Пролог
На пороге создания мира, когда ещё не было ни начала, ни конца, отправной точкой стал Адран.
Он был утонувшим в вечной темноте — не такой, какую знают живые, а той, что старше самого понятия света. Над ним простирался океан звёзд, холодных и равнодушных. И в этой тьме, в этой тишине, были только два источника жизни: Великое древо, чьи корни уходили в никуда, и Священные воды, что питали его из глубин, которых никто не видел.
И не было тогда никого. Ни зверя, ни птицы, ни даже шороха.
А потом — из чистейшей зелёной энергии, что наполняла каждый лист Великого древа, родилась Айша.
Её единственной целью было поддерживать жизнь в Великом древе и следить за источниками Священных вод, дабы те не были загрязнены тьмой. Ибо тьма была старше даже Адрана, и она ждала своего часа.
Время утекало словно песок сквозь пальцы. Дни складывались в годы, годы — в столетия, и Айша скиталась по прекрасному, но пустому миру одна.
Совсем одна.
И тогда одиночество стало тяжелее самой тьмы.
Айша склонилась над Священным прудом, что лежал у корней Великого древа. Она опустила ладони в воду — и вода отозвалась.
Зелёная энергия потекла из богини, наполняя каждую каплю, каждую частицу. Водная гладь взбаламутилась, задышала, начала подниматься — капля за каплей, нить за нитью, словно кто-то ткал из самой жизни новую форму.
И из этого потока, из этой дрожащей на свету воды, начала вырисовываться женская фигура. Прозрачная. Зыбкая. Почти призрачная.
Она протянула к своей создательнице ладонь.
Айша коснулась её. Кончики пальцев богини засветились зелёным — и свет этот перешёл на водную кисть, растекаясь по призрачному телу, наполняя его, окрашивая в глубокий синий, цвет самой глубокой воды.
Так была рождена Тахира — морская дева, запечатанная узница своего Священного пруда. Ибо она могла жить только там, где вода помнила прикосновение Айши.
Айша приходила к ней за помощью. Вдвоём они могли создать больше. Вдвоём им было легче нести одиночество. Богиня приносила с собой рассказы о прекрасном внешнем мире — о вечной звёздной ночи Адрана, о шелесте листьев Великого древа, о том, как пахнет земля после дождя, которого никогда не было.
Вскоре Тахире наскучили рассказы. Она хотела увидеть вечную ночь своими собственными глазами.
И однажды она уговорила богиню показать ей мир. Айша подарила ей возможность обращаться кошкой — ловкой, бесшумной, свободной. И стали они вместе создавать новых живых существ, наполняя Адран голосами.
Время шло.
Айша и Тахира больше не могли столь свободно созидать жизнь. Каждая новая попытка тратила вдвое больше энергии. Они старели — не телом, но сутью. Так продолжать было нельзя. Им необходимо было восстановить баланс.
Они вернулись к истокам. Богиня и морская дева прикоснулись к корням Великого древа, надеясь восполнить утраченные силы.
И тогда Тахира предложила:
— Создадим источник энергии. Тот, что сможет её контролировать. Чтобы больше не знать утрат.
Само древо откликнулось на её предложение. Оно ответило согласием — глубоким, низким звуком, похожим на вздох.
По корням, которых касались их руки, словно по живым венам, начал струиться жёлтый свет. Он поднимался из самой земли, из тех глубин, куда не проникали даже корни. Он пел. Он дрожал. Он требовал выхода.
И тогда — из яркой вспышки, из золотых нитей, сотканных из крика самой земли — был рождён Ян.
А вместе с ним — солнце.
Новый источник энергии. Новый бог. Новый порядок.
Но спустя время Айша ужаснулась тому, что сотворила.
Солнце жгло. Оно не знало пощады, ибо было молодым и голодным. Яркое пламя выжигало траву, превращало деревья в пепел, изгоняло творения Айши туда, где света было меньше. Создания, рождённые с любовью, гибли под взглядом бога, который не умел любить — только сиять.
Тахира всеми силами старалась потушить пожары. Она поднимала воды из своих глубин, заливала горящие земли, но воздух оставался раскалённым. Дышать становилось нечем.
И тогда Ян, увидев страдания сестёр, предложил:
— Смените солнце. Дайте мне то, что будет холодным. Безжизненным. То, что не сгорит и не замёрзнет. То, что сможет остудить земли Адрана, когда я ухожу за горизонт.
Тахира протянула юноше жемчужину — ту, что родилась в её пруду в первый день, когда Айша коснулась воды. В ней была память о первой тьме, о первом холоде, о времени до света.
