Путь шести элементов:война рыцарей-ангелов

(данная глава является предысторией Билла и Уилла)

Тишина в доме Гроунингов была особенной. Не пустой, а густой, как сироп, пропитанная невысказанным. Роршах Гроунинг возвращался с работы ровно в семь, его шаги отмеряли ритм вечера – тяжелый, неумолимый. Лидия встречала его ужином, который пахло теплом и заботой, но никогда – страстью или радостью. Их брак был тщательно выстроенной конструкцией из вежливости и рутины, где любовь, если она и была когда-то, давно превратилась в привычку, спрятанную глубоко под слоями взаимных уступок и молчаливого разочарования.

Но для двух восьмилетних мальчишек, носивших одинаковые футболки и неразлучных как сиамские близнецы, этот дом был целым миром. Миром, где папа мог показать редкую, скупую улыбку, одобряя собранный Лего-замок, а мама обнимала так тепло, что казалось, все проблемы растворяются в аромате её духов и свежеиспеченного печенья. Билл и Уилл были солнцем, вокруг которого, пусть и по холодным, предсказуемым орбитам, вращались их родители. Они любили сыновей. Это было единственной неоспоримой истиной в доме.

Билл, даже в восемь, был маленьким ураганом. Энергия била из него ключом. Он затевал игры, втягивал застенчивого Уилла в свои авантюры во дворе, громко смеялся, спорил с отцом за обеденным столом о правилах футбола, его глаза – яркие, как летнее небо – горели азартом жизни. Он был щитом и мечом их маленького братского царства, всегда первым бросался на защиту Уилла от школьных задир, пусть и сам часто провоцировал стычки. Уилл же был его тихой гаванью. Мальчик с глазами цвета морской глубины предпочитал книги шумным играм, мог часами рисовать причудливых существ или сочинять в уме истории. Он цеплялся за Билла, как за скалу, чувствуя себя в полной безопасности только рядом с этим неугомонным, вечно уверенным в себе близнецом. Билл был его солнцем, его якорем. И Билл, в свою очередь, чувствовал эту зависимость, эту тихую веру Уилла в него, и это наполняло его гордостью и странной, неосознанной еще ответственностью. Он должен был быть сильным. Для Уилла.

Тот роковой вечер начинался как обычно. Ужин. Тихий разговор о школе. Роршах что-то строго заметил о небрежно сложенной Биллом куртке. Билл, как всегда, парировал шуткой, чуть дерзкой, но без злобы. Лидия попыталась сгладить, как всегда. Но что-то в воздухе висело иначе. Напряжение, обычно приглушенное, сегодня было острее, как натянутая струна.

– Роршах, я говорила, что сегодня родительское собрание у Уилла, – голос Лидии звучал устало. – Ты обещал быть.

– Работа, Лидия. Ты знаешь, как сейчас на проекте. – Роршах даже не поднял глаз от тарелки. Его тон был ровным, ледяным.

– Ты всегда на работе! – В голосе Лидии дрогнуло что-то давно копившееся. – Уилл ждал. Он так надеялся, что ты придешь, посмотришь его рисунки для конкурса! Он занял первое место, а тебя даже не было!

Уилл съежился на стуле, его глаза испуганно метнулись от матери к отцу, потом к Биллу. Билл нахмурился, почувствовав, как знакомый комок несправедливости подкатывает к горлу. Папа опять подвел Уилла.

– Рисунки? – Роршах наконец посмотрел на жену. В его взгляде не было ни тепла, ни интереса, только холодная оценка. – Это, конечно, мило, Лидия. Но в жизни пригодятся более практичные навыки. Уиллу нужно учиться быть увереннее, а не прятаться за карандашами. В отличие от Билла, который хоть и сорванец, но знает, чего хочет.

Удар пришелся не только по Уиллу, который покраснел до корней волос, опустив голову так низко, что челка упала на глаза. Он пришелся и по Биллу. Папа снова сравнивал. И снова ставил его выше Уилла. Это было невыносимо. Билл ненавидел, когда Уилла обижали. Даже папа не имел права!

– Пап, Уилл круто рисует! – выпалил Билл, вскочив. – Его рисунки висят в школе! Все говорят! А ты даже не пришел посмотреть!

– Садись, Уильям, – Роршах назвал его полным именем, что всегда было плохим знаком. Его голос понизился, стал опасным. – И не учи меня, что важно, а что нет. Твоя мать слишком много носится с вашими «успехами», забывая о дисциплине и реальных целях.

– Носится? – Лидия встала. Её лицо, обычно мягкое, исказила обида и гнев. – Я забочусь о своих детях, Роршах! В отличие от тебя, который видит в них только продолжение своих амбиций! Ты даже не знаешь, какой цвет глаз у Уилла – его любимый!

– Это не имеет значения! – Роршах тоже поднялся, его стул с грохотом отъехал назад. – Ты душишь их своей сюсюкающей «заботой»! Билл растет нахалом, потому что ты потакаешь его выходкам, а Уилл – тряпкой, потому что ты не даешь ему ни шагу ступить без твоей руки!

– Они дети! – закричала Лидия, и в её голосе сорвалась слеза. – Им нужна любовь, а не твои ледяные нотации и вечное недовольство! Ты просто... ты просто не способен любить! Ни меня, ни их!

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Братья замерли, словно окаменев. Уилл схватился за руку Билла так сильно, что пальцы побелели. Его глаза были огромными, полными ужаса и слез, которые вот-вот хлынут. Билл чувствовал, как дрожь идет по его собственному телу, но он сжал зубы. Кто-то должен был быть сильным. Для Уилла. Он впился взглядом в отца, ожидая взрыва.

Роршах Гроунинг стоял очень прямо. Его лицо было каменной маской, только в глазах бушевала буря – обида, ярость, и что-то еще, глубоко запрятанное, похожее на боль. Он медленно обвел взглядом кухню – жену, застывшую в позе защиты, двух перепуганных сыновей, цепляющихся друг за друга.

