Бетонные джунгли/1
Самый ужасный звук, который можно услышать в четыре утра во вторник, – это мученический хрип смертельно раненного телефона. Намного хуже, если ты при этом спишь сном, вызванным кувшином «Маргариты» со льдом в подвальчике бара «Собачья свадьба» с добавлением начос и парой-тройкой рюмок текилы на десерт. Я просыпаюсь и резко сажусь – в чем мать родила – на деревянном полу, хватаюсь одной рукой за трубку, другой за голову (хоть бы не лопнула, хоть бы не треснула) – и тихонько мычу.
– Кто это? – хриплю я в трубку.
– Боб, оторви задницу и срочно лети в контору. Эта линия не защищена.
Я узнаю этот голос: он мне в кошмарах снится. Потому что я работаю на его обладателя.
– Ух, я спал, шеф. А может... – Я сглатываю и смотрю на будильник. – Может это подождать до утра?
– Нет. Код синий, экстренная ситуация.
– Гос-споди, – мямлю я, пока ансамбль чертенят в моем черепе исполняет на бис симфонию на барабанах. – Понял, шеф. Выезжаю через десять минут. Можно я вызову такси за счет конторы?
–Нет, время не ждет. Я пришлю за тобой машину.
Он вешает трубку, и вот тут-то мне и становится страшно, потому что даже Энглтон, чье логово находится глубоко в недрах секции арканного анализа, – и который занимается вещами куда более жуткими, чем предполагает такое невзрачное название, – так вот, даже Энглтон подумает дважды, прежде чем послать машину за сотрудником среди ночи.
Я умудряюсь натянуть свитер и джинсы, завязать шнурки и спуститься на первый этаж как раз к тому моменту, когда красно-синие вспышки озаряют окошко над входной дверью. Выходя, я не забываю схватить свою «тревожную сумку» – все необходимое для короткой поездки, – которую Энди мне посоветовал держать в полной готовности «на всякий случай». Я захлопываю и запираю дверь, оборачиваюсь и вижу полицейского.
– Вы Боб Говард?
– Да, это я, – киваю, показывая ему служебное удостоверение.
– Прошу за мной, сэр.
Вот это мне повезло: вставать только через четыре часа, а я уже еду на работу на переднем сидении полицейской машины с включенными мигалками и водителем, который делает все, чтобы я от ужаса впал в кататонию. И Лондону повезло: машин на улицах в такое время почти нет, так что мы без задержек обгоняем диких таксистов и сонные мусоровозы. Дорога, которая в обычных условиях заняла бы час, заканчивается через пятнадцать минут. (Разумеется, у такого чуда есть цена: бухгалтерия пребывает в состоянии перманентной войны со всеми остальными подразделениями конторы из-за внутренних взаиморасчетов, а столичная полиция берет за свои услуги в качестве службы такси столько, что можно подумать, будто она присылает лимузины с мини-баром. Но Энглтон объявил синий уровень тревоги, так что...)
Видавший виды склад в переулке рядом с закрытой школой выглядит не слишком многообещающе, но дверь открывается, прежде чем я успеваю поднять руку, чтобы постучать. Ухмыляющееся землистое лицо Фреда из бухгалтерии маячит в темноте передо мной, и я отшатываюсь, понимаю, что все в порядке – Фред уже больше года как умер, поэтому он на ночном дежурстве. Так что я не буду писать униженные просьбы изменить ему расписание.
– Фред, я к Энглтону, – говорю я очень внятно, а потом шепчу особый пароль, чтобы он меня не съел.
Фред убирается обратно в свою будку – или гроб, или как это еще назвать, – а я переступаю порог Прачечной. Внутри темно – электричество экономят, и в задницу стандарты охраны здоровья и труда, – но какая-то добрая душа оставила на столе картонную коробку с фонариками. Я закрываю за собой дверь, беру один и иду в кабинет Энглтона.
Добравшись до лестницы, я вижу, что свет горит в коридоре, который мы между собой называем Красный ковер. Если шеф собрал кризисную команду, там я его и найду. Поэтому я сворачиваю на это начальственное пастбище и иду, пока не замечаю дверь, над которой горит красная лампочка. К дверной ручке прикреплена записка: «БОБУ ГОВАРДУ ВХОД РАЗРЕШЕН». Я вхожу без стука.
Как только открывается дверь, Энглтон поднимает голову от расстеленной на столе карты. В комнате пахнет остывшим кофе, дешевыми сигаретами и страхом.
– Ты опоздал, – резко говорит он.
– Опоздал, – эхом отзываюсь я, бросая свою тревожную сумку под огнетушитель и облокачиваясь на дверь. – Привет, Энди, привет, Борис. Шеф, я не думаю, что коп бил баклуши. Ехал бы быстрей, выставил бы вам еще и счет за очистку салона от коричневых пятен. – Я зеваю. – Что у нас?
– Милтон-Кинс, – говорит Энди.
– Поедешь туда, расследовать, – объясняет Борис.
– Радикальными средствами, – подытоживает Энглтон.
– В Милтон-Кинс?
Наверное, у меня очень особенное выражение лица, потому что Энди быстро отворачивается, чтобы налить мне чашку местного кофе, а Борис делает вид, что он тут вообще ни при чем. Энглтон просто морщится, будто съел что-то противное.
– У нас проблема, – объясняет Энглтон, указывая на карту. – Слишком много бетонных коров.
– Бетонных коров. – Я подтягиваю стул, хлопаюсь на него и протираю глаза. – Это не сон, случайно? Нет? Вот черт.
