4.истина где-то рядом/2.
Когда я вхожу, Энглтон поднимает на меня взгляд. Отблеск текста с экрана «Мемекса» окрашивает его лицо в голубой цвет. Он почти лысый, подбородок у него на два размера меньше черепа, а округлое темя блестит, как кость.
– Итак, Говард, вы нашли материалы, которые я запрашивал?
– Часть из них, шеф, – отвечаю я. – Минутку.
Я ныряю в свой кабинетик и возвращаюсь с пыльными томами, которые принес из Хранилища в двух подвалах и пятидесяти метрах под уровнем земли.
– Вот они. «УИЛБЕРФОРС ТАНГЕНС» и «ОПАЛ ОРАНЖ».
Энглтон молча берет у меня папки, открывает первую и начинает вкладывать слайды с микрофильмами в щель «Мемекса».
– Это всё, Говард, – надменно бросает он.
Я скрежещу зубами и оставляю Энглтона возиться с микрофильмами. Один раз я допустил ошибку и спросил, почему он пользуется таким антиквариатом. Он уставился на меня так, будто я только что помахал у него перед носом дохлой рыбиной, а потом сказал: «С проектора невозможно считать излучение ван Эйка». (Излучение ван Эйка – это электромагнитное излучение дисплея, его можно перехватить при помощи сложных приемников и подсмотреть содержимое чужого монитора.) Я тогда еще не понял, что нужно держать рот на замке, и брякнул: «А как же защитный стандарт T.E.M.P.E.S.T.?» Тогда он впервые отправил меня в Хранилище. Я заблудился и два часа бродил по минус третьему этажу, пока меня не спас проходивший мимо викарий.
Я иду в свой кабинетик, включаю административную консоль сервера, вхожу в систему и погружаюсь во внутриведомственный турнир по «Xtank». Через пятнадцать минут звенит звонок Энглтона. Я ставлю свой танк на автопилот и заглядываю к нему.
Энглтон чуть не испепеляет меня взглядом поверх очков:
– Отнесите эти папки обратно в Хранилище, выйдите из системы, а затем возвращайтесь сюда. Нам нужно поговорить.
Я беру тома с микрофильмами и задом пячусь вон из его кабинета. Ой-ой, он меня заметил! Что дальше?
Лифт в Хранилище уже почти уехал, но я успел заблокировать ногой дверцу. Какая-то женщина с целой тележкой папок стоит внутри кабинки спиной ко мне.
– Извините, – говорю я, когда поворачиваюсь, чтобы нажать свой этаж, а потом мы со скрипом начинаем спуск к меловым основаниям Лондона.
– Ничего страшного.
Я оборачиваюсь и вижу Доминику из Мискатоника: Мо, которую я в последний раз видел в Америке, которая посреди ночи позвонила мне с просьбой о помощи. Она явно не ожидала меня тут увидеть.
– О, привет! А ты что тут делаешь?
– Долгая история, но, если коротко, меня отправили домой после того, как ты мне позвонила. А ты? Я думал, у тебя проблемы с выездной визой?
– Шутишь? – смеется она, но не слишком весело. – Меня похитили, а когда освободили, – депортировали! А когда я вернулась сюда...
Ее глаза вдруг сужаются. Двери лифта открываются на минус втором этаже.
– Тебя призвали на службу, – говорю я, блокируя дверцу каблуком. – Верно?
– Если это твоих рук дело...
Я качаю головой:
– Я примерно в той же лодке, хочешь верь, хочешь нет. Примерно две трети сюда именно так и попадают. Слушай, мой обергруппенфюрер пришлет своих доберманов из СС, если я не вернусь к нему в кабинет через десять минут, но, если у тебя есть время в перерыве или вечером, можно тебя пригласить?
Ее глаза превращаются в щелочки.
– Этого следовало ожидать.
Ой-ой!
– Придумывай самые лучшие отмазки, Боб, – говорит она и толкает в мою сторону тележку.
Я рассеянно отмечаю, что она завалена «Записками Шотландского антикварно-эзотерического общества» XIX века, и выскальзываю из лифта.
– Никаких отмазок, – обещаю я, – только чистая правда.
– Ха!
Неожиданная и загадочная улыбка – а потом двери закрываются, и лифт уносит ее вниз, в глубины Хранилища.