– Способен ли я любить? – Его голос был тихим, но каждое слово падало как ледяная глыба. – Возможно, ты права, Лидия. Возможно, я действительно не умею. Или... или то, что я считал любовью, было лишь долгом. Долгом, который стал невыносим. – Он сделал паузу, и воздух сгустился до предела. – Я ухожу.

Слова повисли в воздухе. Ни крика, ни слез. Просто констатация. Приговор.

– Что? – выдохнула Лидия, её лицо побелело.

– Я сказал: я ухожу. Сегодня. Навсегда. – Роршах не смотрел на сыновей. Его взгляд был устремлен куда-то в пустоту за окном, в наступающие сумерки. – Этот дом... эта жизнь... это была ошибка. Огромная ошибка. Я задыхаюсь здесь.

Он развернулся и вышел из кухни. Его шаги, тяжелые и решительные, затихли в прихожей, потом раздался звук открывающегося и захлопывающегося шкафа, звяканье ключей.

Уилл не выдержал. Тихий, сдавленный всхлип вырвался у него, а потом полились слезы – беззвучные, отчаянные. Он прижался лбом к плечу Билла, его худенькое тело сотрясали рыдания. Билл обнял его, прижал к себе, чувствуя, как его собственная грудь разрывается от непонимания и жгучей обиды. Он смотрел на дверь, в которую исчез отец, а потом на мать. Лидия стояла, опершись руками о стол, её плечи тряслись. Она плакала беззвучно, её слезы капали на деревянную столешницу. В её глазах был не просто шок или горе. Было опустошение. Крушение всего, на чем держался её хрупкий мир.

Билл почувствовал, как внутри него что-то ломается. Мир, такой понятный и безопасный час назад, рассыпался на осколки. И самый страшный осколок – это Уилл, дрожащий и плачущий в его объятиях. Он крепче сжал брата. Я не позволю тебе упасть, – пронеслось в его голове, еще смутное, но уже невероятно сильное чувство. Я буду рядом. Всегда.

Последующие недели стали серым водоворотом тягостных разговоров за закрытыми дверями, визитов к каким-то серьезным людям в костюмах (адвокатам, как шептались взрослые), и бесконечного ощущения нестабильности. Дом опустел без тяжелых шагов отца, но его отсутствие витало в каждом углу, как призрак. Лидия пыталась сохранить видимость нормальности – будила мальчиков в школу, готовила завтраки, спрашивала про уроки. Но её глаза были потухшими, движения – механическими. Она была где-то очень далеко, в лабиринте собственной боли и растерянности.

Билл стал тише. Его обычная буйная энергия куда-то ушла, сменившись настороженностью. Он постоянно следил за Уиллом. Если Уилл надолго замыкался в себе, глядя в окно, Билл подсаживался, начинал что-то болтать, показывать смешные картинки на телефоне, толкать плечом – лишь бы брат отвлекся, лишь бы не плакал. Он стал будильником Уилла (тот теперь часто просыпал), напоминал про домашку, защищал еще яростнее в школе, если кто-то посмел бросить косой взгляд в сторону тихого близнеца. Он стал его тенью и щитом одновременно.

Уилл же цеплялся за Билла как за спасательный круг. Его природная мечтательность сменилась тревожной бдительностью. Он ловил каждый взгляд Билла, каждое слово, словно боялся, что и брат может исчезнуть. Его рисунки стали мрачнее – темные замки, штормовые моря, одинокие фигурки на обрывах. Он реже улыбался, а если улыбался, то это была тень прежней улыбки, натянутая и неуверенная. Но рядом с Биллом он дышал чуть свободнее. Билл был его солнцем в этом внезапно наступившем сумраке.

Однажды вечером, через пару месяцев после ухода отца, они сидели в комнате, которую теперь делили вдвоем (отцовский кабинет стоял запертым). Билл пытался собрать сложный конструктор, Уилл читал книгу, но взгляд его блуждал по страницам.

– Билл? – тихо спросил Уилл, не поднимая глаз от книги.

– М-м? – Билл отвлекся от детали.

– А папа... он нас больше не любит? – Голос Уилла был таким тихим, таким хрупким, что Биллу сжалось сердце.

Билл отложил деталь. Он подошел к кровати Уилла и сел рядом.

– Не знаю, Уилл, – честно ответил он. Честность казалась сейчас важнее ложных утешений. – Может, любит, но как-то... по-своему. Криво. Не так, как надо. – Он нашел руку брата и сжал её. – Но это его проблемы. Не наши. У нас есть мама. И... и у нас есть друг у друга. Мы – команда. Близнецы. Навсегда. Он нас не сломает.

Уилл посмотрел на него. В его глазах, все еще печальных, мелькнул огонек надежды, зажженный уверенностью Билла.

– Навсегда? – переспросил он, цепляясь за слово.

– Абсолютно! – Билл улыбнулся своей самой обезоруживающей, лихой улыбкой, стараясь заглушить собственную неуверенность. – Кто, если не мы? Мы – Гроунинги. Двое против всего мира!

Уилл слабо улыбнулся в ответ и прижался плечом к Биллу. Это был маленький островок тепла в холодном море их новой реальности. Билл чувствовал тяжесть на своих детских плечах – тяжесть ответственности за брата, за его хрупкое спокойствие. Он должен был быть сильным. Он будет сильным. Для Уилла.

Развод оформили быстро и без лишнего шума. Как будто стирали ошибку. Роршах переехал в квартиру в центре города. Встречи с сыновьями были строго регламентированы судом: каждую вторую субботу. Эти субботы превратились в испытание. Квартира отца была стерильно чистой, холодной, пахло новыми вещами и одиночеством. Роршах спрашивал об успехах в школе, о спорте (особенно о Билле), давал деньги на карманные расходы, но между ними висела невидимая стена. Он не знал, как разговаривать с сыновьями, особенно с Уиллом, который молчал, как рыба, цепляясь за руку Билла. Билл же отвечал односложно, его обычная дерзость сменилась холодной вежливостью. Он чувствовал себя предателем, просто находясь здесь, в этом чужом месте, в то время как мама оставалась одна в их опустевшем доме. Он видел, как Уилл страдает после этих встреч, как долго потом молчит.

