35. Проданы
Наташа Лис:
Он не хочет замечать, что солнце, луна и звезды, по всей вероятности, давно бы исчезли… если бы по чистой случайности не были вне пределов досягаемости загребущих человеческих рук.
Хэвлок Эллис. Танец жизни
Если слишком долго смотреть на мир сквозь решетку, с душой происходят нехорошие вещи. Даже если решетка всего лишь из прутьев. Бен чувствовал, что забывает, каково это – быть свободным. Хуже того, он не верил больше, что свобода когда-нибудь вернется к нему. Грифоны оставили клетки на мрачной просеке, где тени деревьев, словно черные пальцы, охватывали все, что росло под ними. Посредине возвышалась огромная статуя грифона, вырезанная из такого ценного тропического дерева, что Хотбродд, несмотря на весь ужас их положения, не мог удержать восторженного вздоха. Чаша между орлиными когтями фигуры напомнила Бену утварь для кровавых жертвоприношений в древних храмах. Не слишком успокаивающее зрелище. Как и резные головы грифонов с горбатыми клювами, глядевшие с окрестных деревьев. Они были прикреплены высоко на стволах: золотые перья, рубиновые глаза, мерцающие перламутровые клювы. Хотбродд разглядывал их так жадно, словно его жизнь зависела от того, чтобы понять, с помощью каких инструментов «рукодельницы» создали этот впечатляющий памятник своим господам. Бен рад был видеть, что тролль к чему-то проявляет интерес. Хотбродд переносил неволю еще хуже, чем люди. И неудивительно: он с трудом мог повернуться в тесной корзине, а его вторая попытка поговорить с прутьями привела к тому, что те сначала чуть не проткнули их насквозь, а потом едва не удушили. С тех пор тролль мрачно молчал. Лишь Барнабас выглядел несломленным. Он и сейчас оглядывался по сторонам с таким интересом, словно по доброй воле оказался в клетке посреди индонезийских джунглей.
– Потрясающе! – обратился он к троллю, мрачно глядевшему на стороживших их черных макак. – Эти лори – настоящие гении. Интересно, делали они резные изображения до прихода грифонов? Я никогда не слышал, чтобы обезьяны занимались чем-то подобным, но, может быть, это совершенно особая порода. Как ты думаешь, Хотбродд?
– Да, работа приличная, – ворчливо ответил тролль. – Но если бы эту статую делал я, она хлопала бы крыльями!
Бен не сомневался, что так оно и было бы. Но Барнабас уже задумался о другом. Теперь он смотрел на жертвенную чашу.
– Странно, что оживленная торговля Краа с браконьерами до сих пор не привлекла сюда желающих отловить его самого и остальных грифонов! – пробормотал он. – С другой стороны, черепа на пляже – это, вероятно, все, что осталось от тех, кто пытался!
– Очень может быть, – откликнулся Бен.
Мысли его разбегались. Он так долго смотрел сквозь решетку, что видел мир в клеточку.
А Вита и Гиневер? Они наверняка уже думают, что их съели грифоны. Бен вытащил из кармана фотографию яиц. Скоро эта мятая, грязная бумажка станет единственным свидетельством о последних пегасах. Они не смогут сдержать данное Анемосу обещание – это уже ясно. Даже если бы им удалось бежать. У них в запасе всего четыре дня, а только перелет домой занимает два!
– Прости меня! – Барнабас обнял его за плечи. – Я проклинаю себя за то, что привел сюда тебя и остальных! Нет ничего унизительнее плена. Я до сих пор не могу забыть четыре бесконечных месяца в пещере ночного тролля. Если бы не Хотбродд, я и сейчас бы там сидел.
– Нет, он давно тебя сожрал бы, – буркнул тролль. – И задери меня енот, я просто не понимаю, как ты там с ума не сошел за эти четыре месяца!
– Господин, – раздался тоненький голосок. Мухоножку засадили в такую крошечную клетку, что он едва мог распрямиться. – Как вы там? Простите! Мы оказались очень неумелыми спасателями!
– Ерунда! Вы отчаянные храбрецы! – У Бена разрывалось сердце при виде запертого в тесноте гомункулуса. Клетка Лолы была не больше, но за нее Бен не так беспокоился. Лолу никакая клетка долго не удержит, подсказывало ему внутреннее чутье.
– Нам не повезло, хромукулус, вот и все, – вмешалась крыса, протискивая лапу сквозь решетку, чтобы сорвать росший у клетки вкусный колосок. – Задача была довольно безнадежная – это все присутствующие признают, я думаю.