Хранилище располагается на бывшей станции метро, выстроенной во время Второй мировой в качестве бункера, так что ее так никогда и не подключили к общей транспортной сети. У него шесть уровней вместо обычных трех, и каждый встроен в верхнюю или нижнюю половину цилиндрического тоннеля восьми метров в диаметре и длиной почти в треть километра. В итоге выходит около двух километров переходов и почти пятьдесят километров полок. Хуже того, много материалов тут хранятся на микрофишах – отрезках пленки три на пять, каждый из которых содержит примерно сотню страниц текста, – а более свежие данные записаны на золотых CD-дисках (которых в Хранилище, по грубой прикидке, десятки тысяч). В общем, тут много информации.
Мы тут не пользуемся десятичной классификацией Дьюи: наши запросы настолько специфичны, что нам приходится работать с системой, разработанной профессором Энджеллом из Брауновского университета и ставшей впоследствии известной как «Codex Mathemagica». Последние пару недель я пытался разобраться в самых загадочных аспектах этой системы каталогизации данных: она использует теорию сюрреальных чисел и способна работать с n-мерной борхесовской библиотекой. Можно подумать, что это невыносимо скучное место, но постоянная опасность навсегда заблудиться в переходах Хранилища не дает расслабиться. К тому же ходят слухи, что где-то здесь живет племя приматов; не знаю, откуда пошел этот слух, но атмосфера тут и вправду жутковатая, особенно когда оказываешься здесь один и ночью. Что-то не так с людьми, которые работают здесь постоянно; создается ощущение, что это заразно. Честно говоря, я лелею надежду, что меня очень скоро переведут на какую-нибудь другую должность.
Я нахожу стеллаж, с которого брал «УИЛБЕРФОРС ТАНГЕНС» и «ОПАЛ ОРАНЖ» и раздвигаю выстроившиеся на одной из полок папки с личными делами давным-давно умерших агентов; от них несет затхлой пылью бюрократии. Я ставлю на место тома и замираю: рядом с «ОПАЛ ОРАНЖ» стоит другая папка – со свежей наклейкой «ОГР РЕАЛИТИ». От такого названия у меня просыпается идиотское любопытство, так что я, самым грубым образом нарушая все предписания, снимаю ее с полки и просматриваю страницу содержания (эти материалы еще не прошли микрофильмирование). Как только я вижу штамп «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО», рука тут же тянется закрыть папку, но останавливается, когда глаза выхватывают «Санта-Круз» посреди первой страницы. Я включаю режим скорочтения.
Через пять минут по спине у меня катится холодный пот. Я возвращаю папку на место и со всех ног мчусь к лифту. Не хочу, чтобы Энглтон подумал, что я опаздываю, – особенно после того, как я прочел эту страницу. Похоже, мне и так повезло остаться в живых...
– И будьте внимательны, мистер Говард. Вы в привилегированном положении: у вас есть доступ к информации, за которую другие готовы убивать – в буквальном смысле. Поскольку вы, так сказать, пробрались в Прачечную через окно второго этажа, ваш технический допуск на несколько уровней выше того, который был бы присвоен обычному новобранцу. С одной стороны, это полезно, всем организациям нужны молодые сотрудники с допусками к определенным данным. С другой стороны, это серьезное препятствие, – говорит Энглтон и направляет на меня костистый палец. – Потому что вы не знаете, что такое уважение.
Он явно слишком много смотрел «Крестного отца». Я уже почти жду, когда из темного угла выступит громила и приставит пистолет мне к виску. Может, ему просто не нравится моя футболка (на ней нарисован полицейский спецназовец, замахивающийся дубинкой, и написано: «Не борись с системой»)? Я сглатываю и пытаюсь угадать, что будет дальше.
Энглтон глубоко вздыхает и переводит взгляд на темно-зеленую картину маслом, которая висит на стене его кабинета позади стула для посетителей.
– Вы можете одурачить Эндрю Ньюстрома, но вам не одурачить меня, – тихо произносит он.
– Вы знакомы с Энди?
– Я его учил, когда он был в вашем возрасте. Он человек крайне ответственный, а этого качества в наши дни многим недостает. Но я знаю, насколько преданы этой организации вы. В мои годы новобранцы понимали, во что ввязались, но нынешняя молодежь...