А потом появилась она. Мия. На одной из их субботних встреч. Элегантная, улыбчивая, пахнущая дорогими духами. Роршах представил её как «друга». Но взгляд, которым они обменялись с отцом, был слишком знакомым Биллу. Он видел такие взгляды в фильмах. Уилл съежился, как будто его ударили. Билл почувствовал, как по спине пробежали мурашки от гнева и отвращения. Это было слишком скоро. Слишком больно. Для мамы. Для них.

– Привет, мальчики! – Мия засияла им улыбкой, слишком яркой, слишком натянутой. – Какой Билл статный! А Уилл – такой задумчивый! Роршах так много о вас рассказывал!

Она пыталась заговорить, расспрашивала о школе, о хобби. Уилл прятал глаза, бормоча односложные ответы. Билл вежливо улыбался сквозь стиснутые зубы, чувствуя фальшь, исходящую от неё волнами. Она была доступна? Да. Готова обсуждать что угодно? Конечно. Но её интерес был поверхностным, как глянец журнала. Она не видела боли в глазах Уилла, не чувствовала льда в вежливости Билла. Она пыталась купить их расположение маленькими подарками – новейшей игровой приставкой Биллу (которую он взял с холодным «спасибо» и больше не притрагивался к ней) и дорогим набором художника Уиллу (который так и остался нераспакованным). Это было не то. Это было не тепло маминых объятий, не её настоящее, пусть и запоздалое, внимание. Это была подделка. Красивая, но пустая.

– Она пытается, – сказал однажды Уилл, глядя на нетронутый набор красок. Его голос был плоским.

– Пытается заменить, – отрезал Билл, глядя в окно их комнаты. Он видел отражение Уилла – хрупкое, потерянное. – Но она не мама. И никогда не будет.

Уилл кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Билл понял его. Они были на одной волне. Всегда. Мия была удобным собеседником, но цепь, связывающая их с матерью, пусть и растянутая, истерзанная, все еще держалась. И цепь между ними, братьями, стала крепче стали. Цепью необходимости. Цепью выживания.

А потом грянул гром с другой стороны. Лидия объявила, что выходит замуж. За Скотта Сентона. Успешного, уверенного в себе бизнесмена, с которым она познакомилась на курсах керамики (её новая попытка найти себя).

Скотт был полной противоположностью Роршаху. Громкий, общительный, с широкой улыбкой и привычкой хлопать всех по плечу. Он заполнял собой все пространство. Билла он поначалу даже заинтриговал – этот мужчина излучал какую-то неистощимую энергию, которой так не хватало в их доме после ухода отца. Скотт приносил пиццу по пятницам, пытался разговаривать с мальчиками о спорте, музыке, водил их в кино.

Но очень скоро Билл почувствовал подвох. Скотт был авторитарен. Его слово было законом. Он не спрашивал, он информировал. Он переставил мебель в гостиной («Так лучше, солнышко, поверь мне!» – сказал он Лидии, которая беспомощно улыбалась). Он купил новый огромный телевизор («Ваш старый – просто древность!»). Он начал давать Биллу советы, как «настоящему мужчине» вести себя в школе, как общаться с девчонками, какую выбрать секцию – советы, которые звучали как приказы. И он смотрел на Билла оценивающе, как будто измерял его по каким-то своим, неясным критериям. В его похвале («Неплохо сыграл, парень!») Билл слышал неискренность, а в замечаниях («Эх, вот тут ты протупил, надо было жестче!») – скрытое пренебрежение.

С Уиллом Скотт был вежлив, но отстранен. Он не знал, что с ним делать. «Тихий ты у нас», – говорил он, и в его голосе слышалось легкое недоумение. Он пытался вовлечь Уилла в свои «мужские» разговоры с Биллом, но Уилл молчал или односложно отвечал, прячась за спиной брата. Скотт быстро махнул на него рукой, сосредоточив внимание на Билле, как на более «перспективном» и понятном объекте.

И Билл ловил себя на странных чувствах. Иногда ему нравилась эта новая энергия в доме, это ощущение, что кто-то сильный взял бразды правления. Но чаще он чувствовал раздражение. Кто он такой, этот Скотт, чтобы указывать ему? Переделывать их дом? Смотреть свысока на Уилла? И самое главное – забирать у него маму? Лидия светилась рядом со Скоттом. Она смеялась громче, больше времени уделяла своей внешности. И Билл видел, как она смотрит на Скотта – с обожанием, с надеждой. Как когда-то, может быть, смотрела на их отца. И это злило Билла. Злило иррационально, но сильно. Почему она так быстро забыла? Почему позволила этому чужому человеку влезть в их жизнь? В его жизнь?

Он не показывал этого. Он был вежлив. Он называл Скотта по имени. Он даже играл с ним в баскетбол во дворе. Но внутри копилось напряжение, противоречивое чувство – потребность в мужском одобрении и яростное сопротивление этому самому одобрению, исходящему от человека, который не был его отцом и никогда им не станет. Скотт Сентон был сложной головоломкой, кусочки которой – уважение, раздражение, ревность – никуда не складывались в целую картину.

Свадьба Лидии и Скотта была скромной, в мэрии. Билл и Уилл стояли рядом с матерью в новых, неудобных костюмах. Билл держался прямо, стараясь выглядеть взрослым и сдержанным. Уилл бледный, почти прозрачный, сжимал руку Билла так, что кости хрустели. Когда Скотт поцеловал Лидию, Билл отвел взгляд. Он увидел слезу, скатившуюся по щеке Уилла, и сжал его руку в ответ. Крепче. Сильнее.

