Снайпер в Диор

Поцелуй.

Страстный, сладкий, до головокружения.

Я давно не чувствовала такого, не в своей жизни снайпера, где каждый вдох и выдох — расчёт.

Лёгкая дымка скрывала лицо, но я знала, что это тот, кто не отпускает меня из своих объятий, кто закрепил меня за собой. Не важно, что его облик был скрыт, я почему-то доверяла ему. Мои губы не отвернулись, не убегали и не исчезали бесследно, а шли навстречу, растворяясь в его прикосновении. Единственное, что я смогла увидеть, были эти ледяные голубые глаза, словно черника в молоке, обещающие вечность и забвение. И этот поцелуй, казалось, длился целую жизнь, оставляя после себя привкус нежности и тайны, который хотелось бы ощущать снова и снова.

Рывок.

Реальность врезается в тело, как ледяной нож. Я вскакиваю с кровати, голова шатает, мир идёт рябью. Падаю лицом в холодный пол. Пульс бьёт так, что слышу его в зубах; каждый удар — как ломка внутри груди. Воздух режет. Я кашляю — сначала как от страха, потом как от боли: кашляю кровью. На ладонях — тёплая, липкая моя же кровь, и в ней не алые блики, а тёмные, словно разведённые чернила.

В комнате — лиловый налёт, будто кто-то разлил сумерки. Запах меди и чистящего средства; за окном месяц, вытянутый как грязный гвоздь. Боже, это, наверное, продолжалось бесконечно. Вокруг всё плыло, я видела лиловый свет, и вместо крови — цвет чернил. Разум задрожал, и я очнулась в ванной, упираясь руками об раковину. Я смотрела на себя уставшую, опустошённую, замученную всем этим пиздецом. Мой взгляд упал на плечо: чёрные вены, будто что-то небрежно разлитое расползлось по коже. Они тянулись прямо из центра плеча, где когда-то была дырень.

— А-а... — с мерзким отвращением и дрожанием в голосе простонала я, гладя плечо рукой. Эти вены были будто нарисованы сумасшедшим художником, который со всей ненавистью относился к своему творению.

Отвращение и страх идут рядом. Эти вены не подчиняются мне — они живут своей жизнью: пульсируют, расползаются, иногда будто втягивают свет. Я пытаюсь сдержаться, собрать мысли, выпрямиться, но нога подкашивается, и мир снова уходит вниз. Холод плитки пробирает до костей, и я слышу, как в ушах закапала тишина — тяжелая, плотная, будто кто-то закрыл за мной дверь в мир людей.

Я не контролирую это. Безвольность растёт как опухоль: руки не слушаются, слова застревают в горле, дыхание рвётся на куски. В памяти — эхо поцелуя и звук выстрела, смешанные в одну короткую сцену, которую я не в силах разделить. Пустота внутри — не просто отсутствие чувств, а пространство, из которого выкачали всё живое.

Я падаю. Опускаюсь обратно на холодный пол, и единственное, что остаётся — ощущение, что тело предало меня первым; дальше — только чёрные вены и тёмная тишина, где раньше жили ответы.

•

•

•

Во сне у меня всё еще есть дом. Там мама смеется, и этот звук чистый, как звон хрусталя, а отец пахнет дорогой, сладким табаком и уверенностью. Мы были по-настоящему, до боли счастливы — в те времена, когда мир казался огромной книгой с картинками, которую нам разрешили листать. Мы бежали от рутины в чужие города, ловили солнце на палубах и яхтах, кормили птиц на площадях, путешествовали.

Но через шесть лет в этой книге начали вырывать страницы.

Родители стали тенями. Одна работа на двоих, один шепот на двоих, одни секреты, от которых меня отгораживали, как от инфекции. Но я не была слепой. Я чувствовала, как в углах нашего дома скапливается липкая, душная тайна.

Всё закончилось в мой день рождения. Подарок, который не успели распаковать. Отец влетает во двор на чужой машине — помятой, грязной, пахнущей чужим страхом. Их голоса срывались, они не говорили — они хрипели, пытаясь запихать крик обратно в легкие:

— Собирай вещи! Только самое нужное, Бланш! Быстрее, умоляю, быстрее!

Я открывала рот, чтобы спросить, но тишина в ответ была такой тяжелой, что дрожали стекла. Мы не успели. Секунды посыпались, как битый пластик. В дверь не постучали. В дом ворвались...

в дом...