– Это не шутка, – хмурится Борис, а потом переводит взгляд на Энглтона. – Шеф?
– Не шутка, Боб, – подтверждает тот.
Энглтон и так-то похож на скелет, а сегодня будто еще больше усох, под глазами темные мешки. Видно, за всю ночь так и не прилег. Он косится на Энди:
– У него разрешение на ношение и применение в порядке?
– Тренируюсь трижды в неделю, – вклиниваюсь я, прежде чем Энди начнет распространяться об интимных деталях моей личной жизни. – А что?
– Немедленно иди в арсенал с Энди. Энди, выпиши ему набор самозащиты. Боб, не стреляй без крайней необходимости. – Энглтон толкает ко мне через стол стопку бумаг и ручку. Подпиши верхнюю и верни – теперь у тебя есть допуск по коду КОНЕЦ КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ. Внизу документы по ККС – их нужно постоянно носить при себе до возвращения, а потом сдать под расписку в кабинете Морага. Если их украдут или скопируют, будешь отвечать перед ревизорами.
– Ого.
Вид у меня, похоже, по-прежнему недоуменный, потому что Энглтон корчит жуткую рожу – наверное, это улыбка – и добавляет:
– Рот закрой, слюни на воротник текут. Теперь иди с Энди за набором самозащиты. Он тебя посадит на вертолет, а ты прочти эти бумаги. Когда прибудешь в Милтон-Кинс, действуй по ситуации. Если ничего не обнаружишь, возвращайся и доложи мне, а потом решим, что делать дальше.
– Но что мне искать-то? – Я одним глотком ополовиниваю чашку; на вкус местный кофе похож на золу, вчерашние бычки и консервированные остатки московского пикника. – Черт подери, чего вы от меня ожидаете?
– Я ничего не ожидаю, – отвечает Энглтон. – Просто иди.
– Пошли, – говорит Энди, открывая дверь. – Бумаги пока можешь оставить здесь.
Я тащусь за ним в коридор, а потом на четыре этажа вниз по темной лестнице, в подвал.
– А в чем дело-то? – спрашиваю я, когда Энди достает ключи и отпирает стальную дверь.
– Это КОНЕЦ КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ, парень, – бросает он через плечо.
Я вхожу за ним в зону безопасности, и тяжелые створки гулко клацают у меня за спиной. Еще один ключ, еще одна стальная дверь – на этот раз во внешний предбанник арсенала.
– Слушай, не злись на Энглтона, он знает, что делает. Если ты полетишь с полной головой ожиданий, а там и вправду ККС, ты, скорее всего, погибнешь. Но, по моей оценке, вероятность реальной тревоги процентов десять – скорее студенты напились и шалят.
Энди достает третий ключ, а потом произносит тайное слово, которое мне не удается услышать, и открывает дверь в арсенал. Мы входим внутрь. На одной стене развешено огнестрельное оружие, вдоль другой расположились шкафчики с боеприпасами, а напротив размещены более эзотерические предметы. К ним-то он и направляется.
– Шалят, – повторяю я и зеваю, потому что не могу удержаться. – Господи боже, полпятого утра, а вы меня вытащили из кровати, потому что студенты шалят?
– Слушай, – раздраженно хмурится Энди. – Помнишь, как ты сюда попал? Тогда мне пришлось вскакивать в четыре утра из-за студенческой шалости.
– Ой. – Вот и все, что я могу ему ответить.
Можно было бы добавить «прости», но это, наверное, неподходящее слово. Как мне потом объяснили, заниматься вычислительной демонологией в густо застроенных зонах – очень плохая идея. Я-то думал, что просто генерировал странные новые фракталы, а вот они поняли, что я опасно близок к тому, чтобы сравнять Вулверхэмптон с землей, призвав иномирный ужас.
– А что за студенты? – спрашиваю я.
– Архитектура или алхимия. Ядерная физика, как вариант.
Еще одно тайное слово – и Энди открывает стеклянный шкаф, в котором разложены мрачные реликвии, буквально излучающие силу.
– Ладно. Что возьмешь?
– Думаю, вот это, спасибо.
Я протягиваю руку и очень аккуратно забираю серебряный медальон на цепочке; к нему прикреплена бирка с черно-желтым трилистником – значком тавматургической опасности, вместо застежки – эластичные ленты.
– Отличный выбор, – комментирует Энди, а потом молча смотрит, как я добавляю к набору Руку Славы и второй защитный амулет. – Это все?
– Все, – говорю я.
Он кивает, закрывает шкаф и обновляет на нем печать. Затем уточняет:
– Уверен?
Я смотрю на него. Энди – человек хрупкого телосложения, ему немного за сорок. Тонкие редкие волосы, твидовый спортивный пиджак с кожаными налокотниками, вечно встревоженное выражение лица. Легче поверить в то, что он какой-нибудь лектор в Открытом университете, чем в то, что он шпион, руководящий отделом действительной службы в Прачечной. Но это ведь их всех касается, верно? Энглтон больше похож на техасского топ-менеджера из нефтяной компании, чем на великого и ужасного начальника Центрального противомагического управления. А я? Я выгляжу как беженец с Код-Кона или из инженерного отдела какого-нибудь стартапа. В общем, внешний вид и евро купят тебе чашку кофе.
– А ты что думаешь про код синий? – спрашиваю я.
Энди вздыхает, а потом зевает.