– Спрашивай не о том, что ты можешь сделать для своей страны, а о том, что эта страна сделала для тебя? – Приподнимаю бровь.
– Вижу, вы понимаете свои недостатки, – фыркает Энглтон.
– Не мои. – Я качаю головой. – Это не мой недостаток. Я решил, что хочу сделать здесь карьеру. Знаю, что это необязательно, знаю, что такое Прачечная, но, если бы я просто сидел под камерами и ждал пенсии, я бы умер со скуки.
Он снова пытается пробуравить меня взглядом.
– Нам это известно, Говард. Если бы вы просто отрабатывали часы, вы бы уже снова сидели внизу и считали бы волоски на гусенице до самой пенсии. Я видел ваше личное дело и знаю, что вы умны, изобретательны, хитры, технически подкованы и не трусливей прочих. Но это не отменяет того, что вы постоянно нарушаете субординацию. Вы полагаете, будто у вас есть право знать вещи, за которые другие готовы убивать – и убивают. Вы срезаете углы. Вы не системный человек и никогда системным не станете. Если бы решение зависело от меня, вы бы остались снаружи и никогда не приблизились бы к нам даже на пушечный выстрел.
– Но я внутри. Никто обо мне не знал, пока я не вывел методом последовательных приближений кривую для вызова Ньярлатотепа и нечаянно чуть не стер с лица земли Бирмингем. А потом ко мне пришли и предложили должность старшего научного офицера и внятно дали понять, что отрицательного ответа не примут. Оказалось, что сохранность Бирмингема важнее справки от ветеринара, так что они выписали мне справку о благонадежности, и теперь я здесь. Может, вам лучше радоваться, что я решил не унывать, а попытаться принести пользу?
Энглтон наклоняется над полированной столешницей «Мемекса». С видимым усилием он поворачивает колпак так, чтобы я видел экран, а затем нажимает костлявым пальцем на механический переключатель.
– Смотрите и запоминайте.
«Мемекс» жужжит и щелкает, шайбы и шестеренки внутри меняют гипертекстовые ссылки и выводят на экран новый кадр микрофильма. Появляется мужское лицо – усы, солнечные очки, короткая стрижка, слегка за сорок, но в отличной форме.
– Это Тарик Насир аль-Тикрити. Запомните последнюю часть. Он работает на человека, который вырос с ним в одном городе примерно в те же годы и носит имя Саддам Хусейн аль-Тикрити. Работа Насира заключается в том, чтобы переводить средства Мухабарата – личной тайной полиции Хусейна – друзьям, которые готовы усложнить жизнь врагам иракской партии Баас. Например, таким друзьям, как Мухаммед Кадас, который жил в Афганистане, пока не поссорился с Талибаном.
– Приятно знать, что не все они – религиозные фундаменталисты, – замечаю я, когда «Мемекс» переключается на изображение бородатого парня с чем-то вроде тюрбана на голове. (Он смотрит на камеру так, будто подозревает ее в низкопоклонстве перед Западом.)
– Его депортировали за излишнее рвение, – веско говорит Энглтон. – Оказалось, он переводил средства в школу Юсуфа Карадави. Нужно рисовать схему?
– Думаю, нет. Чему учит Карадави?
– Изначально – экономике и менеджменту, но затем в программу добавились подготовка террористов-смертников, необходимость вооруженной борьбы прежде давата, военная подготовка к уничтожению великого куфра, а также построение метрик для двумерного генерирования сефирот на векторных процессорах. Иными словами, призвание малых шогготов.
– Уф. – Вот и все, что я могу сказать. – А как это связано с ценами на кофе?
На экран прощелкивается следующая фотография: на этот раз – роскошная рыжая женщина в профессорской мантии поверх шикарного платья. Я даже не сразу узнаю Мо. Она здесь лет на десять младше, а парень в смокинге, у которого она повисла на руке, выглядит... ну, юридически, если учесть то, что она мне рассказывала про своего бывшего.
– Доктор Доминика О'Брайен. Я полагаю, вы уже знакомы?
Я кошусь на него и встречаю пристальный взгляд.
– Надеюсь, теперь я целиком завладел вашим вниманием, мистер Говард?