ворвали... сь...

люди...

без лиц.

Реальность ударила под дых.

Я прихожу в себя на полу. В ванной. Щеку нещадно жжет — это плитка, нагретая моим собственным лицом, возвращает мне моё же лихорадочное тепло. Я лежу на животе, и воздух кажется слишком густым, чтобы пропихнуть его в легкие. Пол не просто держит меня — он всасывает, прижимает с такой силой, будто я провинившаяся тень, которой запретили вставать.

Дышать... больно. Будто ребра превратились в старые прутья клетки.

Ладони дрожат. Это не просто тремор — это мелкая, изматывающая вибрация от запредельной усталости. Я медленно, до тошноты медленно упираюсь в холодный кафель, пытаясь оттолкнуться, как при отжимании. Локти гудят. Кости скрипят, как ненадежные леса заброшенной стройки, готовые рухнуть под весом моего истощенного тела.

Меня перекашивает. Голова тяжелая, как чугунное ядро, шея затекла так, что любая попытка пошевелиться отзывается вспышкой боли в позвоночнике. Я метаюсь взглядом из стороны в сторону, не поднимая лица. Сколько я здесь? Час? День?... Вечность?

Это белое, стерильное, пустое пространство вокруг... Оно не дает ответов. Оно просто смотрит. Идеальный, тихий ад для того, кто окончательно сошел с ума, так и не успев закричать.

Я вхожу в зал, и за панорамным окном снова ничего. Сплошная, вязкая пустота. Кажется, солнце в этом городе давно объявили вне закона — вместо него здесь правят вечные сумерки и туман, который липнет к стеклу, как грязная вата. Я уже забыла, какого цвета дневной свет. Мой мир теперь ограничен этим серым монохромом.

На столе, рядом с пистолетом — холодным, тяжелым и пугающе реальным — ютился телефон. Экран был влажным от конденсата моих ладоней. Я дважды коснулась стекла указательным пальцем. Вспыхнувший свет резанул по глазам, выплеснув каскад уведомлений. Среди них — пропущенные от Арси. Снова и снова.

— Блять... — сорвалось с губ. Это был не крик, а выдох, лишенный всяких сил.

Свободной рукой я стерла холодную испарину со лба, чувствуя, как кожа горит под ледяными пальцами. На часах 01:42. Глухое время. Время мертвецов и тех, кто боится ими стать. Я отшвырнула телефон на диван, даже не глядя, приземлится он на подушки или рухнет на пол. Мне было плевать.

Я закрыла лицо ладонями. Одна. В центре этой новой, стерильно-холодной квартиры. Ощущение черных вен на плече и бедре было почти физическим — я чувствовала, как этот чернильный яд пульсирует под кожей, переписывая мою анатомию.

— Бланш, тише, — прошептала я в пустоту, и мой голос показался мне чужим. — Ты найдешь его. Ты найдешь антидот.

Эта фраза стала моей ежедневной мантрой, молитвой без бога.

Французское государство хранило молчание, и, честно говоря, слава богу. Лишнее внимание сверху сейчас было бы равносильно смертному приговору. Дюваль в Китае. Говорят, он задержится там еще на месяц. Или на два. Его планы текучи, как ртуть, и столь же ядовиты.

За то время, что я работала на него, я успела выучить его почерк. Дюваль не просто убивал — он превращал насилие в перформанс. Он обожал украшать улицы города человеческими внутренностями, превращая серый асфальт в кровавое полотно, и всегда оставлял свой финальный штрих — изысканную черную розу. Его автограф. И эту «высокую работу» выполняли его люди.

Я и есть его человек. Его хороший инструмент.

Жесткое осознание того, что меня могут пустить в расход в любую секунду, больше не вызывало страха. Страх выжгли еще на подготовке. Нас заставляли часами изучать расчлененные тела, вникать в детали следственных действий, и тут же, без перерыва, заучивать тонкости макроэкономики, международные отношения и психологию влияния. Это было в мои шестнадцать. Из нас ковали элиту. Универсальных солдат в дорогих костюмах.

И даже если сейчас во мне нет того физического чипа, который контролировал каждый мой вдох, у меня остался другой. Тот, что вшит в память. И от него меня не спасет ничто — разве что Альцгеймер или пуля в висок.

С этой памятью я и уйду. И, судя по тому, как горят черные вены на моем бедре, уйду я скоро.

———————

— Central Park Tower 225 West 57th Street, please, — сказала я таксисту.

