошёл в оболочку тела, внутри лёгких горело, воздух казался невероятно тяжёлым и горячим, обжигающий нос и горло.
Мальчишка вжимался в кресло, дрожащие пальчики в оцепенение впивались наличии в обивку подлокотников. Вконец потухшие зелёный глаза, в нервозности покрылись гладким стеклом, точно морская гладь под крупицам январского льда. По фарфоровому лицу скатывались кляксы крови, спадая на дрожащие колени. Губы замерли в немом крике, который так и не сумел остановить брата.
Освальд опустил винтовку, смотря как полу обезглавленное тело истекает кровью, а за ним лежит такая же мертвая плоть, чья нить с жизнью оборвалась в одночасье.
Он глянул на брата. Стеклянные глазницы под изломанными в страдальческой линии бровями не сводили себя с улыбающегося лица Грея. На секунду ему почудилось, что в глазах младшего брата читался невыразимый ужас, когда беспомощный мальчишка замызганный кровью впал в ступор перед убийцей.
" Чушь, он со мной, он всегда будет со мной, " - успокоил себя столь эгоистичной мыслью подросток, улыбнувшись как можно шире, напуская на себя безукоризненную беспечность, от которой стало только холоднее.
Освальд подошёл к брату, не отпуская винтовку.
- Хей, ты чего? - присел на корточки перед Мэлем подросток. - Все же в порядке? Теперь они нам точно не станут мешать, правда же? Чего ты, ну?
Он похлопал брата по щеке, из-за чего Мэль вздрогнул, всхлипнув. Глаза полные слёз внимательно наблюдали за каждым движением сумасбродного родственника.
- Он больше не поднимет на тебя своей лапы, вот увидишь. Ну, правда ведь хорошо?
Мэль медленно кивнул, глубоко хватая ртом воздух.
- Вставай, Мэль.
Освальд поднял брата, взяв его плечо, он повел его в коридор, не давая осмотреться и придти в себя, что мальчик никак не мог сделать а течение десяти-пятнадцати минут, которые истекали так, точно вечность.
Освальд захлопнул двери в гостиную, открыл шкаф, откуда достал ветровку младшего брата и бомбер себе.
- Послушай, Мэль, - продолжал улыбаться Освальд, придавая себе и голосу как можно больше оживления. - Сейчас нам нужно уходить. Понимаешь, не многие поймут нам, наверное, вообще никто не поймет. Плевать на них! Речь не об этом. Уйдём отсюда, уедем из города и будем жить только для себя! Мэль, ты слышишь меня?
Он дёрнул брата за рукав, пытаясь связаться с затуманенным рассудком мальчишки, который смотрел сквозь зияющие смертью глаза. Мэль моргнул, после чего по заляпанным щекам пробежали быстрые дорожки слёз, но взгляд его протрезвел. И ужас вернулся вместе с рассудком.
- Освальд...
- Ты ведь слышал меня, так?
- Освальд, - Мэль хотел взглянуть а гостиную, но дверь оказалась заперта. Он глубоко вздохнул, смежив покрасневшие веки. - Освальд, да, конечно я слышал тебя. Только... Дай мне несколько минут, пожалуйста.
- Что? Мэль, у нас очень мало времени, понимаешь, очень мало.
Мэль активно закивал, незаметно выбираясь из хватки брата, походившая на клыки хищника, что далеко вонзил их в плоть жертвы.
- Пожалуйста, Освальд. Обещаю, я быстро.
Улыбка с лица Грея сошла, отдав место пугающей холодности, которая на некоторое время сковало движения Мэля. В комнатах вновь воцарилась угнетающая тишина, грозясь увести за собой очередную жизнь, что туманно обволакивала нутро мальчика.
- Да, хорошо. Я буду ждать тебя на улице. Поспеши, Мэль.
Сдавленного недавно айсбергом ужаса Мэля отпустило, что вызвало на его лице слабое подобие улыбки.
- Конечно, ты и не заметишь.