Берулу прижался к Уинстону и что-то проверещал ему на ухо. Мальчику до сих пор не верилось, что он понимает язык своего маки-домового. Как же плохо будет без сказочных существ, чье присутствие расшифровывало ему щебет Берулу! С другой стороны… похоже, скоро у него не будет Берулу! Эта мысль отозвалась острой болью в его сердце.
– Берулу говорит, что маки-домовые не годятся в домашние животные. И что ему нужны ночь и лес, а в доме ему будет плохо. – Он крепко прижал к себе Берулу. – Я не дам тебя в обиду! Мы не позволим им разлучить нас!
Говоря это, Уинстон несчастным взглядом смотрел на Бена. Он знал, что дает несбыточные обещания.
– Должен же быть какой-то выход! – Бен стукнул по клетке кулаком. – Хоть какой-то!
Одна из черных макак оскалилась и ударила его через решетку дубинкой по руке. Но вожак, сидевший на голове деревянного грифона, прикрикнул на нее. В черной шерсти старого макака виднелась проседь, один глаз был слеп. Аван Петир служил грифонам уже очень много лет.
– Ты хочешь повредить имущество Краа, Каханг? – хрипло осведомился он. – Тебе понравится, если я доложу ему, что из-за тебя мы не смогли получить за него полную цену?
Провинившаяся обезьяна испуганно отпрянула, как будто получила нагоняй от самого Краа. Бен спрашивал себя, есть ли на Булу хоть одно живое существо, которое не трепещет от страха при одном звуке его имени. Мальчика все сильнее восхищала отвага Шрии, осмелившегося восстать против Краа. И не только отвага. Насколько же проще жить, как живут все, не задаваясь вопросами, не ища новых, лучших путей! Барнабас тоже мог бы многое об этом рассказать. Но без Шрии и Барнабаса Визенгрунда мир был бы куда темнее и беднее. Зато о Краа уж точно никто такого не сказал бы. Трудно было сейчас поддерживать в себе веру, что чудо непременно случится и спасет их. Но нет ничего опаснее, чем терять надежду. Когда умирает надежда, говорил ему в свое время Барнабас, борьба проиграна бесповоротно.
Бен взглянул на клетку Уинстона. Как там у него с надеждой? Мальчик зарылся лицом в шерсть Берулу.
– Как ты думаешь, когда они убьют Шрии? – прошептал Бен.
Уинстон поднял голову:
– Как только Краа доставят золото, которое заплатят за нас браконьеры. Старому мерзавцу не терпится съесть сердце Шрии. Грифоны верят, что так сила врагов переходит к ним. Наши сердца ему, видно, показались маловаты. Или трусоваты. – Он вымученно улыбнулся. – Я страшно беспокоюсь за Берулу, – сказал он тихо, прижав рукой уши зверька. – Они не живут в неволе! Что, если он попадет на один из этих кораблей, знаешь, где половина зверей… – Уинстон смолк на полуслове и прислушался.
Все они услышали эти звуки. Шаги, голоса, стук мачете, прорубающих путь сквозь джунгли. Барнабас обнял Бена за плечи, Берулу спрятался Уинстону под майку. «Люди поднимают в лесу больше шума, чем дикие кабаны», – любила повторять Серношерска. Эти-то уж точно. До пленников донеслись обрывки разговоров по-английски и по-индонезийски.
– Они правда собираются продать нас в рабство? – тихо спросил Бен Уинстона. От Берулу виднелся из-под майки лишь хвост. – Нелепица какая-то! Как-никак двадцать первый век на дворе!
– И что? – отозвался Уинстон. – Ты слышал, что сказал Краа? На окрестных островах много рудников и там требуется дешевая рабочая сила. А что может быть дешевле рабов?
Обезьяны Шрии жалобно заверещали.
– Прекратите! – крикнул Патах. – Вы что, хотите, чтобы палачи Краа рассказали ему, что мы испугались?
ТерТаВа начал тихо напевать. Гиббона поймали, когда он пытался подобраться к клетке Шрии.
Если бы хоть одному из них удалось спастись!
Аван Петир пригладил ладонями седеющий мех, словно оправляя костюм перед началом переговоров. Затем с головы деревянного грифона он отдал остальным макакам приказ сесть на корточки рядом с клетками.
Из-за деревьев вышли семеро мужчин. Все они были родом не из этой части света. Двое выглядели такими оборванцами, что Бен вспомнил слова Барнабаса о браконьерах Африки: «Они обычно просто хотят прокормить свои семьи, Бен. Голод и бедность редко в ком воспитывают сострадание». Третий браконьер был ростом с Хотбродда и с такой же суровой миной. Бронзовую кожу четвертого сплошь покрывали татуировки, по которым, вероятно, можно было восстановить всю историю его жизни. А трое остальных были охотники за трофеями. Именно с такими Бену чаще всего приходилось сталкиваться: мужчины, которым при встрече с любым живым существом важно было одно – доказать, что они сильнее. Такие люди чувствовали себя куда привольнее рядом с мертвыми зверями, чем с живыми.