– Вот черт, это заразно, – ворчит он. – Послушай, если я тебе скажу, что я про это думаю, Энглтон из моей головы дверную ручку сделает. Просто скажу: прочти эти документы по дороге, хорошо? Держи ушки на макушке, посчитай бетонных коров и возвращайся целым и невредимым.
– Посчитать коров. Вернуться целым. Принято.
Я расписываюсь в журнале, забираю свой арсенал, а Энди открывает дверь.
– Как я туда попаду?
– Полетишь на полицейском вертолете, – криво ухмыляется он. – Код синий, помнишь?
Я возвращаюсь в комнату для совещаний, забираю бумаги, а потом иду к центральному входу, где меня ждет все та же патрульная машина. И опять мы несемся по Лондону так, что я рискую испачкать сиденье. На этот раз движение уже более интенсивное: до рассвета осталось полтора часа. В итоге мы выскакиваем в северо-восточные предместья и катим по дороге в Липпитс-Хилл, где полиция держит свои вертолеты. Никаких регистраций и залов ожидания; мы въезжаем через боковые ворота, показываем удостоверения – и шофер выезжает прямо к вертолетной площадке, паркуется возле домика для дежурного экипажа и передает меня на руки пилотам, прежде чем я успеваю понять, что происходит.
– Это вы Боб Говард? Забирайтесь сюда!
Второй пилот помогает мне забраться на заднее сиденье еврокоптера, застегивает мне ремень безопасности, а потом вручает объемные наушники и подключает их к системе.
– Будем на месте через полчаса, – сообщает он. – Вы просто расслабьтесь, попробуйте поспать.
Он хмуро улыбается и, захлопнув дверцу, забирается на свое сиденье спереди.
Забавно. Никогда раньше не летал на вертолетах. Вовсе не такой шум, как я думал, особенно если надеть наушники, но все равно катиться с горы в пустой цистерне, по которой группа чокнутых барабанщиков лупят бейсбольными битами, было бы тише. «Попробуйте поспать», ага, конечно. Вместо этого я зарываюсь в сверхсекретные отчеты под грифом «КОНЕЦ КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ» и стараюсь не сблевать, когда предрассветный Лондон начинает вертеться за большими стеклами, а потом расстилается под нами.
ДОНЕСЕНИЕ 1: Воскресенье, 4 сентября 1892
Гриф: СЕКРЕТНО, Военное министерство Империи, 11 сентября 1914
Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО КОНЕЦ, Военное министерство, 2 июля 1940
Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ, Министерство обороны, 13 августа 1988
Моя дорогая Нелли!
Должен признаться, что за неделю, прошедшую с того дня, когда я в последний раз писал Вам, я стал другим человеком. Испытания, подобные тому, что я пережил, должно быть, приходят лишь раз в жизни; ибо если они являлись бы чаще, как пережил бы их человек? Я взглянул на Горгону и остался жив, за что безмерно благодарен (и спешу объясниться, прежде чем Вы сойдете с ума от волнения за мою безопасность), хотя лишь заступничеству некоего милостивого ангела я обязан возможностью написать эти слова.
Вечером прошлого вторника я обедал с Мехтаром один, поскольку мистер Робертсон захворал, а лейтенант Брюс отбыл в Гилгут, чтобы собрать припасы для своей тайной экспедиции в Лхасу, когда нас оторвали от трапезы чрезвычайно грубым образом. «Ваше Святейшество! – Перед нами упал на колени испуганный и запыхавшийся скороход. – Ваш брат!.. Молю вас, торопитесь!»
Его превосходительство Низам аль-Мульк посмотрел на меня с обычным своим коварным выражением: он испытывает мало любви к своему жестокосердному и грубому брату, имея на то все основания. Если сам Мехтар – человек изысканного, пусть и несколько сомнительного вкуса, его брат – невежественный и неотесанный горец, лишь на шаг отстоящий от обыкновенного разбойника. Без ему подобных Читрал вздохнул бы свободно. «Что же случилось с моим возлюбленным братом?» – спросил аль-Мульк. Тогда скороход залопотал так быстро, что я едва ли что-то мог разобрать. Мехтар терпеливо выслушал его, а затем нахмурился. Повернувшись ко мне, он сказал:
«У нас здесь... я не знаю нужного слова по-английски, простите. Это чудовище, гроза пещер и перевалов, что пожирает моих подданных. Мой брат отправился на охоту за ним, но чудище, похоже, одолело его».
«Горный лев?» – непонимающе уточнил я.
«Нет. – Мехтар странно на меня посмотрел. – Позвольте спросить у вас, капитан, потерпит ли правительство Ее Величества чудовищ на землях ее империи?»
«Разумеется, нет!»
«Тогда вы не откажетесь присоединиться ко мне на охоте?»
Я чувствовал, как смыкается капкан, но никак не мог понять, в чем подвох.
«Конечно, – сказал я. – Ей-богу, приятель, мы еще до конца недели повесим голову этого чудовища у вас во дворце!»
«Вряд ли, – холодно ответил Низам. – Мы сжигаем таких тварей, чтобы изгнать злого духа, который их породил. Вы возьмете завтра с собой свое... зеркало?»
«Мое?..»
Только тогда я понял, о чем он говорит и какой смертельной опасности я согласился подвергнуть свою жизнь ради чести правительства Ее Величества в Читрале: ведь он говорил о Медузе. И хотя весьма немужественно мне в том признаваться, я был напуган.
На следующий день я поднялся на рассвете в своей тесной, лишенной окон комнатушке и оделся соответствующим образом. Вооружившись, я приказал сержанту Сингху приготовить взвод солдат к охоте.