На улице свет горел только в нескольких соседних домах, на асфальт отбрасывались причудливые тени, сплетаясь между собой и порой совокупляясь, они казались для продрогшего подростка жуткими, чем тела и кровь внутри его, вскоре чужого дома. Ветер обволакивал отрешённое естество, проникая внутрь и стискивая органы и суставы так, что он еле стоял на ногах, используя винтовку в качестве трости.
Сквозь прозрачные ширмы облаков виднелись слабые блики звёзд и луны, которая освещала только правый бок.
Он в нетерпение взглянул на дом, где в гостиной и на втором этаже горел свет.
- Чего же он...
Выстрел, оглушивший Грея на долгие минуты, прозвучал столь внезапно, что все внутри сжалось до хруста, точно томилось все это время в тревожном предвкушении.
Он вбежал в дом, чуть ли не выломав двери, вход в гостиную оказался открытым, отчего Освальд тихо чертыхнулся, стиснув зубы до боли. На кроме мертвых родителей Грей никого не нашел, но сомнения не отошли на задний план, пустив свои корни в почву кровавого страха, что распространялся вокруг подростка.
Освальд по наитию неторопливыми шагами зашёл в кухню, борясь с металлическим обручем, сдавившие горло.
Винтовка с клацаньем упала на пол. Он пошатнулся, но тут прислонился одной стороной к стене, с замиранием сердца глядя на замызганную кровью кухонную мебель и мальчишку, лежащего под ней с простреленной головой, сквозь которой истекала алая жидкость, скатываясь по щеке, шее и плечу. Тонкие веки закрыли за собой изумрудные глаза, темные, запачканные местами кровью волосы закрывали за собой половину лица, на котором ничего кроме загнанной в саму смерть решительности и отчаяние. Щека мальчишки блестели под светом: он плакал громко и безнадежно, но его никто не слышал. Мертвые не слышат, а будь они живи - дали бы оплеуху, напутствуя закрыть рот.
Освальд упал перед братом, дрожащими и посиневшими руками он поднял пистолет, придав дуло к своей голове.
В комнате раздался приглушённый всхлип, после которого по лицу скатились крупные капли соленых слёз, он шмыгнул, простонав. Губы кривились, Освальд взял лицо брата в руки, аккуратно убирая пряди волос с лица, но перед глазами все плыло, а к горлу подкатывал тошнотворный ком, он силился ещё хоть разок глянуть на Мэля, чьи тонкие нити оборвались несколько минут назад, но испугавшись выбежал на улицу, где истошно закричал, надрывая глотку. Он сжимал волосы, покачивался на месте, кричал, выбросил пистолет, хотел было зайти обратно в дом, но повалился у порога, сжавшись в комочек. Внутри было страшно.
- Я не хочу так... Я не хочу так.
Люди выходили по мере криков подростка и когда для ошарашенных соседей все встало на свои места, они вызвали скорую и полицию, которые появились так скоро, что подросток, стоявший под верандой, с некоторым непониманием наблюдал за полицейскими, что в ту же секунду приказали сдаться, вытащив оружия.
Освальд смотрел на раут с детской наивностью, пытаясь разобраться, что здесь, в столь тихом квартале, забыли правоохранительные органы, которые грозились огнестрельным оружием. Но ведь и он держал в руках пистолет и винтовку, из-за которых не стало его семьи. Он тоже грозился и в конечном итоге нажал на курок, не побоявшись забрать чужие жизни, родных ему людей.
Освальд поднял руку вверх, спустился вниз по ступеням, не слыша, как вокруг него разносятся крики вперемешку с сиренами полицейских машин и скорой помощи. Он опустился на колени, заложив руки за голову, кровавые глаза видели лишь почерневшую траву, шины машин и асфальт. Не прошло и секунды, как его вжимали в землю, надевая наручники, что больно сжимали кисти. Вторая секунда и перед захлопнулась дверь автомобиля. Третья секунда он ехал в неизвестном направлении, ловя на себе полные презрения и ненависти взгляды, что прожигали на подростке глубокие воронки.