Новая жизнь в доме Сентонов (теперь их фамилии остались лишь в школьных журналах) началась с переезда в большой, светлый, слишком новый дом Скотта. У братьев была общая просторная комната. Но она казалась чужой. Здесь не было их старых постеров, знакомых трещин на потолке, куда они гадали, упадет ли паук. Здесь пахло краской и чужим запахом.

Билл оглядывал комнату, потом посмотрел на Уилла, который стоял посреди коробок, потерянный и напуганный.

– Ладно, Капитошка, – Билл с усилием выдавил шутливый тон, используя обидное прозвище, которое звучало сейчас почти как ласковое. – Осваиваем новые территории. Куда поставим твой стол для рисования? Чтобы свет падал правильно?

Уилл слабо улыбнулся. «Капитошка». Это было их. Знакомое. Частичка старого мира в этом новом, чужом пространстве.

– У окна? – неуверенно предложил он.

– Отличная мысль! – Билл хлопнул его по плечу с преувеличенным энтузиазмом. – Ставим! А мой – рядом. Чтобы я мог подглядывать за твоими шедеврами.

Они начали распаковывать коробки, создавая островок своего братского мира посреди чужого моря. Билл шутил, ронял вещи, пытаясь рассмешить Уилла. Уилл постепенно оттаивал, находя знакомые книги, старую плюшевую собаку.

Но когда шум стих, и они легли в новые кровати в новой комнате, тишина снова сгустилась. Билл лежал, глядя в потолок, слушая тихое дыхание Уилла.

– Билл? – снова прозвучал тихий голос из темноты.

– М-м?

– Мы... мы теперь Сентоны? – В голосе Уилла слышалось смятение.

Билл помолчал. Он ненавидел эту новую фамилию. Она была как чужой ярлык.

– На бумаге – да, – ответил он наконец, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – Но внутри... – он повернулся на бок, глядя в сторону кровати Уилла, где в темноте смутно угадывался силуэт. – Внутри мы всегда будем Гроунингами. Билл и Уилл. Братья. Это главное. Все остальное... – он махнул рукой, которую Уилл все равно не видел, – ...это просто обертка. Нас не переименовать.

В темноте он услышал, как Уилл перевернулся на бок, лицом к нему.

– Да, – прошептал Уилл. – Братья. Навсегда.

– Навсегда, – подтвердил Билл. Он закрыл глаза, чувствуя знакомую тяжесть ответственности, но и странное утешение. У них был друг у друга. Этот дом, эти люди – Скотт с его напором, Мия с её пустой любезностью, отец с его ледяной вежливостью – они были фоном. Шумом. Главное – эта невидимая, но прочнейшая цепь, связывающая его с Уиллом. Цепь, выкованная в огне родительского скандала, закаленная в ледяной воде развода и новых браков. Цепь братства. Их якорь. Их тюрьма? Он еще не понимал тогда. Он знал только одно: он будет держаться за эту цепь изо всех сил. Ради Уилла. Ради себя. Ради того, что осталось от их мира.

Два года в доме Сентонов пролетели, как странный, натянутый сон. Просторные комнаты так и не стали по-настоящему родными. Скотт продолжал быть громогласным центром вселенной, его советы «для настоящего мужчины» звучали все чаще, все больше напоминая приказы. Билл научился лавировать: внешне – уверенная улыбка, кивки, даже редкие совместные просмотры матчей. Внутри – кипящая смесь из благодарности за стабильность (мама действительно стала счастливее) и глухого раздражения от постоянного давления, от этого взгляда, будто его оценивают на вес и соответствие неким стандартам. Он чувствовал себя актером, играющим роль Успешного Старшего Сына Скотта Сентона. Играл хорошо. Но цена была усталостью и вечным внутренним напряжением.

Уилл ушел в себя еще глубже. Его мир сузился до альбомов с эскизами морских глубин и фантастических существ, до тихой музыки в наушниках и вечной тени брата. Он рисовал – страстно, отчаянно, превращая боль, смятение и тоску по утраченному дому в штрихи карандаша, в разводы акварели. Скотт относился к его увлечению с вежливым недоумением («Ну, развлекается парень»), что лишь заставляло Уилла сжиматься. Билл же был его единственным зрителем и критиком. «Вау, Капитошка, этот дракон – огонь!», «Эти волны... реально чувствуешь, как они шевелят волосы», «А тут, кажется, не хватает света?». Его оценки, даже критические, были солнцем в пасмурном мире Уилла.

С отцом и Мией встречи по субботам превратились в рутину. Холодная вежливость за ланчем в дорогом ресторане. Расспросы об оценках (Роршах), о моде и школьных тусовках (Мия). Уилл молчал, ковыряя салат. Билл отстреливался короткими, ничего не значащими фразами. Цепь, связывавшая их с отцом, была тонкой, ржавой и причиняла боль при каждом движении. Мия оставалась приятным фоном – доступным, но не способным заполнить бездну отсутствия настоящей материнской близости.

Старшая школа «Амбервью» стала новым этапом. Больше свободы, больше ответственности, новые лица. Именно там, в хаосе переходного возраста и поиска себя, они нашли якоря, которых так не хватало.

 Рок появился в их жизни, как камень, брошенный в воду, – тяжело и с далеко идущими кругами. Они столкнулись буквально: Билл, размахивая руками, что-то эмоционально доказывая Уиллу на перемене, резко развернулся и сбил с ног парня, сосредоточенно листавшего толстый альбом с эскизами зданий. Эскизы разлетелись. Билл, привычно извиняясь, начал собирать листы. Уилл, пораженный точностью линий и детализацией, замер, рассматривая чертеж готического собора.

– Прости, чувак, не заметил! – Билл протянул стопку бумаг. – Ты рисуешь? Это жесть как круто!

Рок (они узнали его имя позже) резко выхватил свои рисунки, лицо его исказила гримаса паники и... стыда.