«На какого зверя охота, сахиб?» – спросил он.
«На зверя, которого никто не видит», – ответил я, и обычно невозмутимый солдат побледнел.
«Людям это не понравится, сэр», – сказал он.
«Еще меньше им понравится, если я хоть слово об этом услышу!» – отрезал я.
С туземными войсками следует проявлять твердость: отваги у них ровно столько, сколько у командира, не больше.
«Я им так и скажу, сахиб», – сказал Сингх, отдал честь и ушел поднимать солдат.
Люди Мехтара собрались снаружи – недисциплинированная ватага горцев, вооруженных, как и следовало ожидать, кремневыми ружьями и луками. Они горячились, как дети, ссорились и кричали; никак не ровня мне и моим солдатам. Мы им показали, как следует себя вести! Во главе с Мехтаром, который посадил на руку сокола, мы выехали в холодный рассвет и горную долину с крутыми склонами. Мы скакали все утро и почти весь день, взбираясь на крутой перевал и пробираясь между двух пиков, облаченных в сверкающие белые снега. Отряд вел себя непривычно тихо, ибо чувство приближающейся угрозы сдерживало даже обычно неуправляемых читральцев. Наконец мы прибыли в нищую деревеньку, состоявшую из пригоршни лачуг, рядом с которыми паслись несколько изможденных коз; староста деревни вышел к нам и дрожащим голосом указал дорогу к нашей цели.
«Она лежит вон там, – заметил мой толмач и добавил: – Этот старый дурак говорит, что долина населена призраками! Говорит, его сын ушел туда два или три дня назад и не вернулся. А потом брат Мехтара – да будет Мехтар благословен – поехал туда со своими воинами. И это было два дня назад».
«Ну что ж, – проговорил я, – скажи ему, что великая белая императрица послала сюда меня с этими бравыми солдатами, а также самого Мехтара и его вельмож, и мы-то не станем поживой чудовищу!»
Переводчик некоторое время что-то втолковывал старосте, и тот изменился в лице. Затем Низам поманил меня.
«Полегче, друг мой», – прошептал он.
«Как скажете, ваше превосходительство».
Он поехал вперед и жестом позвал меня за собой. Я почувствовал необходимость объясниться:
«Я не верю, что одной горгоне по силам с нами справиться. Более того, я полагаю, что это мы с ней разделаемся!»
«Не это меня беспокоит, – отвечал правитель маленького горного королевства. – Просто будьте мягче со старостой. Чудовище было его женой».
Остаток пути к долине, где поселилось чудовище, мы проделали в задумчивом молчании, нарушаемом лишь стуком копыт, позвякиванием поклажи и пением ветра.
«Вон там, посреди склона долины, есть пещера, – сказал скороход, который принес нам вести. – Там она живет, иногда выходит за водой и пропитанием. Поначалу крестьяне оставляли ей еду, но в безумии она убила одного из них, и подношения прекратились».
В Англии подобное небрежение немыслимо: у нас жертв этого ужасного заболевания помещают в бедламы, где им надежно завязывают глаза, чтобы они нечаянно не погубили тех, кто о них заботится. Но чего еще ждать от полуцивилизованных детей гор здесь, на краю мира?
Казнь – лучшего слова не подберу – прошла настолько хорошо, насколько это вообще возможно, то есть в атмосфере мрачной и совершенно нерадостной, чего можно было бы ожидать от охоты. Возле устья небольшой теснины, в которой женщина нашла себе логово, мы остановились. Я приказал сержанту Сингху приготовить взвод стрелков; с заряженными винтовками они расположились среди камней, чтобы оказать сопротивление чудовищу, если оно осмелится напасть на нас. Подготовив таким образом позицию, я спешился, присоединился к Мехтару и приготовился войти в долину смертной тени.
Убежден, что Вам доводилось читать жуткие описания кошмарных обиталищ горгон – мавзолеи, уставленные окаменевшими телами, кости, мучительно выступающие из стен, вой и крики безумных женщин среди своих жертв. С радостью сообщаю, что подобные описания целиком и полностью являются плодом воспаленного воображения писак грошовых романов. Мы же увидели сцену куда менее броскую – и куда более ужасную. Мы оказались в усыпанной валунами долине; на одном из склонов располагалась пещера, если можно так назвать узкую расселину в скале, над входом в которую поставили грубый навес. Под ним сидела, прикрыв глаза и напевая странное песнопение, старуха. Перед ней виднелись остатки костра, дрова, прогоревшие до белого пепла; она, кажется, плакала – по запавшим, сморщенным щекам текли слезы. Мехтар жестом приказал мне молчать, а затем – и лишь позднее я понял, сколь безрассудно отважным было это решение, – подошел к костру.
«Добрый вечер тебе, тетушка. Мне бы хотелось, чтобы ты не открывала глаз, иначе моим стражникам придется убить тебя в тот же миг», – произнес он.
Женщина продолжала тянуть свой монотонный, низкий напев – будто погребальный плач, что льется из горла, охрипшего от стенаний, – но глаз покорно не открывала. Мехтар присел на корточки напротив нее.
«Тебе ведомо, кто я?» – мягко спросил он, и пение прекратилось.
«Ты владетель, – хриплым шепотом ответила старуха. – Мне говорили, что ты придешь».
«И я пришел, – с ноткой сочувствия в голосе подтвердил Мехтар, при этом поманив меня ближе. – Очень печально то, что с тобой случилось. То, чем ты стала».