- Монстр, - послышалось над собой.
Жизнь в колонии фактически не отличалась от той, которую прожил Освальд в стенах дома. Есть, не выходить, работать, не перечить старшим - ты ведь не хочешь почувствовать рассекающий удар ремня по спине? - делить одну камеру, думать только о свободе, которая почему-то не даётся так легко, как другим.
"Почему же меня все так сторонятся?"
Они такие же как и он. Они тоже убили и загремели в воспитательную колонию для несовершеннолетних. Только вот здесь, среди убийц, его существование вопреки ожиданиям отдавало немало заметный контраст, из-за чего отчуждение сопутствовало с ним под ручку.
"Он странный", " чудак какой-то", " глаза к него жуткие, мерзость".
Только Освальд их не слышал, не видел, он шагал на периферии сознания и безумия, впереди простиралась мгла, а позади к шее тянулись кровавые руки, пытаясь придушить его. Он выполнял свою работу: метал, мыл, учил, читал, но не слышал и не понимал. Его сокамерник дельными умением хотя бы по сравнению с самим Освальдом совершенно не отличался. Он чудился всего, избегал раут грубых и резких подростков, которые не стеснялись своих пороков. Тощий, с осунувшимся лицом, глубокими черными глазами и темным "одуванчиком" на голове он непроизвольно представлял из себя жалкого, будто ушедшего на дно серой жизни человека, хотя было-то ему каких-то четырнадцать лет.
- Освальд, - его холодные, дрожащие пальцы коснулись плеча подростка так, точно притрагивались к кипятку.
Освальд убрал книгу в полку, посмотрев на сокамерника.
Он кивнул в знак внимания.
- Освальд, прости, что отвлекаю тебя. У меня только один вопрос, можно?
Снова кивок.
- Как думаешь, - он замялся, потупив взгляд, вновь подумал, стоит ли обсуждать подобное с Освальдом, но быстро вернулся к решению. - Страшней задушить себя, надев на голову пакет или... Или повесится? Как думаешь, Освальд?
Он смотрел на него безразличным взглядом и до сего момента знал, что сокамерник сумбурнее него, но отрешённый вид, бегающие глаза по зачахлой библиотеке, с целью не встретиться с ним, ввел подростка в заблуждение. Он знал, что Дидьен Марен поглощен в омуте суицида, так как последний не раз предпринимал попытки самоубийства перед Освальдом, читая, порой неправильно, стихи Аллана По и попутно прощаясь с ним. Но каждый раз неудачно, каждый раз все насмарку, и он возвращался с позором в камеру, кутаясь в тонкий плед, не произнося более ни слова.
- Я понятия не имею, - выдал Освальд, полностью повернувшись к подростку. - Я не знаю, что страшнее. Ты ценишь искусство, Дидьен?
Марен выпучил глаза, которые как всегда покрывала пелена слёз.
- Искусство?.. Да. Да, я ценю искусство.
Алые глаза зияли безграничной апатией, по отношению к собеседнику.
- Тогда оборви свою жизнь через повешение.
Он любил шнырять в одиночку по крупным зданиям, которые грозились обрушиться на головы самосудцев стоит ветру прибавить свою силу. Но они никогда не оставляли его, им постоянно что-то требовалось от него, и вскоре он нашел уединение - крыша трехэтажной тюрьмы, где кроме воронов не бывало никого.
Освальд прислонялся к периллам, опускал руки вниз и висел так час-другой, пока вокруг территории не раздавался громкий неприятный звон, напоминающий о комендантском часу. Прощавшись с затухающим солнцем, он спускался вниз, все такой же "странный" и "мерзкий".
Но в ноябрьский вечер на периллах, свесив ноги вниз восседал чужак, тонувший в лучах солнца, что изливали крепкую фигуру юноши. Он и не заметил пришельца, который в недоумении стоял за спиной. Однако Освальд решил взять пример с чужака: молча, без всяких предъявлений, он подошёл к краю крыши, глубоко насытив грудь холодным воздухом.