Их предводитель кивнул Авану Петиру, как старому знакомому. Он называл себя Ловчий и не раз заключал сделки с черными макаками Краа. Аван Петир кивнул в ответ, бесстрастно взирая сверху на группу людей. Не сосчитать, сколько зверей лишились под его наблюдением свободы и жизни. Авана Петира волновала лишь его собственная свобода, и он охотно вел дела с Ловчим, хотя тот вонял потом и луком и был безжалостнее любого крокодила. Зато Ловчий платил хорошие деньги и никогда не пытался охотиться в горах, которые Краа объявил запретной зоной. Не у всех хватало на это ума. Аван Петир всегда лично относил черепа ослушников на взморье.
– Ни одной мраморной кошки? – Ловчий расхаживал вдоль клеток, словно выбирая товар в супермаркете. На его толстой, лоснящейся физиономии не читалось ни жадности, ни охотничьего азарта. Ловчий был перекупщиком, и Бен знал, что хуже этой породы не придумаешь. Уинстон мог бы ему это подтвердить. Они с Ловчим были отлично знакомы.
– Ого, поглядите, кто тут у нас! Уинстон Сетиаван собственной персоной! Я думал, уж на этот-то остров ты не проберешься. – Ловчий говорил по-английски с австралийским акцентом, но никогда не распространялся о том, откуда он родом. – Камахаран! Сколько наших обезьян выпустил этот малолетний бандит?
Человек, которого подозвал Ловчий, не зря носил свое имя. Камахаран по-индонезийски значит «гроза».
– Тридцать семь! – опередил его Уинстон с ответом. Голос у него слегка дрожал, но слышно было, что он произносит эту цифру с гордостью.
– И больше сотни птиц. Посмотрим, как ты умеешь взламывать замки изнутри, малыш! – Камахаран так пнул клетку Уинстона, что мальчик отлетел спиной к противоположной стене, а из-под майки у него раздался жалобный визг Берулу. – Неумно было с твоей стороны заявиться на этот остров. Неужто ты не слышал, что львиноптицы пускают сюда только за плату и что у них отличные отношения с браконьерами? А остальные тут… С каких пор ты стал водиться с людьми? Я думал, все твои друзья – вшивые обезьяны да маки-домовые.
Тут он чертыхнулся и отскочил, потому что Хотбродд прижал лицо к прутьям и громогласно назвал их всех выродками Одина.
Татуированный подошел к Камахарану и изумленно уставился на тролля.
– Его, пожалуй, лучше отпустить! – прошептал он в священном трепете. – Похоже, это древесный дух!
– Еще чего не хватало! – Ловчий рассматривал Хотбродда, словно уже пересчитывая банкноты, которые за него получит. – Его даже на телевидение можно предложить. Или какому-нибудь ненормальному миллионеру из тех, что готовы отвалить целое состояние за любую гадость.
Он неосторожно подошел вплотную к клетке, и Хотбродд плюнул ему в выдубленное солнцем лицо. Слюна тролля – вещь крайне неаппетитная. На Ловчего ее вылилось столько, что казалось, его выкупали в бочке с протухшим селедочным рассолом. Камахаран поднял винтовку, и Барнабас поспешно заслонил собой Хотбродда. Но Ловчий ухватился за ствол и вырвал оружие из рук Камахарана.
– Это еще что?! – возмутился он, утирая рукавом липкую слюну. – Думаешь, его чучело можно будет продать за ту же цену?
– Настанет время, – заорал Хотбродд, не обращая внимания на предостерегающий взгляд Барнабаса, – когда вам придется выпустить нас из этой корзины, и тогда я со всех вас спущу шкуру и сошью из нее отличный большой парус! Твоя кожа, – он показал на Татуированного, – будет смотреться особенно хорошо.
Камахаран любил похваляться, что душит крокодилов голыми руками, но даже он отступил на шаг, слушая свирепую речь Хотбродда.
– А с этим что будем делать? – спросил один из перекупщиков, указав на Барнабаса. – В рудники у нас его точно не купят… Выглядит как профессор какой-то, ненароком забредший в джунгли.
Остальные загоготали, держась, однако, на почтительном расстоянии от Хотбродда.