«От этого больно».
И она тихонько завыла, напугав этим солдат; один из них даже вскочил на ноги. Я жестом приказал ему залечь, а сам подошел к ней сзади.
«Еще хоть раз я хотела увидеть своего сына...»
«Все в порядке, тетушка, – тихо сказал Мехтар. – Скоро вы увидитесь».
Он протянул ко мне руку; я вытащил кожаный несессер и извлек зеркальце.
«Мир тебе, тетушка. Конец твоей боли близок, – проговорил Мехтар и поднял перед собой зеркало, держа его прямо над костром. – Открой глаза, когда будешь готова».
Старуха всхлипнула, а затем открыла глаза. Я и сам не знал, чего ждать, дорогая Нелли, но точно не ожидал этого, не ожидал увидеть здесь чью-то престарелую мать, которая уползла из дома, чтобы умереть от острой головной боли в нищете и одиночестве. И в владетельный Мехтар избавил ее от последних мук, ибо как только старуха взглянула в зеркало, она изменилась. Рассказы о том, что горгоны убивают тех, кто их видит, своим невероятным уродством, – лживы; это была обычная старая женщина – зло крылось в ее взгляде, в самом акте наблюдения. Как только глаза ее открылись – на миг они показались голубыми, – она изменилась. Кожа набухла, волосы обратились в прах, словно от неслыханного жара. Я ощутил его кожей – будто заглянул в открытую печь. Можете ли Вы представить себе, чтобы тело в один миг нагрелось до температуры доменной печи? Но именно так это и выглядело. Я не стану описывать этот ужас подробно, ибо не пристало говорить о таких вещах. Когда развеялась волна жара, тело ее повалилось в костер и развалилось, став лишь грудой прогоревших ветвей среди угля. Мехтар поднялся и утер лоб.
«Зовите своих людей, Фрэнсис, – сказал он. – Они должны сложить тут могильник».
«Могильник?» – переспросил я.
«В память о моем брате, – бросил он и нетерпеливо указал на костер, в который упала несчастная старуха. – Кто еще это мог быть, по-вашему?»
Солдаты сложили могильник – невысокую пирамидку из камней, – и мы разбили на ночь лагерь в деревне. Должен признаться, что мы с Мехтаром серьезно заболели с той поры, и после той роковой встречи болезнь сразила нас с диковинной скоростью. Наши люди отнесли нас домой, и здесь, дорогая Нелли, вы и найдете меня сейчас – в постели, где я пишу отчет об одном из самых жутких происшествий, каким я только был свидетелем на чужбине.
Ваш покорный и любящий слуга,
Капитан Фрэнсис Янгхазбенд
Я как раз дочитываю машинописную копию письма капитана Янгхазбенда, когда в наушниках раздается противное гудение и треск.
– Через пару минут будем в Милтон-Кинс, мистер Говард. Где вас высадить? Если у вас нет конкретных предпочтений, мы запросим место на полицейской площадке.
Где меня высадить?.. Я запихиваю сверхсекретные документы в дальний угол сумки и начинаю искать один из предметов, которые взял в арсенале.
– Бетонные коровы, – говорю я. – Мне нужно взглянуть на них как можно скорее. Они стоят в Бэнкрофт-парке, если верить карте. Это рядом с Монкс-уэй, летите над A422 до поворота на H3 в центре города. Можете над ними пролететь?
– Минутку.
Вертолет страшно кренится, почти ложась на бок. Мы летим над темными рощами и аккуратными полями – а потом пригородный рай сменяется четырехполосной магистралью, почти пустой в столь ранний час. Мы снова поворачиваем и мчим вдоль нее. С высоты в тысячу футов дорога – особенно грузовички размером с палец – выглядит невероятно детализированной игрушкой.
– Принято, – сообщает пилот. – Мы можем помочь вам еще чем-то?
– Да, – отвечаю я. – У вас же есть инфракрасные очки? Я ищу лишнюю корову. Горячую. В смысле, горячую, будто ее зажарили, а не в смысле температуры тела.
– Понял, ищем шашлыки, – бросает он, наклоняется вбок и начинает щелкать переключателями под небольшим монитором. – Вот так. Пользовались таким раньше?
– А что это? ИК-система переднего обзора?
– Так точно. Вот этими ручками разворачивать, этой шишкой приближать, тут регулировать чувствительность, система на стабилизаторе; кричите, если что-то увидите. Ясно?
– Думаю, да.
Ручки работают, как положено, и я приближаю изображение по следам призрачных тепловых пятен, нахожу ослепительное сияние от человека, который вышел до рассвета на пробежку – точки оказались его следами на холодной земле.
Ага. Мы летим над трассой со скоростью примерно сорок миль в час, пробираемся, как тать в ночи. Я отдаляю изображение, чтобы захватить побольше. Где-то через минуту я вижу впереди парк сразу за кольцевой развязкой.
– Вижу цель по курсу: можете зависнуть над той развязкой?
– Конечно. Держитесь.
Двигатель начинает гудеть в другой тональности, мой желудок пытается выскочить наружу, но стабилизатор удерживает ИКСПО на цели. Теперь я вижу коров, серые абрисы на фоне холодной земли – стадо бетонных животных, поставленное тут в 1978 году заезжим скульптором. Их должно быть восемь – коровы фризской породы, в натуральную величину, мирно пасутся в парковом поле. Но что-то тут не так, и не сложно заметить что́.