Такси. Салон автомобиля обволакивал меня искусственной кожей и мягкостью, но в этой тишине я ощущала себя как бомба с часовым механизмом. Под кожей, словно высоковольтные провода, пульсировали и гудели вены. Я буквально слышала этот звук — монотонный, электрический треск собственного тела. Дурдом.

Нью-Йорк за окном задыхался в неоне. Город горел яростным светом свистящих билбордов и уличных фонарей, превращая асфальт в зеркало. Таксист, лениво переключающий радиостанции, даже не подозревал, что в полуметре от него сидит хищник. Снайпер с гигантским послужным списком и руками, которые знают о смерти всё.

Кожаная портупея на моем бедре привычно сдавливала мышцы под короткими шортами. Там, в чехлах, ждали своего часа два изогнутых когтя — керамбиты. Рядом, в кобуре, спал заряженный ствол, готовый выплюнуть свинец по первому щелчку. Но сейчас меня вела не жажда крови, а жажда жизни. Мне нужен был антидот. Или голова того, кто знает, где его искать.

Я смотрела, как мимо пролетают огни Таймс-сквер, и думала о Дювале. Когда он вернется, начнется настоящая мясорубка. Его задания всегда были на грани безумия, но я привыкла к ним.

Странно... Раньше я была «чистильщиком» на дистанции. Одно дело — ловить ветер, высчитывать поправки и нажимать на спуск, находясь в полутора километрах от цели. Это математика. Совсем другое — убивать вручную. Чувствовать, как ломаются кости, и видеть, как под твои собственные ногти забивается чужая, еще теплая кровь. Это анатомия.

Раньше эта мысль вызывала у меня приступ тошноты. Но сейчас... Отвращение исчезло, словно его выжгло тем составом, что течет по моим венам. Теперь мне самой стало чертовски интересно: каково это — почувствовать их последний вздох не через линзу прицела, а кончиками пальцев?

V-7 менял меня. И, кажется, мне это начинало нравиться, но в своей мере.

*

Я шагнула в лифт. Мой палец вдавил кнопку последнего этажа — 98-й. Цифры на табло замигали, обещая высоту. Прежде чем навсегда исчезнуть из той квартиры в ту ночь, я выпотрошила её взглядом: каждый угол, каждую тень в коридоре и лифтовом холле. Профессиональная деформация — не оставлять хвостов.

Двери начали сходиться, но за мгновение до щелчка между ними вклинилась мужская ладонь. Створки послушно разошлись. Я инстинктивно отступила вглубь кабины, не глядя на вошедшего, так как я еду на самый последний этаж. Лифт — слишком гигантская клетка для двоих, особенно когда ты на пути к самому верху.

Я подняла взгляд. Какой-то парень. Светлые волосы, идеально выглаженная белая рубашка — из тех, что выглядят чертовски дорого. У отца таких было полно. Я краем глаза следила за его рукой, ожидая, какой этаж он выберет. Но его указательный палец замер в паре сантиметров от панели, так и не коснувшись кнопок.

«Ему нужно на тот же этаж, что и мне?»

Он медленно оглянулся на меня через плечо, чуть опустив подбородок. Темные очки слегка сползли на переносицу, открывая вид на холодные, как сталь, серые глаза. Он лишь коротко ухмыльнулся, не произнеся ни слова, и принялся что-то быстро печатать в телефоне.

«Странный тип», — пронеслось в голове.

— Heading to a friend's? (К друзьям едешь?) — бросил он, не отрываясь от экрана. Я видела только его спину, слышала только голос. Чистый американский английский с легкой хрипотцой.

— Excuse me? (Простите?) — ответила я, включив режим легкой растерянности.

— Maybe to see your boyfriend? (Может, к парню?)

Я нахмурилась. Что за допрос? Здесь, в Штатах, реально принято вот так бесцеремонно лезть в чужое пространство? Может, для них это и норма, обычный small talk, но для меня это — угроза моей безопасности.

— What's with the sudden curiosity? (Откуда такой внезапный интерес?) — я сложила руки на груди, давая понять, что разговор мне не приятен.

— I haven't seen you around before, (Я раньше тебя здесь не видел,) — в его голосе прорезалась жесткость. Он наконец поднял голову. Плечи расправились, спина выпрямилась — он внезапно стал казаться намного больше, заполняя собой всё пространство лифта.