– Это ничего! Пустяки! Неудачные наброски! – проговорил он сдавленно, пряча альбом за спину. Его глаза метались, как у загнанного зверя. – Не стоит внимания.

– Пустяки? – недоверчиво фыркнул Билл. – Да это шедевр! Уилл, глянь!

Уилл кивнул, все еще впечатленный:

– Перспектива... светотень... Это профессиональный уровень.

Рок покраснел, будто его поймали на краже. Комплименты, казалось, причиняли ему физическую боль.

– Нет, нет, это ерунда. Я должен... Я должен быть лучше. Гораздо лучше. – Он пробормотал что-то невнятное и почти побежал прочь, оставив братьев в недоумении.

– Странный тип, – покачал головой Билл.

– Талантливый, – тихо поправил Уилл. – И очень несчастный.

 Сэм ворвался в их жизнь, как ураган позитива. Они попали в одну команду по волейболу на физре. Сэм был катастрофой в плане координации (мяч постоянно летел не туда), но его заразительный смех и неистребимый оптимизм поднимали дух всей команде. После особенно эпичного промаха, когда мяч угодил прямиком в лицо строгому учителю, именно Сэм, вытирая кровь с разбитого носа, расхохотался первым:

– Ну хоть попал куда надо, да, Галька? – крикнул он Року, который мрачно наблюдал с лавочки (его освободили от игры из-за «хронической неуклюжести», как он сам сказал с горечью).

Рок лишь мрачнее нахмурился. Билл же не удержался и фыркнул. Уилл тихо улыбнулся. Сэм, заметив их реакцию, тут же примчался:

– Эй, новички! Я – Сэм! Вижу, у вас тоже проблемы с гравитацией? Добро пожаловать в клуб! – Он широко улыбнулся, но Билл поймал что-то натянутое в этой улыбке, тень усталости в глазах, которую Сэм мгновенно скрыл, снова засиял. – После уроков идем в кафе? Моя очередь! Отпразднуем мой меткий бросок!

Так началась их странная дружба. Сэм был солнцем, вокруг которого они невольно сгруппировались, притягиваясь к его теплу, даже если чувствовали его искусственность. Он болтал без умолку, шутил, организовывал тусовки, подбадривал. Но иногда, в редкие моменты тишины, когда он думал, что никто не видит, его лицо становилось печальным и бесконечно усталым. Как будто маска на мгновение сползала, обнажая глубокую рану. Билл чувствовал это, но не лез. Уилл замечал и отражал в своих рисунках – веселый клоун с грустными глазами.

Джек был загадкой с первого дня. Он появился в классе посреди семестра – высокий, безупречно одетый, с холодными, аналитическими глазами. Говорил мало, четко и только по делу. Его фамилия – Хельгедтс – и манера держаться говорили о деньгах и происхождении больше любых слов. Он сел за парту сзади и стал наблюдать. Его взгляд был не грубым, но невероятно проницательным, будто сканирующим.

Именно Джек неожиданно вступился за Уилла, когда того начали задирать парочка местных «крутых» за его «слишком девчачьи» рисунки фей. Джек подошел бесшумно, как тень.

– Ваше поведение демонстрирует поразительную узость кругозора и отсутствие базового понимания истории искусства, – произнес он ледяным тоном, глядя на обидчиков поверх очков. – Феи и мифологические существа являются неотъемлемой частью культурного наследия многих народов. Ваши насмешки лишь подчеркивают вашу невежественность. Рекомендую ознакомиться хотя бы с работами Артура Рэкхема, прежде чем выставлять себя на посмешище.

«Крутые» опешили от такого напора и непонятных слов. Они промычали что-то невнятное и ретировались. Уилл, покраснев, пробормотал «спасибо». Джек лишь кивнул, его лицо оставалось бесстрастным.

– Бесполезная трата времени и энергии, – констатировал он. – Но иногда необходимая для поддержания порядка.

Билл, наблюдавший со стороны, оценил. Под этой ледяной оболочкой явно что-то было. Что-то... неожиданное. Джек не искал дружбы, но его странная принципиальность и острый ум постепенно втягивали его в их растущую компанию. Он был их стратегом, голосом разума, который мог одним точным словом разрубить любой спор Сэма и Билла или объяснить сложную тему Уиллу и Року. Но его фиолетовая брошь-полумесяц всегда казалась щитом, за которым он тщательно скрывал все, что могло быть принято за чувство.

Так сложился их костяк: неугомонный лидер Билл («Лампочка», когда Року или Джеку удавалось его вывести из себя), мечтатель Уилл («Капитошка» – ласково от Билла, колко – от других в редкие моменты ссор), перфекционист Рок («Галька» – прозвище, которое он ненавидел, но терпел, потому что так его первым назвал Сэм), вечный оптимист Сэм («Ветерочек» – за его легкость и непостоянство) и загадочный аристократ Джек («Колпак» – за его кажущуюся отстраненность и привычку «накрываться» молчанием). Клички редко использовались, только в запале или как грубоватый знак принятия в «стаю».

Их сблизил проект по истории города. Им поручили исследовать легенды Эмберфореста, древнего леса на окраине города, где по преданиям обитали духи и случались чудеса. Рок, как главный исследователь, копался в архивах. Джек анализировал мифы на предмет исторических корней. Сэм отвечал за «дух» и энтузиазм. Уилл делал зарисовки предполагаемых мест силы. Билл координировал и не давал им разбежаться. Именно тогда они наткнулись на упоминания о таинственной Пещере Сияющих Кристаллов, вход в которую, по легенде, открывался лишь «чистым сердцем под светом полной луны». Это стало их навязчивой идеей. Поход всем классом в Эмберфорест был идеальным прикрытием.

Ночь перед походом выдалась тревожной. Билл ворочался, глядя на луну за окном.

– Представляешь, если мы ее найдем? – прошептал он в темноту.

– Пещеру? – отозвался Уилл, тоже не спавший. – Это было бы... невероятно.