Юноша дернулся и обернулся к Освальду, который не придавал виду.
- Ты кто?
- Это мое место.
Широко раскрытые глаза осматривали лицо пришельца, с напускной важностью и бесстрастием который глядел в свободные лучи солнца. Но взглянув в глаза Освальда, что заполнялись янтарным отблеском зенита, на его лице расплылась такая теплая улыбка, что подросток невольно дернулся, обратив внимание на чужака.
- Я неделю назад оказался тут, - сказал брюнет, упёршись ногами о выступ и опустив перилла, за которые держался.
Он изобразил прыжок, но Освальд к величайшему своему удивлению схватился за руку чужака, притянув к себе. Однако все ещё улыбающиеся лицо ввело Грея в ступор и он в ту же секунду отпустил его.
- Выходит, ты ни чуть не странный, а наоборот... Проблема вся в том, что сумасшедшие считают тебя странным?
Освальд взглянул за плечо собеседника: солнце посылало сигнальные огни по небу, которых, к несчастью, никто не понимал.
- Я и мой брат здесь уже три месяца. А ты?
- Тоже.
Чужак вновь присел на перилла, закрыв глаза под пеленой ослепляющих лучей, он вскинул голову вверх.
Освальд облокотился на железные заграждения, чувствуя, как тепло пробирается под оранжевый комбинезон, согревая кожу до самых костей, которые точно растворялись в неге.
- Я все хотел спрыгнуть отсюда, но смотрю вниз и понимаю, обойдусь переломами, а я жуть как не люблю больницы. Они на сон нагоняют и скучно там. Не думаешь?
Освальд ничего не ответил, тот лишь свесил руки вниз, полностью расслабившись: сосед не казался подозрительным и он потерял свою бдительность.
- Мне надоело сидеть здесь. Даже если я выйду, нам с братом больше некуда идти. Мы... Я убил своего отца, а брат помог мне. Родственники теперь так и ждут нашей смерти, чтобы затем станцевать на наших могилах. Интересно, конечно, звучит, но я не хочу давится пылью, когда те будут прыгать надо мной.
Глубокие кровавые глаза не сводили своего холодного взгляда от чужака, который неизменно сидел, закрыв глаза, даже не боясь, что Освальд может скинуть его отсюда. Но Освальду это не нужно, по крайней мере, благодаря очередной жертвы свободы он не получит.
- Поэтому, - тем временем продолжал собеседник, - я хочу умереть здесь, чтобы никто из родственников не узнал, а брат - он глупый! - хочет сбежать.
Тут он раскрыл свои глаза, как-то угрожающе взглянув на Освальда, который при упоминании о побеге, словно ожил, встав в полный рост. Нет, Грей и представить не мог каким способом он выберется отсюда, как проживет свою, все ещё длинную жизнь. Не было никого, кто мог поддержать его, быть с ним до конца, закрыв глаза на оплошность, совершенную им в маске гнева и возмездия.
- Ты ведь никому не расскажешь?
Сидя у ворот, которые монотонным шумом раскрывались, открывая за собой внешний мир, из-за которого в груди все сжалось, Освальд безучастно наблюдал как на территорию колонии заезжают два грузовика, он вдруг заметил, как один из тюремщиков, обошел сзади дежурного, переметнувшись на улицу. Освальд осторожно встал со скамейки, не веря происходящему. " Глупый, что ли?" - твердил про себя Грей, незаметно пробираясь к выходу, дабы рассмотреть беглеца.
Но тут в окружении раздался громкий трезвон, фонари покраснели и в ту же секунду заработала сигнализация, которая вместе с окриками и ругательствами дежурных будоражило, заставляя замирать, будто статуя.
Подростков загнали в здание, не разрешая подходить к воротам, они затаскивали каждого в свою камеру, но Освальд успел шмыгнуть наверх, на крышу.