Боже... Я мысленно выругалась на своем родном языке, откинув голову назад от легкой усталости. Паранойя или проверка? Нужно было быстро выходить из ситуации.

— I'm actually in the market for an apartment, (Вообще-то, я присматриваю здесь квартиру,) — отрезала я, глядя ему прямо в затылок. — You might want to play nice with your potential future neighbor. (На твоем месте я бы вела себя поприветливее с потенциальной будущей соседкой.)

Благо, я не зря перед выходом просматривала объявления о продаже недвижимости в этом небоскребе. Мне это пригодилось.

— Well, "potential" is the keyword there, isn't it? (Ну, "потенциальная" — это здесь ключевое слово, не так ли?) — он явно ухмылялся, я поняла это по едва заметному изменению интонации.

Он явно был горд собой. А я лишь смотрела на его отражение в стальной двери, чувствуя, как внутри закипает то, что я так долго пыталась подавить.

Фигура, стоявшая в центре лифта, наконец пришла в движение. Блондин медленно, почти лениво, протянул руку к панели управления. Я не сводила глаз с его указательного пальца. Профессиональная привычка — анализировать каждое движение. Судя по расположению кнопок на этой сенсорной сетке, его палец лег где-то в районе восьмого десятка. Мой мозг автоматически очертил сектор поиска: от шестьдесят пятого до восемьдесят пятого этажа.

К чему тогда был весь этот изматывающий мини-допрос? Неужели ему действительно не плевать, кто я и что забыла в этом стальном склепе на высоте птичьего полета? Или это была просто попытка сбить меня с толку перед тем, как начнется самое интересное?

Прошло около полутора минут с тех пор, как он перешагнул порог кабины. Спустя двадцать секунд после нажатия кнопки, огромный «Otis» начал сбрасывать скорость. Мягкое, едва ощутимое торможение, от которого внутренности на мгновение подкатили к горлу.

— Good luck with the apartment, neighbor. (Удачи с квартирой, соседка.) — бросил он через плечо, не оборачиваясь.

Голос прозвучал как приговор, в котором сквозила скрытая издевка. Двери разошлись. Семьдесят второй этаж. Он вышел уверенной, хищной походкой человека, который точно знает, что находится за следующим поворотом.

Створки захлопнулись с тяжелым магнитным щелчком, и я снова осталась один на один с гудением лифта и собственной паранойей. В глянцевой поверхности дверей я увидела свое отражение. Руки скрещены на груди, спина плотно прижата к задней стенке — поза обороны, которую я так и не смогла подавить.

Мои волосы, собранные в тугой узел и заколотые острой янтарной шпажкой, начали рассыпаться — несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Выглядело слишком женственно, почти беззащитно. Обманчиво. Под безразмерным черным худи скрывалось всё моё «приданое»: два керамбита на бедре и ствол, рукоять которого приятно холодила кожу через ткань шорт.

Я чувствовала, как внутри всё натягивается. V-7 требовал антидота. Меланин в моем левом глазу уже начал разрушаться, но я пока не давала себе возможности заглянуть в эту бездну. Рано. Сначала — дело.

Цифры на табло возобновили свой бег.

80...

85...

90...

Я поправила кобуру. На 98-м этаже меня ждала либо жизнь, либо очень зрелищная смерть. Ну, или антидот.

Я выхожу из кабины лифта медленно, не торопясь. Куда мне спешить, верно? Передо мной — длинные, бесконечно длинные и широкие коридоры. Стены поглощали звук моих шагов, а квартиры были расположены с гигантским расстоянием друг от друга — здесь платили за тишину и отсутствие соседей. Я повернула направо и шла, и шла, и шла до самого конца. Там, как мне подсказала выуженная из сети планировка, находилась одна из самых больших квартир в здании. Всего двадцать таких на весь небоскреб. Двадцать крепостей.

Я остановилась у двери. Из кармана достала «железную таблетку» — матовый диск размером с монету. Я приклеила её прямо на стену, в паре сантиметров от сенсорной панели замка. Из центра таблетки тут же развернулся цифровой экран: потрогать его нельзя, это плотная голограмма, но по ней можно печатать. Хорошие технологии. Дорогие.

Таблетка начала «простукивать» замок ультразвуком. На экране я видела квартиру в разрезе — длинными инфракрасными лучами прибор сканировал пространство за дверью на наличие тепловых сигнатур.

— Так... — прошептала я под нос.