– Да, – сдаюсь я. – Выходит, похитители в Санта-Крузе...
– Заткнитесь и слушайте, тогда у вас будет шанс что-то узнать.
Он ждет несколько секунд, чтобы убедиться, что я заткнулся, и продолжает:
– Я вам это говорю только потому, что вы уже в деле: вы общались с первым объектом. Что ж, когда мы отправляли вас туда, мы еще не знали, с чем имеем дело, что находится за спиной у доктора О'Брайен. Янки знали, поэтому и не выпускали ее, но, похоже, передумали, исходя из соображений безопасности. Она не гражданка США, но у них все плоды ее исследований: интересно, но ничего фундаментально революционного. Более того, в открытых источниках достаточно информации о ней, чтобы привлечь последователей Изз ад-Дина аль-Кассама, которые попытались похитить ее в Санта-Крузе. Так что янки захотели от нее избавиться. Поэтому она здесь, в Прачечной, под наблюдением. Янки ее не просто депортировали – они попросили нас о ней позаботиться.
– Если ее исследования не фундаментально революционные, то какой нам интерес?
Энглтон странно косится на меня:
– Тут уж мне судить.
И вдруг все становится на свои места. Предположим, вы научились делать устройства по схеме Теллера-Улама – водородные бомбы. По нынешним временам – ничего революционного, но это ведь не значит – не важно. Видимо, понимание отразилось на моем лице, потому что Энглтон кивает и продолжает:
– Прачечная участвует в программе нераспространения, а доктор О'Брайен самостоятельно переоткрыла нечто более фундаментальное, чем способ терраформировать Вулверхэмптон, не получив никаких разрешительных документов. В Штатах ею заинтересовалась Черная комната – не спрашивайте, какое место она занимает в американском оккультно-разведывательном комплексе, вы не хотите этого знать – и подтвердила, что в исследованиях нет ничего нового. У нас с ними, конечно, нет двустороннего договора, но, когда они выяснили, что она всего-то нашла один из вариантов Логики Тота, уже не было смысла ее удерживать. Разве что чтобы она не попала в неподходящие руки, например к нашему другу Тарику Насиру. Опять все уперлось в их проклятые ограничения на экспорт вооружений; содержимое ее головы относится к той же категории, что и нервно-паралитический газ и прочее оружие массового поражения. В итоге, когда закончился весь этот цирк... – Он выразительно смотрит на меня и презрительно цедит слово «цирк». – У них уже не было причин препятствовать ее возвращению на родину. В конце концов, это мы им и дали Логику в конце пятидесятых.
– Понял. И это всё? Я слышал, что говорили те ребята, они собирались открыть большой портал и забрать ее туда...
Энглтон резко выключает «Мемекс», встает и, опираясь на столешницу, нависает надо мной.
– Официально ничего подобного не произошло, – чеканит он. – Никаких свидетелей, никаких вещдоков – ничего не было. Потому что иначе выходит, что янки либо облажались, отпустив ее, либо швырнули нам в руки гранату без чеки, а мы знаем, что они не могут облажаться, потому что наш достославный премьер-министр причмокивает президентской сигарой в надежде возобновить двустороннее торговое соглашение, которое они будут обсуждать в Вашингтоне через месяц. Вы меня понимаете?
– Да, но... – Я замолкаю. – Ага... да. А как же официальный рапорт Бриджет?
Впервые за все время я вижу на лице Энглтона выражение, которое – в тусклом свете и если прищуриться – можно было бы принять за улыбку.
– Ничего не могу сказать.
У меня в голове быстро крутятся колесики.
– Ничего не произошло, – механически повторяю я. – Свидетелей не было. Если что-то произошло, значит, нам подбросили гранату. Значит, какие-то террористы целенаправленно подобрались к создательнице оккультной ядерной бомбы и кто-то в РУ ВМС решил, что покроет себя славой, передав ее нам на хранение. То есть дождется, пока мы облажаемся, к его вящей политической выгоде. А это не должно произойти, так?
– Она в библиотеке, проходит аттестацию в отдел чистых исследований, – небрежно сообщает Энглтон. – Не желаете ли пригласить даму на ужин? Мне было бы весьма интересно услышать о ее исследованиях из вторых рук, от человека, который очевидным образом и сам знает толк в исчислении предикатов. Гм, уже половина шестого. Вам пора.