– Точно! Настоящее приключение! Не то, что эти скучные лекции Скотта о «жизненных приоритетах». – Билл помолчал. – Ты в порядке? Завтра долго идти.

– Я... я с тобой, – просто сказал Уилл. Этого было достаточно. Для обоих.

Поход начался бодро. Солнце пробивалось сквозь древние кроны Эмберфореста, воздух пах смолой и влажной землей. Но по мере углубления в чащу лес менялся. Воздух становился гуще, тишина – звенящей. Шум класса стихал. Даже Сэм говорил приглушенно. Лес словно наблюдал за ними. Джек шел, внимательно оглядываясь, его рука иногда непроизвольно касалась броши. Рок спотыкался на ровном месте, бормоча себе под нос о несовершенстве координации. Уилл прижимался к Биллу.

Когда они вышли к скальному массиву, учитель объявил привал. Пока класс расселся перекусывать, их шестерка незаметно отстала, свернув к узкой, заросшей мхом расщелине, которую Уилл отметил на своей карте как «перспективное место». Рок, сверяясь с распечаткой старинной карты, кивнул:

– Геология совпадает. Это может быть оно.

Джек осмотрел вход:

– Нестабильно. Нужна осторожность.

– Кто, если не мы? – бодро сказал Билл, включая фонарик. – Пошли!

Пещера оказалась неглубокой, но разветвленной. Воздух был прохладным и влажным. Стены местами сверкали вкраплениями кварца. Они шли осторожно, освещая путь фонариками. Сэм шутил, но его смех звучал нервно. Рок записывал наблюдения в блокнот, его перфекционизм требовал деталей. Уилл завороженно смотрел на сталактиты, напоминавшие застывшие волны.

Билл шел первым, чувствуя странное покалывание в кончиках пальцев. Как будто его влекло что-то. Он свернул в узкий боковой ход, который не был обозначен ни на одной карте. Остальные последовали за ним. Ход сужался, пришлось идти гуськом. И вдруг он вывел их в небольшой грот. И здесь... здесь воздух мерцал.

В центре грота, на естественном каменном постаменте, лежали два предмета, излучавшие мягкий внутренний свет. Один – идеально круглый, теплого солнечно-желтого цвета, похожий на кусочек янтаря, застывшего вокруг света. Другой – вытянутый, как слеза, глубокого синего оттенка морской бездны, переливающийся изнутри.

Билл, затаив дыхание, протянул руку к желтому камню. Уилл невольно шагнул к синему. В момент, когда их пальцы коснулись камней, грот озарился ослепительной вспышкой света. Братья вскрикнули, отшатнувшись. Камни не обожгли, но словно влились в их кожу, растворились, а потом материализовались снова: желтый круг – как кольцо на среднем пальце правой руки Билла, синяя капля – как изящная заколка в волосах Уилла, придерживающая его чёлку.

– Что... что это было? – прошептал Сэм, ослепленный.

– Энергетический выброс невероятной чистоты, – пробормотал Джек, щурясь.

– Невероятно... – замер Рок, забыв про блокнот.

– Билл? Уилл? – Сэм подбежал к ним. – Вы в порядке?

Братья стояли, ошеломленные, рассматривая новые «украшения». Кольцо Билла излучало тепло, заколка Уилла – прохладу. Они чувствовали странную вибрацию, легкую дрожь по телу, как будто внутри проснулось что-то древнее и могучее.

И тогда из стен грота выплеснулся свет, сформировавшись в изящную женскую фигуру. Она парила в воздухе, одетая в струящиеся одежды цвета лунного света. Ее лицо было прекрасным и печальным, глаза – огромными и мудрыми, казалось, видевшими вечность.

– Приветствую вас, избранные, – ее голос звучал как звон хрустальных колокольчиков, отзываясь эхом в их сознании. – Я – Лунета, Дух-Хранитель Принцессы Иллюмии.

Они замерли, не в силах пошевелиться. Видение? Галлюцинация от пещерных газов?

– Камни, которые вы нашли, – это осколки Великой Призмы Шести Стихий, – продолжала Лунета, ее взгляд скользнул по кольцу Билла и заколке Уилла. – Они избрали вас. Вы – Рыцари-Ангелы, защитники равновесия между мирами.

– Рыцари... Ангелы? – Билл нашел голос. – О чем ты? Мы просто... школьники.

Лунета мягко улыбнулась:

– Простота – лишь оболочка. Внутри вас горит искра стихии. Ты, Билл Гроунинг, несешь Свет. Ты, Уилл Гроунинг, – Воду. – Ее взгляд обратился к другим. – И рядом с вами уже стоят другие носители. Земля, – она кивнула на Рока, чей браслет с оранжевым ромбом вдруг слабо вспыхнул в ответ. Воздух, – взгляд на Сэма, чей чокер с зеленым овалом замерцал изумрудным светом. И Тьма, – ее глаза остановились на Джеке, чья фиолетовая брошь-полумесяц ответила глубинным сиянием.

Рок, Сэм и Джек вскрикнули от неожиданности, глядя на свои засветившиеся артефакты. Они всегда были с ними? Подарок забытой тети? Находка на барахолке? Теперь эти безделушки излучали мощь.

– Призма была разрушена в великой битве, когда Мраковяз, Повелитель Теней, попытался поглотить свет Иллюмии и погрузить Гардомию и связанные с ней миры, включая ваш, в вечную тьму, – голос Лунаты стал суровее. – Шесть осколков рассеялись. Шесть Рыцарей должны найти их, пробудить свою силу и объединиться, чтобы восстановить Призму и остановить Мраковяза, прежде чем он снова наберет силу. Его тень уже просачивается в этот мир, отравляя его.