В тот же миг Айша подарила Яну возможность обращаться орлом. И он устремился ввысь.
Приближаясь к палящему шару, он чувствовал, как горят перья, как плавится воздух в лёгких. Но он не остановился. Он рассек крыльями небо — и создал ударную волну.
Солнце поддалось. Оно начало медленно опускаться за горизонт, впервые с момента своего рождения.
А на его месте засияла жемчужина Тахиры — холодная, бледная, прекрасная.
Так были созданы луна и цикл смены дня и ночи. Чтобы Адран не раскалялся и не замерзал, вечно находясь под взором то жемчужины, то огненного шара. Чтобы было время для жизни — и время для отдыха.
И это стало первым договором между богами.
Дни сменялись месяцами, месяцы — годами. Существ, созданных Айшей, становилось всё больше, а места, где их можно было разместить, всё меньше. Они толкались у корней Великого древа, пили Священные воды без меры.
Каждое её творение было бессмертным. Каждое дышало вечностью. И райский сад, который она так старательно выращивала, начал задыхаться от собственного совершенства.
— Им нужен порядок, — сказала Айша Тахире. — Им нужен тот, кто будет решать, кому оставаться, а кому уходить.
— Ты хочешь убивать? — спросила морская дева.
— Я не могу. — Айша покачала головой. — Я даю жизнь. Я не умею её забирать. Но я могу создать того, кто умеет.
И она создала Ареса.
Первого красного волка. Безвольную куклу, которая будет подчиняться её приказам. Охотника, который поверит, что защищает Адран от хаоса. Который не задаст вопросов. Который не восстанет.
«Наивно полагая, что так Айша защитит Адран от бездумных поступков жестокого охотника» — так шептали потом звёзды.
Но звёзды врут.
Айша просто не знала, что настоящий охотник не может быть куклой. Что голод, который она вдохнула в Ареса, однажды проснётся в ком-то другом. В ком-то, кого нельзя будет контролировать.
И стали они править — создавая новую жизнь и истребляя старую. Ибо так был установлен порядок: кто не вписывается — тот уходит.
И они правили до поры, до времени.
— А как же моя любимая часть? — заныл я, дёргая её за рукав.
Мать рассмеялась — тем смехом, который я потом искал в каждой женщине, но так и не нашёл.
— Хорошо, хорошо, — она погладила меня по голове. — Слушай дальше. И стали они править до поры, до времени, пока не явился он, — вскинув руками, она особо грозно выделила последние слова. — Истинный охотник, чья воля была неподвластна никому, даже самой Айше. Прибывший из ниоткуда с поистине дичайшим голодом.
Каждый раз она рассказывала о нём именно так. Восхищаясь каждым его действием, каждым словом. Мать настолько увлекательно рассказывала, что порой я забывал, о ком идёт речь.
— Септимус явился в главный зал цитадели, держа в руке голову Ареса. Боги были потрясены такой наглостью. Они смотрели на юношу, полного гнева и ненависти, глаза которого были пропитаны безумием, а их цвет напоминал свежую алую кровь. На их устах застыл немой вопрос, озвучить который решилась только Айша: «Где остальная часть?»
— Сожрал! — снова выкрикнул я, хотя знал эту часть наизусть. — А потом он сказал с жестокостью в голосе: «И я хочу ещё».
— Ох, боги, Честер, ты весь в отца, — она засмеялась, гладя меня по голове.
— Маргарет, — голос его прозвучал словно гром среди ясного неба. Я всегда его помнил таким — грубым, немного хриплым, отец всем видом должен был соответствовать работе палача. — Что ты ему снова рассказываешь?
— Всё то же. Честеру очень нравятся легенды Адрана.
— Что ж, это замечательно, ведь потом будет проще всё объяснить, — отец сел рядом и растрепал мои волосы.
— О чём ты?
— Позже узнаешь, волчонок, — он улыбнулся и поцеловал меня в лоб.
Прошло уже достаточно времени, чтобы я почти забыл её голос, её внешность, чтобы она стала для меня лишь воспоминанием, выжженным на подкорке моего сознания.
Мой персональный кошмар.
Я уже давно перестал копаться в памяти, пытаясь ухватить обрывки прошлого. Ведь каждый раз вместо детских воспоминаний я вижу её обгорелую, расплавленную кожу, охваченную языками пламени, и горелые деревянные балки, навеки погребающие мою мать.
Последнее, что мне от неё осталось, — это дневник с кучей листов, исписанных её рукой.
И мои собственные слова, которые я повторяю каждый раз, когда становится слишком страшно.
Не думаю, что вы хотели, чтобы я узнал всё именно так..