– Шашлык на шесть часов внизу, – говорит пилот. – Хотите, чтобы мы спустились и взяли порцию с собой?
– Не спускайтесь, – резко говорю я, поворачивая камеру. – Нужно сперва проверить, что это безопасно...
ДОНЕСЕНИЕ 2: Среда, 4 марта 1914
Гриф: СЕКРЕТНО, Военное министерство Империи, 11 сентября 1914
Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО КОНЕЦ, Военное министерство, 2 июля 1940
Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ, Министерство обороны, 13 августа, 1988
Дорогой Альберт!
Сегодня мы поставили эксперимент Юнга с двумя прорезями на Объекте С, нашей медузе. Результаты недвусмысленные; эффект медузы проявляет себя одновременно как частица и как волна. Если де Бройль прав...
Но я забегаю вперед.
Эрнест добивается результатов со свойственной ему решимостью и напором, а Матьесон, наш химик-аналитик, уже извелся от вопросов новозеландца. Он чуть не подрался с доктором Джемисоном, который настаивал, что благополучие его пациентки – как он называет Объект С – должно иметь приоритет перед всеми попытками разобраться с этой загадочной и тревожной аномалией.
Объект С – незамужняя женщина двадцати семи лет, среднего роста, шатенка с голубыми глазами. Четыре месяца назад она была здорова и служила горничной в доме некоего кавалера, имя которого ты, вероятно, узнаешь. Четыре месяца назад с ней произошло несколько судорожных припадков; по щедрости ее работодателей, женщину поместили в Королевскую бесплатную лечебницу, где она описала врачу многократные приступы ослепляющей головной боли, которые начались около восемнадцати месяцев назад. Доктор Уиллард провел осмотр с использованием одного из последних аппаратов Рентгена и установил признаки мозговой опухоли. Разумеется, это поставило ее под действие закона о контроле популяции чудовищ 1864 года. Женщину поместили в медицинский изолятор госпиталя Св. Варфоломея в Лондоне, где – три недели, шесть мигреней и два судорожных припадка спустя – с ней произошел первый случай гран-мор. Получив подтверждение тому, что женщина страдает от острого горгонизма, доктор Резерфорд попросил меня действовать в оговоренном порядке, в связи с чем я уведомил министерство внутренних дел через декана. И хотя мистер Маккенна поначалу не пришел в восторг от перспективы выпустить горгону на улицы Манчестера, наши заверения в конце концов его убедили, и он позволил передать Объект С под нашу опеку с ее собственного согласия.
По прибытии она пребывала во вполне понятном состоянии, но, когда ей объяснили положение дел, согласилась оказывать посильное соучастие в нашей работе при условии денежной выплаты в пользу ее ближайшей родни. Она молода и здорова, как следствие, может прожить еще несколько месяцев, если не год, в текущем состоянии: это предоставляет нам невероятную возможность для исследования. Сейчас мы поместили ее в старый лепрозорий, окна которого заложили кирпичом. Там же построили защитный лабиринт, увеличили высоту садовой стены на пять футов, чтобы она могла дышать воздухом, не подвергая опасности прохожих, а также разработали систему сигналов, которая позволит ей надевать глухую повязку на глаза, прежде чем принимать посетителей. Эксперименты с пациентами, страдающими от острого горгонизма, всегда включают в себя элемент риска, но в данном случае, я полагаю, наших мер предосторожности хватит, пока не начнется последняя стадия.
Вы можете спросить, отчего мы не берем в работу обычного василиска или кокатрикса, и я отвечу – берем, патология у всех видов одна и та же, но человеческий объект намного легче контролировать, чем дикое животное. Используя Объект С, мы можем свободно повторять эксперименты и получать вербальные подтверждения того, что она исполнила наши пожелания. Не думаю, что стоит напоминать вам о том, что исторические случаи использования горгонизма – например, в комитете Общественного спасения Дантона времен Французской революции – никак не подходят под стандарты научного изучения этого феномена. На этот раз мы совершим прорыв!
Как только Объект С привык к условиям, доктор Резерфорд провел несколько семинаров. Новозеландец считает, что эффект опосредован неким электромагнитным феноменом, неведомым иным областям науки. Как следствие, он продвигает новые условия экспериментов, чтобы выявить природу и пределы эффекта горгоны. Из истории зловещего сотрудничества мадемуазель Марианны и Робеспьера мы можем заключить, что горгона должна видеть жертву, но не обязательно непосредственно; отражение тоже годится, как и обыкновенная рефракция: эффект передается через стекло, если оно настолько тонкое, чтобы видеть, однако горгона не может работать в темноте или в густом дыму. Никто пока не выявил физическую механику горгонизма, которая бы не включала в себя несчастное создание со специфическими опухолями. Сдерживать эффект помогает ослепление горгоны, как и достаточно сильные визуальные искажения.
Так почему же Эрнест настаивает, что это явственно биологическое явление следует рассматривать как одну из величайших загадок современной физики? «Дорогой друг, – объяснил он мне, когда я впервые его об этом спросил, – как выявила мадам Кюри радиоактивные свойства радийсодержащих руд? Как опознал природу своих лучей Рентген? Обе эти формы излучения не проистекали из нашего текущего понимания магнетизма, электричества или света. Они должны были иметь иной источник. Итак, наши дочери Медузы, очевидно, должны видеть жертву, чтобы причинить ей вред, но как передается этот эффект? В отличие от древних греков мы знаем, что наши глаза фокусируют поступающий свет на внутренней мембране. Те полагали, что горгоны поражают жертв лучами колдовского огня, чтобы превратить в камень все, на что ни падет их взгляд. Но мы знаем, что это неправда. Мы столкнулись с совершенно новым феноменом. Верно, эффект горгоны производит изменения лишь с тем, что медузоид может видеть непосредственно, но мы также знаем, что свет, отраженный от этих тел, тут ни при чем. А калориметрические эксперименты Лавуазье – прежде чем он трагически погиб перед зеркалом самой l'Executrice – доказали, что здесь происходит истинная трансмутация атомов! Так что же служит носителем этого эффекта? Как может сам акт наблюдения, совершенный несчастными больными, изменить ядерную структуру материи?»