Экран показывал холодные синие тона. Никаких красных пятен. Квартира была пуста.

Я начала взлом. Пальцы порхали по голограмме, перехватывая сигнал между сервером безопасности и магнитным приводом двери. Никаких искр, никакого скрежета. Только тихий, едва слышный «вздох» гидравлики, когда замок счел мой код родным. Сирена промолчала.

Я проникла внутрь. Не разуваясь — профессионалы не оставляют лишних секунд на случай отхода. Гигантские панорамные окна встретили меня почти сразу. Все было как в тот день, когда я видела это место на снимках, но теперь здесь царила хирургическая чистота. Я проходила вглубь, осматривая каждый угол. Я должна видеть всё.

Мои ноги завели меня в комнату, где когда-то очнулась я. Я посмотрела на пустую стену, где раньше висело большое зеркало. В памяти всплыл звук: звон сотен осколков, когда я швырнула в него икону. Со вздохом я падаю на кровать. Нет, я буквально рушусь на нее с облегчением. Руки раскинуты, ноги свисают, янтарная шпажка в волосах больно упирается в затылок. Я смотрю на потолок, на полки и...

— А? — я приподняла голову.

Под полками был едва заметный зазор. Какой-то механизм. Я не про гвозди или крепления, я про то, что полка скрывала за собой. Встаю рывком и на коленях ползу по постели к стене. Тяну руку к механизму. Под ним оказались тонкие, длинные иглы. Чистые. Стерильные. Что это и зачем?

Вдруг я услышала слабый шорох в глубине квартиры. Моментально скатилась с кровати и прислонилась к стене, кожей ощущая её холодную надежность. Аккуратно достала пистолет. Стволом вверх, прижала сталь к губам, утаив дыхание. Молниеносный выдох — и я вылетаю из-за угла в гостиную, держа периметр на прицеле. Руки — монолит, глаза — сканеры.

Пусто. Таблетка не могла ошибиться, так ведь? Или V-7 уже начал выжигать мой мозг ложными звуками?

Я опустила пистолет. Из стойки убийцы превратилась в обычного человека. За окном пролетел самолет, его двигатели взревели так громко, что задрожали стекла.

— Надо бы тоже слетать... отдохнуть, — выдохнула я, нервно стуча ногой по паркету. Пистолет болтался в руке, как бесполезная книжка.

Я пошла на кухню. Проверка полок, техники... В пылесосе, встроенном в стену, был спрятан запасной ствол. Оригинально. Значит, незнакомец ждал нападения в любой момент. Полтора часа обыска не дали ничего, кроме оружия и потайных отсеков. Кто он? Наемник? Чистильщик? Чем они управляют в этом городе?

Я стояла перед окном, глядя на ночной Нью-Йорк, когда всё вокруг начало трястись. Нет, не здание. Трясло меня и мой разум.

— Ах... черт! Нет... — прошипела я сквозь зубы, сползая по стене.

Руки заколотило, будто по венам пустили переменный ток. Я судорожно опустилась на пол, до боли сжимая пальцами свои вески.

Дикая боль. Каждая секунда — новый удар. Это то, чего США желали своей армии? Сделать нацию могущественной через этот ад?

Я встала, шатаясь, как после прямого попадания в голову. Дошла до кухни, вцепилась в барную стойку. Она стала моей единственной опорой. Я давилась слюной и воздухом, голова сама собой дергалась вправо, шею сводило судорогой.

Отпустило. Резко. Тишина, если не считать навязчивого звона в ушах.

— Фух... ха... — я вытерла пот со лба.

Мои руки медленно скользнули по глянцевой поверхности стойки, раздвинулись в стороны. Я закрыла глаза, пытаясь просто дышать.

— Who are you working for? (На кого ты работаешь?)

Резко, прямо у самого уха, из-за спины раздался мужской голос. Я не успела даже дернуться.

— You're not getting out of this. (Ты не выберешься.) — строго отрезал он.

Он встал в ту же позу, что и я, но его тело было как литая сталь. Он заковал меня, накрыв мои ладони своими, придавливая их к стойке. Своими ногами он раздвинул мои еще шире, блокируя любую возможность для маневра или удара назад. До боли. Неприятно. Жестко.

— Well? I'm waiting. (Ну? Я жду.)

Мурашки пробежали по коже. Как? Как я его не заметила?! Неужели таблетка подвела? Или он зашел, пока меня ломало на полу?

Боже.

Я в полной жопе.

•