Я понимаю намек, встаю и иду к двери. Моя рука уже тянется к ручке, когда Энглтон спокойно добавляет:
– Сколько человек вернулись с операции в Вади аль-Кабир, мистер Говард?
Я холодею. Черт.
– Двое, – произносят мои губы, а я ничего не могу поделать: опять ревизорское поле! Этот мерзавец устроил у себя в кабинете допросную!
– Верно, мистер Говард. Только те двое, что не считали себя умнее командира. Я бы советовал вам поучиться на их примере и впредь воздерживаться от того, чтобы совать свой нос в дела, которые, как вам было ясно сказано, вас не касаются. Или, по крайней мере, научиться быть менее предсказуемым.
– Уф...
– Идите, пока я снова над вами не посмеялся, – говорит он так, будто это смешно.
Я спасаюсь бегством, испытывая одновременно стыд и облегчение.
Я легко нахожу Мо, потому что вспоминаю: мой КПК по-прежнему настроен на ее ауру; так что я катаюсь по этажам и запускаю бинарный поиск, пока не обнаруживаю ее в одном из читальных залов в библиотеке. Она корпит над старинным манускриптом, цвета маргиналий сверкают в свете настольной лампы. Она глубоко погружена в чтение, так что я громко стучу в дверной косяк и жду.
– Да? А, это ты.
– Без десяти шесть, – робко говорю я. – Еще десять минут – и орангутан в синем костюме запрет тебя тут на ночь. Некоторым, конечно, такое нравится, но ты вроде бы не из их числа. Поэтому я подумал, что можно тебе предложить бокал вина и чистую правду, как я и обещал.
Она смотрит на меня с каменным лицом.
– Ну, по крайней мере, это лучше, чем общаться с городскими гориллами. Мне нужно попасть домой к девяти, но, думаю, час я могу выделить. Ты выбрал место?
В конце концов мы оказываемся в нердском раю под названием «Вагамама» в квартале от Оксфорд-стрит: найдете легко по очереди из жертв хайпа длиной в половину этого квартала. Некоторые из них ждут уже столько, что на них паутина окаменела. Мне тут нравятся огромная кухня из нержавеющей стали и австралийцы-официанты на роликовых коньках, которые пересылают друг другу с КПК по инфракрасному каналу заказы и большеглазые смайлики, проносясь мимо столиков, где молодые и перспективные в тоненьких прямоугольных очках, застыв над тарелками с гёдза и раменом, обсуждают влияние Деррида на алкопоп-рынок посредством следующего крупного IPO или какую-то другую модную тему. Мо сидит напротив меня за длинным столом из выцветшей сосны, таким гладким, будто его каждый вечер полируют микротомом. Наши соседи хихикают, обсуждая какую-то громкую телевизионную сделку, а она смотрит на меня аналитическим взглядом, который, кажется, одолжила у владельца лабораторного скальпеля.
– Тут всё очень вкусно, – оправдываюсь я.
– Дело в атмосфере, – говорит она, глядя мне через плечо. – Это практически Калифорния. Не думала, что болезнь уже поразила и Лондон.
– Мы белая кость из Беркли: приготовьтесь, сейчас мы вас переработаем в новой, привлекательной цветовой палитре ради вашего удобства и безопасности!
– Вроде того.
Мимо нас проносится фиц и на лету выдает нам две банки «Кирина», которые, похоже, держали до этого в жидком азоте. Мо берет свою и морщится, когда холод кусает ее за пальцы.
– А откуда название «Прачечная»?
– Ну... – говорю я и на миг задумываюсь. – Вроде бы во время Второй мировой штаб-квартира размещалась в реквизированной китайской прачечной в Сохо. А дом Дэнси ей достался, когда для Мусорника выстроили небоскреб. – Я осторожно беру банку импровизированной ухваткой из рукава рубашки и наполняю стакан. – Клод Дэнси был начальником УСО. Раньше работал в СРС, но не поладил с высоким начальством – политика, УСО послужило стрелковой рукой британской разведки во время войны. Черчилль приказал УСО сделать так, чтоб у немцев за линией фронта земля горела под ногами. Этим управление и занималось. До декабря 1945-го, когда поспела месть СРС.