(Под ядерной структурой он, разумеется, подразумевает центральную часть атома, описанную по следам наших прошлогодних экспериментов.)
Затем он рассказал, как собирается посадить горгону по одну сторону большого аппарата, который он называет облачной камерой, установив над и под ней большие магнитные катушки, чтобы проверить, не работает ли здесь какой-то другой физический феномен.
Теперь я могу описать результаты экспериментов нашей группы. Объект С оказывает содействие вполне профессиональным образом, но, несмотря на все усилия Эрнеста, работа с облачной камерой оказалась бесплодной – она может сидеть, прижавшись лицом к стеклу, с одной стороны и взорвать куриное яйцо на стенде, но никакого следа ионизации не возникает в подкрашенном облаке камеры. Точнее, не возникает никакого прямого следа. Больших успехов мы добились, когда взялись повторять другие базовые эксперименты. Похоже, эффект горгоны является непрерывной функцией от освещенности объекта с четко обозначенными верхним и нижним пределами! Устанавливая фильтры из затемненного стекла, мы смогли довольно точно калибровать эффективность, с которой Объект С трансмутирует ядра атомов углерода в кремний. Некоторые из новых электростатических счетчиков, над которыми я сейчас работаю, принесли пользу: мы обнаружили, что цель испускает вторичное излучение, в том числе гамма-радиацию и, вероятно, неуловимые нейтральные частицы, а облачная камера показала отличную картину излучения от цели.
Подтвердив калориметрические и оптические свойства эффекта, мы провели эксперимент с двумя прорезями на ряде целей (в данном случае использовались деревянные гребни). Между целью и объектом устанавливается стена с двумя узкими прорезями, таким образом, взгляд рассекается надвое при помощи бинокулярного расположения призм. Светильник размещается между двумя прорезями на противоположной от объекта стороне стены и освещает цели: с увеличением степени освещения воспроизводится переменный эффект горгонизма! Такое поведение строго соответствует конструктивной амплификации и разрушению волн, которые профессор Юнг продемонстрировал при изучении корпускул света, как мы их теперь должны называть. Мы пришли к выводу, что горгонизм – это некий волновой эффект, в котором имеет решающее значение акт наблюдения, хотя на первый взгляд это настолько странное заключение, что некоторые из нас были готовы с порога его отбросить.
Разумеется, когда придет время, мы опубликуем все свои результаты; я с радостью прилагаю черновик нашей статьи для ознакомления. Как бы там ни было, вы уже наверняка гадаете, каково же было главное открытие. Этого еще нет в статье, потому что доктор Резерфорд хочет попытаться отыскать возможное объяснение до публикации; однако я должен с сожалением отметить, что точный калориметрический анализ предполагает, что ваша теория сохранения массы/энергии нарушается – не в унциях живого веса, но достаточно, чтобы это замерить. Атомы углерода превращаются в ионы кремния с зашкаливающей электропозитивностью, что можно объяснить, если мы предположим, что эффект создает каким-то образом ядерную массу. Быть может, вы или ваши новые коллеги в Прусской академии сможете пролить свет на это явление? Признаться, мы озадачены, потому что, если мы примем такой результат, мы вынуждены будем принять и создание новой массы с самого начала – то есть считать это экспериментальным опровержением вашей общей теории относительности.
Ваш искренний друг,
Ганс Гейгер
Портрет агента в юности (и растерянности):
Представьте меня стоящим в рассветном холоде на плохо подстриженном поле, где пожелтевшая трава доходит мне до лодыжек. Позади меня деревянный забор, за ним – дорога с обычными камерами и светофорами, а посреди круговой развязки уселся, как гигантский жук, полицейский вертолет, выпятивший крепкие сенсоры и прожектора под стрекотание, похожее на взрыв на фабрике по производству шума. Передо мной – поле с бетонными коровами, мирно пасущимися в тени невысоких деревьев, которые едва видно в ярком свете фонарей. Вдоль забора тянутся длинные тени, которые в дальнем конце площадки стягиваются во что-то весьма зловещее. Уже осень; до рассвета еще добрых полчаса. Я поднимаю свою модифицированную камеру, приближаю изображение и нажимаю большим пальцем кнопку записи.
Тень выглядит как корова, которая собирается улечься. Я оглядываюсь через плечо на вертолет, который уже начал раскручивать винты для взлета; я в общем-то уверен, что здесь мне ничего не грозит, но все равно не могу подавить холодную дрожь. На другой стороне поля...
– Нулевая точка: Боб Говард, Бэнкрофт-парк, Милтон-Кинс, время – 7:14, утро вторника, восемнадцатого. Я пересчитал коров, и их оказалось девять. Одна укладывается на дальней части площадки, координаты GPS прилагаются. Предварительный осмотр не выявил присутствия людей на расстоянии четверти километра, остаточная температура ниже двухсот градусов Цельсия, так что я предполагаю, что можно приблизиться к цели.