Стоя на краю трехэтажного здания, глаза его будто отображали, как огромный грузовик, шофер который по-видимому, куда-то опаздывал, сбил юношу, раскрасив дорогу и переднюю часть автомобиля едкой кровью. Беглец лежал под грузовиком так, что лицо его окровавленное и разбитое смотрело ввысь, где занимался закат, но уже не так красочно и тепло, как это было неделю назад. Теперь было холодно и страшно.
Через некоторое время его окружили люди и фигура исчезла с крыши, как и подросток за полицейскими.
- Ты нравишься мне, знаешь ли, - небрежно развалившись на кровати, выразился уже новый сокамерник.
Дидьен умер путем искусства. Освальд, вошедший после вечерней работы, остановился у порога, с поднятой головой смотря на кудри, что более не колыхались в душной камере; на ремень, который туго стягивал тонкую шейку француза. Он парил в воздухе, а Освальд всё ещё ступал по гнилой земле.
- Получилось-таки, - только и шепнул подросток, чуть улыбнувшись.
- Я видел, как ты расхерачил тому отбросу морду. Хах, молодец! Мне почему-то казалось, что ты отставишь все как есть, а нет.
Освальд уже лежал на койке, натянув одела до глаз, когда сокамерник, на груди которого висел бейджик с цифрами "53", пытался заразить своей разговорчивостью не пойми живого или мертвого товарища.
- Я здесь ненадолго. Так что не переживай.
Освальд всё молчал.
- Тебе не надоело просиживать здесь целыми днями? Сколько тебе сидеть? А сколько уже провалялся?
- Год. После восемнадцати меня переведут в Аризонскую тюрьму.
Голос мертвого собеседника послужил пятьдесят третьему бальзамом, отчего тот уселся на койке поудобней, расплывшись в довольной улыбке, в то время как Освальд не изменял своему безразличию, что зияла в его глазах.
- И ты смирился?
Подросток затаил дыхание.
Его жизнь превратится в замкнутый круг терзающих страданий: от самобичеваний, которые утопят его в своем вязком нутре, до общественной морали, какие он посмел нарушить, решив идти против людского течения.
Смирился ли он тем, что сгниет в скверных стенах тюрьмы, до этого наполняясь мыслями об одиночестве и покинутой души Мэля.
Ощущать, как вся жизнь убегает вперёд тебя с неизмеримой скоростью, не давая удержаться за поводья.
Пока перед нахмуренным взором растворялись картины мыслей и будущего существования, сокамерник победителя сел на кровать Освальда, нагнувшись над ним.
Подросток вздрогнул, когда увидел над собой пятьдесят третьего.
- Ты смирился? - задал вопрос таким тоном юноша, который по своему обыкновению невозможно проигнорировать.
Освальд скинул с себя одеяло и собеседник встал по примеру Грея, что высился над ним, стоя на кровати и угрожающим взглядом взирая на парня сквозь локоны волос.
- Не смирился.
Когда за дело брался кровожадный зверь, кому смерть и кровь нипочём, можно было считать, что ты её умрешь среди таких же гадких убийц, вроде себя.
И Мосса оправдал представления подростка, когда стоял перед ним, далёко от колонии, далёко от стенаний, далеко от суда. В компании Дани Бранта, - сокамерника - в окружение взрослых крепких, солидных мужчин чувство вины перед миром исчезало равно песку на берегу под разрушающей волной океана.
- Ты отвечаешь за него, Дани, - горделиво рассевшись за массивным столом, информировал Кобб, после того как пригубил стакан коньяка. - Один неверный шаг - я лично пристрелю его. Тебе понятно, новичок.
Освальд, по природе впечатлительный, не сводил глаз с Мосса, но толчок в плечо пробудил подростка и тот кивнул.
- Как его зовут, говоришь?
- Освальд Грей.
- Хм...
Освальд чувствовал на себе тяжёлые, пронизывающие взгляды мафиози, но не подавал виду, на лице его расплывалась широкая улыбка сумасшедшего, широко раскрытые рубиновые глаза низвергали огнём, который некоторые из людей ощущали, пока тот жгучими языками добирался до сознания.