– То есть бюрократическая война уходит корнями в такое давнее прошлое?
– По-моему, да, – киваю я и отпиваю глоток пива. – Но, когда выпотрошили все остальные отделы УСО, Прачечная почти не пострадала. Примерно как ЦПС уцелел, когда свернули работу Блетчли-парка. Только Прачечную засекретили еще сильнее.
Черт. Вот об этом нам не стоит говорить в людном месте; я вытаскиваю свой КПК и листаю список приложений, пока не нахожу нужное.
– Что это? – интересуется Мо, когда фоновый гам ресторана вдруг стихает в волне белого шума.
– Стандартный служебный КПК. Выглядит как обыкновенный «Palm Pilot», правда? Но секрет в ПО и очень особенной дочерней плате, которую встраивают в корпус.
– Я про шум. Это ведь не у меня уши заложило?
– Нет, это магия.
– Магия! – хмурится она. – Ты не шутишь, да? Что за чертовщина тут творится?
У меня отвисает челюсть.
– Тебе никто ничего не сказал?
– «Магия»! – возмущенно повторяет она.
– Ладно, в общем, это прикладная математика. Ты вроде говорила, что ты не платоник? Зря. Вот эти штуки... – Я стучу пальцем по КПК. – ...самые мощные математические инструменты, какие нам только удалось создать. Все делалось ситуативно и по случаю аж до 1953-го, когда Тьюринг доказал свою последнюю теорему. С тех пор мы подводим под магию системное основание. По большей части всё сводится к применению теории Калуцы-Клейна во вселенной Линде, ограниченной законом сохранения информации. По крайней мере, так объяснили мне, когда я спросил. Когда мы производим расчеты, образуется своего рода канал в базовой структуре космоса. Это побочный эффект. Но там, в мультиверсуме, есть существа, которые прислушиваются. Иногда мы можем заставить их войти в открытые врата. Через малые врата мы можем переносить сознания, а через большие – физические объекты. Даже самые большие врата, настолько большие, чтобы пропустить кого-то громадного и неуютного – потому что некоторые из прислушивающихся Очень Большие. Гигантские. Иногда можно добиться локального обращения или модификации энтропии. Именно это я сейчас делаю при помощи звукоизолирующего поля: путаю воздух вокруг нас, а там молекулы и так уже достаточно случайно распределились. Вот примерно этим и занимается Прачечная.
Ага. – Мо прикусывает нижнюю губу и оценивающе разглядывает меня. – Так вот почему вы мной заинтересовались. А есть какие-то ссылки на эту работу Тьюринга? Я бы почитала.
– Она засекречена, но...
– Утджйфшджуртха рссрадтх эйгверг?
Я оборачиваюсь и смотрю на замершую рядом официантку.
– Извините, – я нажимаю на экране кнопку паузы, – что вы сказали?
– Я спросила, вы уже готовы сделать заказ?
Я перевожу взгляд на Мо, она кивает, и мы заказываем. Официантка укатывается, и я снова нажимаю кнопку паузы.
– Я и сам пришел в Прачечную не добровольцем, – добавляю я. – Меня сюда записали примерно так же, как и тебя. С одной стороны, это паршиво, конечно. С другой стороны, альтернатива куда хуже.
Она, похоже, разозлилась.
– Что значит «хуже»?
– Ну, для начала, – говорю я и откидываюсь на спинку стула, – вспомним твою работу по расчету вероятностей. Ты, наверное, думала, что она никому толком не нужна, разве что стратегам из Пентагона. Но если к ней добавить локальную инверсию энтропии, можно крепко подогреть задницу тому, на кого мы направим эффект. Подробностей не знаю, но выходит так, что эти расчеты лежат в основе одного очень необычного призыва: если мы сумеем установить калибровочное поле для метрики вероятности, мы сможем выйти прямо на нужный ВР...
– ВР?
– Внешний разум. То, что средневековый оккультист назвал бы демоном, богом, духом или чем-то вроде того. Это разумные создания из тех космологических пространств, где срабатывает антропный принцип и, как следствие, развилась разумная жизнь. Одни из них намного превосходят людей, другие, по нашим меркам, тупые как пробки. Важно то, что иногда их можно заставить делать то, чего хотят люди. Некоторые из них могут открывать пространственно-временные тоннели – да, у них есть доступ к антиматерии – и перемещаться или перемещать через них других. Как я понимаю, общая теория неопределенности позволяет нам очень точно их выхватывать: как если бы мы, вместо того, чтобы подбирать телефонный номер случайным образом, просто взяли и посмотрели его в телефонной книге. Как-то так.