Шаг за шагом я неохотно иду вперед. И на всякий случай поглядываю на дозиметр: вряд ли тут будет высокий уровень вторичной радиации, но лучше не рисковать. Из темноты выступает первая корова. Она покрашена черной и белой краской, и вблизи ее с настоящей уже не спутаешь. Я похлопываю ее по носу.
– Держись, Буренка.
По-хорошему, я бы должен лежать в постели с Мо, но она уехала на двухнедельный семинар в Данвич, а Энглтону вожжа под хвост попала, и он объявил синий уровень тревоги. Отвороты джинсов у меня уже промокли от росы, мне холодно. Я подхожу к следующей корове, замираю и опираюсь на ее круп, чтобы снять цель крупным планом.
– Нулевая точка, расстояние двадцать метров. Жвачное животное, лежит, явно мертво. Длина примерно три метра, порода... не поддается определению. Трава вокруг обожжена, но нет признаков вторичного возгорания. – Я сухо сглатываю. – Тепловое излучение из области живота.
В брюхе несчастной твари виден крупный разрыв, – там, где взорвались вскипевшие кишечные жидкости, – а сами внутренности, наверное, до сих пор раскалены докрасна.
Я приближаюсь к объекту. Это явно останки коровы; и ее явно постигла не самая приятная смерть. Дозиметр показывает, что можно подходить – радиационные эффекты в таких случаях обычно скоротечны, вторичного излучения, к счастью, почти нет, но земля под ней выжжена, а шкура обуглилась до сухого и твердого пепла. В воздухе висит запах жареной говядины, смешанный с неприятным оттенком чего-то еще. Я роюсь в наплечной сумке и достаю термозонд, а потом, сцепив зубы, засовываю его в прореху на животе коровы. И чуть не обжигаю руку об ее край – ощущение такое, будто стоишь у открытой печи.
– Температура внутри двести шестьдесят шесть... семь... стабильна. Беру образцы для проверки соотношения изотопов.
Я извлекаю пробирку и острый щуп, а потом ковыряюсь во внутренностях коровы, чтобы вытащить кусочек обугленного мяса. Меня мутит: я люблю хорошо прожаренный стейк не меньше вашего, но во всем этом есть что-то в корне неправильное. Я стараюсь не обращать внимания на взорвавшиеся глазные яблоки и потрескавшийся язык, вывалившийся между почерневшими губами. Тут и так все мерзко, не хватало, чтоб меня еще и стошнило.
Упаковав образцы для анализа, я отступаю и широким кругом обхожу тушу, снимая ее со всех углов. Картину завершают открытые ворота на дальней стороне поля и цепочка следов на земле.
– Гипотеза: открытые ворота. Кто-то впустил сюда Буренку, довел ее к этому месту возле стада и ушел. Потом Буренку осветили и подставили под глаз василиска не ниже третьего класса, живой или симулированный. Нам нужна правдоподобная дезинформация для прессы, группа судмедэкспертов на осмотр ворот и площадки – поискать следы и отпечатки, – а также какой-то способ опознать Буренку, выяснить, из какого она стада. Если кто-то в течение нескольких дней заявит о пропаже скота, это будет полезный знак. Дальше: температура опустилась ниже пятисот градусов Цельсия. Это указывает на то, что инцидент произошел по меньшей мере несколько часов назад – коровья туша остывает не слишком быстро. Поскольку василиск явно ушел отсюда и больше я тут ничего полезного сделать не могу, я вызову чистильщиков. Конец.
Я выключаю камеру, прячу ее в карман и глубоко вздыхаю. Следующий этап явно будет еще менее приятным, чем засовывать термопару корове в задницу, чтобы узнать, как давно ее облучили. Я вытаскиваю мобильник и набираю 999.
– Оператор? Полицейский коммутатор, пожалуйста. Полицейский коммутатор? Это Майк Танго Пять, повторяю, Майк Танго Пять. Инспектор Салливан на месте? У меня для него срочное сообщение...
ДОНЕСЕНИЕ 3: Пятница, 9 октября 1942
Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО КОНЕЦ, Военное министерство, 9 октября 1942
Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ, Министерство обороны, 13 августа 1988
ДНЕВНАЯ СВОДКА:
Во второй отдел УСО, кабинет 337/42, поступили три донесения, представляющие в новом свете деятельность доктора инженерии, профессора Густава фон Шахтера в связи с 3 упр. РСХА и пациентами Свято-Рождественского госпиталя для неизлечимо безумных.
Первое донесение за № 531/892-(i) касается прекращения деятельности отдельного подразделения 4 гр. 3 упр. РСХА по ликвидации имбецилов и умственно-неполноценных во Франкфурте в рамках текущей евгенической программы Рейха. Агент на месте (кодовое имя: ЗЕЛЕНЫЙ ГОЛУБЬ) подслушал, как двое солдат недовольно обсуждают прекращение практики эвтаназий в клинике. 24.08.42 герр фон Шахтер получил особый приказ Фюрера, подписанный Гитлером или Борманом. В понимании солдат он позволяет ему реквизировать любые военные ресурсы, не задействованные непосредственно в охране безопасности Рейха или подавлении сопротивления, а также отменять чужие приказы на уровне обергруппенфюрера. Эти права дополняют его полномочия, полученные от доктора Вольфрама Зиверса, который, по нашим данным, руководит Институтом военно-научных исследований в Страсбургском университете и расчетным центром в концентрационном лагере Нацвейлер.