Она протянула руку. В воздухе возникли образы: прекрасный сияющий город среди облаков (Гардомия), темная сущность, пожирающая свет (Мраковяз), и... их собственные силуэты в сияющих доспехах, сражающиеся с тенями. Билл в золотом нагруднике, с парными секирами, излучающими солнечные лучи. Уилл в голубой тунике, управляющий водяными потоками с помощью трезубца. Рок в каменных доспехах, сокрушающий врагов молотом. Сэм, стремительный и невесомый, с копьем, оставляющим следы ветра. Джек, элегантный и смертоносный, с косой, рассекающей саму тьму.

– Ваша миссия – защищать Землю, этот хрупкий мост между мирами, от вторжения Тени, – сказала Лунета. – Тренироваться. Искать последнего Рыцаря – носителя Огня. Без всех шести камней Призма не восстановится, а ваша сила не достигнет полноты. Тайна ваша должна оставаться нерушимой. Никто из ваших близких не должен знать. Это ваше бремя и ваша честь.

Образы исчезли. Лунета стала прозрачнее.

– Время моего явления истекает. Будьте бдительны. Доверяйте друг другу. Сила Призмы – в единстве Стихий и сердец. Мраковяз уже проснулся... Его слуги близко. Вы будете испытаны вскоре. Помните: вы – последний щит. – Ее фигура растворилась в мерцающем свете.

В гроте воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием пятерых подростков. Реальность перевернулась. Школьный проект? Легенды? Теперь они были воинами в войне, о которой не подозревал никто из их мира.

Первым заговорил Джек, его голос был необычно напряженным, но аналитичным:

– Логика событий указывает на достоверность сказанного. Энергетические сигнатуры камней и призрачной сущности не соответствуют известным земным феноменам. Угроза обозначена. Требуется план действий.

Рок схватился за голову:

– Рыцари... Сила... Но я... я не идеален! Я не готов! Как я могу защищать миры, если я даже блокнот уронить могу?!

– Эй, Галька, не зацикливайся! – Сэм хлопнул его по плечу, но его улыбка была вымученной. – Раз уж камни выбрали... Значит, можем! Главное – вместе! Как команда! Мы же справимся, да, Ветерочки? – Он посмотрел на Билла и Уилла.

Билл сжал кулак, чувствуя странную теплую энергию, пульсирующую от кольца. Его страх сменился знакомым азартом, лидерским задором.

– Конечно, справимся! – он выпрямился, глядя на своих друзей. – Шесть Рыцарей против какой-то Тени? Легко! Мы найдем последнего, этого... Огненного парня, и покажем этому Мраковязу, где раки зимуют! – Он посмотрел на Уилла, ищу подтверждения, поддержки.

Уилл молча смотрел на синюю заколку в своей руке. Он чувствовал ее прохладу, ее связь с бескрайним океаном. Страх был огромен. Ответственность – неподъемна. Но он поднял глаза на Билла. На его солнце. Его якорь. И кивнул. Неуверенно, но твердо.

– Вместе, – прошептал он. Этого было достаточно. Для Билла. Для всех.

Их испытание не заставило себя ждать. Возвращаясь к лагерю, они наткнулись на него. Тварь из сгустка живой, пульсирующей тени, с клыками из мрака и глазами, как угольные ямы. Она источала леденящий страх, от которого деревья вокруг чернели и скрипели. Прислужник Мраковяза. «Тенепёс», – мелькнуло у Джека.

Инстинкт сработал раньше разума. Кольцо Билла вспыхнуло ослепительно. «СИЯНИЕ!» – пронеслось в его голове, и он инстинктивно выставил руку. Слепящий сноп света ударил по твари, заставив ее завизжать и отступить. Заколка Уилла ответилась прохладой. Он махнул рукой, и из земли брызнул мощный поток воды, сбивший тварь с ног. Браслет Рока загудел. Он топнул ногой – «ТВЕРДЫНЯ!» – и каменная стена выросла перед Сэмом, которого тварь попыталась схватить щупальцем тьмы. Чокер Сэма засветился. Он рванулся вперед с нечеловеческой скоростью – «ПОРЫВ!» – его копье (откуда оно взялось?!) оставило в воздухе зеленый след и вонзилось в тень. Брошь Джека вспыхнула фиолетовым. Он сделал плавное движение рукой – «РАЗРЕЗ!» – и длинная коса из чистой тьмы рассекла воздух, перерубив щупальце, тянувшееся к Уиллу.

Бой был яростным и хаотичным. Они не умели сражаться. Их движения были инстинктивными, неуклюжими. Рок разбил каменную глыбу не туда, чуть не задев Сэма. Билл ослепил на секунду Уилла. Сэм запутался в собственной скорости. Джек действовал точно, но отстраненно, как будто решал уравнение. Но они были вместе. Свет Билла ослеплял и жёг. Вода Уилла сковывала и размывала. Земля Рока защищала и преграждала путь. Воздух Сэма позволял маневрировать и наносить стремительные удары. Тьма Джека рассекала и поглощала атаки тени.

В конце концов, объединенный всплеск их стихий – сноп света, водяной смерч, каменный шквал, вихрь ветра и рассекающий удар косы – разорвал Тенепса на клочья рассеянной тьмы, которые с шипением растворились в воздухе.

Они стояли, тяжело дыша, в разрушенном кругу. Их обычная одежда была слегка порвана и запачкана, но поверх нее... поверх нее мерцали призрачные очертания их рыцарских доспехов, увиденных у Лунеты. Золото Билла, голубая вода Уилла, камень Рока, зелень ветра Сэма, фиолетовая тьма Джека. Затем сияние стихло, доспехи растворились.

– Мы... мы сделали это? – выдохнул Сэм, опираясь на колено. Его обычная улыбка вернулась, но в глазах был шок и... облегчение? Будто камень с души свалился.

– Эмпирические данные подтверждают уничтожение угрозы, – констатировал Джек, поправляя очки. Но его рука слегка дрожала.

– Я... я почти не уронил... ничего важного? – спросил Рок, оглядываясь.