На столе между нами возникает полукруглое блюдо с гёдза, и несколько минут мы слишком заняты едой; следом появляются миски с супом, и я вожусь с палочками, ложкой и лапшой, которая решительно рвется на волю.
– Итак, – говорит Мо, отставив миску и положив на нее палочки, – подведем итог. Сама того не зная, я занялась исследованиями, которые у вас – в Прачечной – считаются такими же важными, как разработка ядерного оружия. В этой стране все, кто занимаются такими исследованиями, работают на Прачечную или не работают вовсе. Поэтому Прачечная меня засосала, а ты здесь, чтобы объяснить, во что я закопалась.
– По большей части в чужое грязное белье, – сконфуженно говорю я.
– Ага, ясно. И ты, разумеется, сам озаботился тем, чтобы ввести меня в курс дела, да? А что вообще произошло в Санта-Крузе? Кто были эти люди, которые меня схватили, и чем там занимался ты?
– Не буду врать, что мне не советовали с тобой поговорить, – вздыхаю я и кладу на стол ложку. Переворачиваю ее. Снова переворачиваю. – Слушай, Прачечная – это в первую голову самовоспроизводящаяся бюрократическая машина, как и любое другое государственное учреждение. По стандартному протоколу, если дерьмо влетает в вентилятор, агентов отзывают, чтобы прикрыть штаб-квартиру. – Я снова переворачиваю ложку. – Когда я вернулся, меня вызвали на ковер за то, что я поехал за тобой, – раскатали в блин перед начальством.
– Ты поехал за мной? – Она широко распахивает глаза. – Что-то я не помню...
Я кривлюсь:
– По стандартному протоколу, Мо, если что-то идет не так, я должен рвать когти из города. Но когда ты позвонила, ты была в беде, так что я заехал к тебе на квартиру, а оттуда – в тот дом, где они тебя держали. Набрал твой номер в расчете на то, что его прослушивают, а потом в один миг уже очнулся в больнице с больной головой и без всякого похмелья, зато в теплой компании федералов. Я, конечно, молодец, но зато они нас с тобой обоих вытащили живыми. А когда я добрался домой, оказалось, что официально ничего вообще не произошло. Тебя вовсе не похищали, кхм, джентльмены с Ближнего Востока, которые, как может показаться, работают на парня по имени Тарик Насир, который связан с Юсуфом Карадави. И за тобой вовсе не следила Черная комната. Потому что, если бы это оказалось правдой, ситуация бы вышла Плохая, а если бы она была Плохая, это бы испортило послужной список моей начальнице. А она так хочет получить свой орден Подвязки и Британской империи за примерную службу, что это по запаху определить можно.
Некоторое время Мо молчит.
– Я не знала, – тихо говорит она, а потом встревоженно смотрит мне прямо в глаза. – Они собирались меня убить! Я слышала!
– Официально ничего не было, а неофициально – играть в покер в Прачечной умеет не только Бриджет, – пожимаю плечами я. – И один из других игроков хочет услышать твою версию событий – не для протокола. – Я оглядываюсь по сторонам. – Но это неподходящее место. Даже с шумоизолятором.
– Я... ох. – Она смотрит на часы. – Остался час. Послушай, Боб. Если у тебя есть время заглянуть ко мне на чашку кофе, прежде чем я тебя выставлю, мы еще поговорим. – Она твердо смотрит на меня. – Но я тебя выгоню в девять тридцать. У меня свидание.
– Да, хорошо.
Надеюсь, я ничем не показал своего разочарования или облегчения оттого, что на этот раз мне не подвернулся случай переиграть Мэйри по ее же правилам. Да и вообще Мо слишком хорошая, чтобы так с ней обойтись. Я поднимаю руку, и рядом материализуется официантка, принимает у меня кредитку, а потом желает приятного вечера.