- Вы только взгляните, - выкрикнул Мосса, после чего громко расхохотался.
Дани взглянул на напарника: широкая улыбка оказалась заразительной и парень сам улыбнулся.
- Знаешь, что, Освальд Грей, - посмеиваясь проговорил Мосса. - Отныне ты - Эринний, забудь обо всём, что с тобой произошло, забудь о своей прошлой жизни - ее больше нет. С этой минуты мы твоя семья, твоя опора и твоя смерть, при случае чего, заметь.
"Эринний..."
Но опорой, семьёй стал никто иной, как Маруяма Тетсуо, нет, Маруяма-сенсей, как любил его - пятидесяти трехлетнего мужчину, с железным нравом, но с доброй душой, крепким телом, но с мягким сердцем, которое так и не успело почернеть за время работы на мафиози - называть Эринний, когда они с японцем в очередной раз шли на общую операцию, тренировки. Именно Маруяма-сенсей увидел в подростке потенциал, взял его под свое крыло, обучив боям и управлению с катаной, которую Эринний хранил как зеницу ока.
- Они циничны и глупы. Не давай увязнуть себе вместе с ними, ты ещё молод и не понимаешь, в чем придется покрывать свои руки, - как-то сидя у камина, в темном залу проговорил Маруяма-сенсей, когда Эринний бесшумной тенью стоял за своим учителем, внимая каждому слову.
Бойни между Траволтой и Мосса за первенство и всемогущество в Нью-Йорке не видели конца, как и попытки полиции и оперативных служб пресечь всякие действия возрастающей силы в преступном мире. Но однажды Мосса и его людям удалось пробраться в лабораторию Траволты, где разбомбив и разрушив практически все здание, были застигнуты полицейскими, среди которых впоследствии оказался Диего Байрес, ослепительный в итоге из-за бешенства Дани и зарезанный Эриннием. В ту секунду парень ненавидел себя куда сильнее, нежели год назад, ему шел семнадцатый год, он терялся в крови и в безудержной силе, но тут он отступился.
Катану, вонзившая плоть любимого учителя, на тот раз слабо держали руки, когда по лезвию стекала кровь, а по лицу сенсея модно было прочитать отцовскую нежность и тёплую любовь, которая вмиг охватила юношу.
- Маруяма-сенсей... - шепнул Эринний, не в состоянии вынуть холодное оружие.
Мужчина возложил старческую руку на курчавые волосы ученика, слабыми движениями потрепав его по голове. Губы все растягивались в улыбке, сквозь которые тонкими струйками истекала алая, густая кровь.
Алые глаза впервые за два года наполнились горячими слезами, от мысли и сознания, что за спиной лежит уже мертвый Дани, что он обрывает ширму туманной жизни единственного любимого человека, только потому, что повелся на россказни продажного полицейского, Бобба Рибери, который уверил преданного мафиози в измене Маруямы-сенсея и Дани.
Когда тело учителя лежало перед ним, лицом вниз, Эринний стискивал в руках проклятую катану, скрипел зубами. По щекам текли слезы, а в груди нарастал истошный крик потери, который все же не вырвался наружу: он замуровал его картинами и мыслями, что были пропитаны учителем и Дани.
Мосса предал его: сев в машину и оставив подростка на месте преступления, где кишели люди Траволты и полицейские, он увез свой раут, предав Эринния.
Он был сумасшедшим, он "странный", потому место его было в забытой психиатрической клинике, где Шэмингвэй нашёл брошенную душой оболочку забитого Освальда Грея, которого более не существовало.
Мюррей насупил брови. Ветер разрывал листья, унося их собой в дальний мир, облака сгущались и на улице становилось темно и пусто.
Шэмингвэй щупал в кармане пальто серебряную серьгу, в виде перевёрнутого креста, от нее исходили флюиды, они распространялись по телу, унося психотерапевта в сладкую негу...
end