– Ты был великолепен, Галька! – Билл громко рассмеялся, снимая напряжение, и схватил Рока в охапку. – Все были великолепны! Видал, Лампочка светит? А Капитошка волнами управляет! Огонь!

Уилл стоял, глядя на свои руки. Они дрожали. Но не от страха. От энергии. От... силы. Он чувствовал связь с братом, с друзьями, с камнем на заколке. Он поймал взгляд Билла. В глазах брата горел знакомый огонь азарта, но теперь смешанный с новым, глубоким пониманием. Билл подмигнул ему. Мы справились. Вместе.

Победа над Тенепсом стала их инициацией. Они больше не были просто школьниками. Они были Рыцарями-Ангелами. Тайными стражами. Они начали тренироваться в глухих уголках Эмберфореста, открывая возможности своих камней и оружия. Билл осваивал парные секиры Света, его движения напоминали резкий, энергичный хип-хоп. Уилл учился владеть трезубцем Воды, его стиль был плавным и точным, как танго. Рок, преодолевая страх ошибки, бил боевыми перчатками Земли с мощью, сокрушающей скалы. Сэм кружил с копьем Воздуха, легкий и неудержимый. Джек фехтовал косой Тьмы с убийственной элегантностью вальса.

Их ждала битва посерьезнее. Мраковяз, почуяв пробуждение камней, выслал более сильного слугу – Тенелова, существо, способное копировать силу и облик. Он заманил их в ловушку в старых каменоломнях на окраине леса.

Бой был жестоким. Тенелов копировал их стихии, их тактику. Он отражал свет Билла, парировал воду Уилла, уворачивался от камней Рока, предвосхищал порывы Сэма, ускользал от разрезов Джека. Они были измотаны, на грани. Тенелов, приняв облик Билла, почти достал до Уилла своими когтями из тьмы.

И тогда Уилл увидел страх в глазах брата – не за себя, а за него. И что-то щелкнуло. Он не думал. Он почувствовал. Силу Воды, связь с Биллом, с его Светом. Он крикнул, не слова, а чувство: Сейчас!

Билл понял. Он собрал весь свой Свет в кольце и выплеснул его не на врага, а на водяной смерч, который в отчаянии создал Уилл. Свет и Вода слились в ослепительный каскад радужной энергии, пронзивший Тенелова. Существо взвыло, его копирующая форма не выдержала чистоты объединенной атаки и распалась. Рок, Сэм и Джек, увидев слабину, обрушили на остатки тени всю мощь Земли, Воздуха и Тьмы. От Тенелова не осталось и следа.

Они победили. Ценой синяков, ссадин и полного истощения. Но победили вместе. Сила их единства оказалась сильнее хитрости Тени. Луната явилась им снова, на этот раз в их тайном убежище – заброшенной лесной сторожке. Ее образ был светлее, сильнее.

– Вы сделали это, Рыцари, – сказала она, и в ее голосе звучала гордость. – Вы защитили врата этого мира. Вы доказали силу единства. Принцесса Иллюмия шлет вам свою благодарность. Свет Гардомии стал ярче. Но Мраковяз лишь ранен. Он отступил, чтобы зализать раны. И он не остановится, пока не уничтожит вас или не поглотит ваши камни.

Она посмотрела на них по очереди.

– Шестой Рыцарь... Носитель Огня... Его камень еще не пробудился. Или пробудился, но носитель еще не нашел своего пути к вам. Без него Призма не восстановится. Без него ваша сила неполна. Мраковяз будет искать его, чтобы уничтожить прежде, чем вы объединитесь. Будьте бдительны. Ищите знаки. Пламя Огня может быть ярким и разрушительным, или тлеть под пеплом страха и боли. Найти его – ваша важнейшая задача.

Лунета исчезла. Пятеро Рыцарей остались в сторожке. Усталость навалилась на них, но спать не хотелось. Они сидели у потрескивающего камина (его развел Рок, используя камень для точного раскалывания дров).

– Шестой... – задумчиво произнес Билл, вертя свое кольцо. – Где же ты, Уголек? – Он использовал обидное прозвище для неизвестного носителя Огня, но в его голосе не было насмешки, лишь нетерпение и азарт поиска.

– Он может быть где угодно, – заметил Джек, разглядывая пламя. – Сигнатура Огня... она может быть импульсивной, страстной, но и скрытной. Его камень мог пробудиться в момент сильного эмоционального всплеска. Или травмы.

– Главное, чтобы мы нашли его первыми, а не... Они, – сказал Рок, сжимая кулаки в боевых перчатках. Его страх ошибки теперь смешивался с решимостью защитить.

– Мы найдем! – Сэм вскочил, пытаясь вернуть бодрость, но пошатнулся от усталости. – Раз уж мы нашли друг друга, найдем и его! Ветер перемен дует в наши паруса!

Уилл молча смотрел на языки пламени. Он чувствовал пустоту, зияющую дыру в их шестерке. Без Огня их единство было неполным. Хрупким. Он взглянул на Билла. Его брат смотрел в огонь с тем же знакомым упрямством, с которым когда-то обещал защищать его «навсегда». Но теперь в его глазах горел еще и Свет рыцаря, готового защитить весь мир.

– Найдем, – тихо, но твердо сказал Уилл, отвечая на невысказанный вопрос брата. Его синяя заколка слабо мерцала в такт его дыханию. – Должны найти. Пока Мраковяз не нашел его первым.

Они молча смотрели на огонь, пятеро стражей, связанных тайной, силой и ожиданием шестого. Братская цепь Билла и Уилла выковалась в новое, невероятное братство. Но цепь Призмы все еще оставалась разомкнутой. Где-то в мире тлел или бушевал Огонь, не ведая о своей судьбе. И пока он не будет найден, их война с Тенью была лишь отсрочена. Они выиграли битву. Но война Рыцарей-Ангелов только начиналась. И их величайший союзник, или величайшая потеря, все еще оставался не найденным. Его звали Макс. Рыцарь Огня. Последний из Шести.