Мы едем к Мо, и я слегка удивляюсь: она сняла квартиру в центре Патни, вокруг – одни винотеки и бистро. Доехав до нужной станции, мы спускаемся с верхней платформы: верный признак того, что попал в пригород, – поезда метро выбираются из нор на свет божий. Мо идет очень быстро, так что мне приходится поторопиться, чтобы за ней угнаться.
– Тут близко, – замечает она, – всего пара кварталов.
Она шагает по усыпанной листвой улице между припаркованными машинами почти в полной темноте, нарушаемой лишь полосами желтого неонового света. Я чувствую на лице холодные пальцы осеннего ветра.
– Сюда, – говорит она, указывая на дверь, рядом с которой развернулась панель с кнопками звонков. – Секунду. Кстати, живу на третьем этаже – мне достался чердак.
Она возится с ключами; дверь открывается в полутемный холл. И тут у меня по шее начинают бежать мурашки: все звуки становятся глуше, а свет меркнет.
– Стой... – Я пытаюсь предупредить Мо, но тут что-то выстреливает из темноты и устремляется к ней с таким воем, будто взорвалась кошачья фабрика.
Мо не успевает даже вскрикнуть, а тварь уже ухватила ее десятком щупалец без присосок и тянет в сумрачный холл. Выругавшись, я отпрыгиваю и хватаюсь за пояс, на котором у меня висит мультитул. Выщелкивается трехдюймовое лезвие. Выставив перед собой нож, я пытаюсь нащупать слева от двери выключатель.
Теперь я слышу глухой визг – Мо лежит на полу рядом с внутренней дверью и орет во все горло. Тварь, похожая на змеиный клубок, извивается под половицами и пытается утащить ее вниз за шею. Поле, которое глушит звуки, скрывает и ее крик, а тварь уже обвила ее за руки и плечи. Внутренняя дверь выгибается, свет лампочки тускнеет и начинает мерцать.
Я отступаю на шаг, выхватываю мобильник и, нажав кнопку быстрого набора, швыряю его на асфальт снаружи. А потом набираю полную грудь воздуха и заставляю себя войти внутрь.
– Убери ее! – просит меня одними губами мечущаяся в панике Мо.
Я нагибаюсь над ней и пытаюсь перепилить одно из щупалец. Сухая кожистая плоть извивается под лезвием, поэтому я вгоняю его в щупальце и давлю сверху всем весом.
Тварь за внутренней дверью приходит в ярость: грохот и скрежет отдается в половицах, будто что-то огромное пытается проломить стену. Щупальца сдавливают Мо так, что у нее открывается рот, а я пугаюсь, что она сейчас задохнется. Из раны сочится что-то черное, и я пытаюсь прижать щупальце к полу и рывками двигаю нож из стороны в сторону. Ощущение такое, будто я пытаюсь перерезать резиновую ленту от гусеничного трактора.
Мо продолжает метаться, пока ее спину не вжимает в дверь; ее глаза, кажется, вот-вот вылезут из орбит. Я отчаянно дергаю щупальце свободной рукой. Боль неописуемая – я будто схватился за связку бритв. Из раны брызжет что-то черное и маслянистое, и я резко отдергиваю руку. Да сколько же времени уйдет у «Столичной прачечной», чтобы снять трубку и отправить сюда сантехников? Черт, это слишком долго – не меньше четверти часа. Может, я могу сделать что-то еще...
Стальное кольцо смыкается на моей левой лодыжке и прикладывает меня голенью о дверной косяк с такой силой, что я ору и роняю нож. Второе щупальце ожившим тросом сжимается вокруг пояса. Мо благородно пытается помочь – и случайно бьет меня локтем в подбородок: секунду-другую я смотрю на звезды перед глазами и пытаюсь неловко нащупать мультитул онемевшей левой рукой. Нет, должен быть другой способ. Я вспоминаю про газовую зажигалку, лезу в карман и... натыкаюсь на КПК. И тут все проясняется.
Огоньки на дисплее разрезают темноту болотно-зеленым отсветом. Что-то ревет, но откуда-то издалека, будто враг находится от меня за тысячу миль. Иконки, мерцая, бегут по экрану. Размазывая кровь по стеклу, нажимаю одну из них – ухо на красной нитке – и врубаю звукоподавляющее поле в отчаянной надежде, что это сработает.