– Какой-то профессор?! – воскликнул Уинстон. Бен предостерегающе глянул на него, но, к сожалению, кипевший от возмущения Уинстон этого не заметил. – Лучше отпустите его, если вам жизнь дорога! Это Барнабас Визенгрунд! Они с сыном дружат с морскими змеями и драконами, с гигантскими спрутами и кентаврами!
Барнабас со вздохом закрыл глаза. Уинстон понял свою ошибку, увидев, как торжествующе смотрит Ловчий на остальную шайку – как будто ненароком изловил последнего белого тигра.
– Морские змеи, драконы, гигантские спруты и кентавры, – повторил он. – До меня доходили слухи, что они еще остались. И о заговоре ненормальных зоозащитников, скрывающих от мира их существование. Имя Визенгрунд в этой связи звучало очень часто. Запоминающееся имя. Я начинаю понимать, откуда взялся зеленый великан…
– Драконы? – с сомнением пробурчал Камахаран. – Гигантские осьминоги? По-моему, это все сказки, которые рассказывают неграмотные крестьяне да старухи.
– Ну и отлично! Значит, мне не придется делить выручку за сказочных животных с вами, болванами. – Ловчий прихлопнул бабочку, опустившуюся на его жирный затылок. – Ну как, профессор? – Он неприятно улыбнулся Барнабасу. – Познакомишь нас со своими сказочными друзьями, если за это я избавлю тебя от рудников?
– Мне очень жаль, но это невозможно, – спокойно ответил Барнабас. – Мой друг Уинстон, к сожалению, ошибается, полагая, что я знаком с такими удивительными существами. Я согласен с вашим коллегой-браконьером. Все эти создания существуют только в сказках, хотя мне очень хотелось бы, чтобы это было иначе.
Ловчий собирался что-то ответить, но его прервал браконьер, осматривавший остальные клетки:
– Они поймали дженглота! – И к ужасу Бена, он высоко поднял клетку с Мухоножкой.
Браконьеры отскочили назад еще поспешнее, чем перед яростью Хотбродда. Только Ловчий внимательно осмотрел гомункулуса и презрительно покачал потной головой.
– Если это дженглот, то я орангутан! – заявил он. – Что это за козявка, профессор? Признавайся! Какой-нибудь гном или домовой? – И добавил тихо, обращаясь к Камахарану: – Нам просто повезло! За такую кроху можно выручить больше, чем за тридцать обезьян. Но нашим партнерам, – он покосился на черных макак, – это знать не обязательно.
– Гном?! – воскликнул Мухоножка. – Домовой? Я попросил бы!.. Я… – Он осекся, увидев, как торжествующе смотрит Ловчий на Барнабаса.
– Да, кто «я»? А, профессор? Еще один из тех, кто бывает только в сказках? Хватит врать. Камахаран – мастер выбивать правду, но, может быть, его искусство нам и не понадобится. – Он хищно улыбнулся Барнабасу. – Насколько я понимаю, там у нас, – он показал на Бена, – Визенгрунд-младший. Неужто любящий отец пошлет своего сына рабом на рудники ради каких-то зверюшек?
Барнабас побледнел. Первый раз в жизни Бен увидел нечто похожее на испуг на всегда бесстрашном лице своего названого отца. Это было невыносимее собственного страха.
– Я не простил бы ему, если бы он не взял меня с собой! – крикнул Бен в лицо браконьеру. – Он лучший отец на свете. И вы ничего от нас не узнаете! Ничего!
Ловчего его гнев явно позабавил.
– Что-то я сомневаюсь. Но мы продолжим нашу беседу в другом месте. Не люблю оставаться на этом острове с наступлением темноты. Несите клетки к лодкам! – скомандовал он остальным.
Однако едва они подняли первую корзину, как Аван Патир, не спускавший глаз с браконьеров, с требовательным криком указал на чашу между когтями статуи.
– Ладно, ладно! – крикнул Ловчий старому макаку. – Разве я когда-нибудь зажимал плату? И цену я дам хорошую, как положено за такой отличный товар.
Камахаран, Татуированный и мрачный великан подтащили два туго набитых мешка. Из одного в чашу посыпались монеты, украшения и золотые слитки, из другого – сотни бледно-желтых ракушек.
– Ну конечно! – тихо сказал Барнабас Бену. – Это те ракушки, о которых говорил Шрии. Они действительно очень редкие и водятся так глубоко в море, что грифонам их не достать.
Едва черные макаки начали пересыпать содержимое полной до краев чаши в мешки, как вдруг их вожак недоуменно поднял голову. Красный попугай пролетел прямо над седой макушкой Авана Петира и закружился над статуей.
Сердце подпрыгнуло у Бена в груди. Ме-Ра! Она не переставала трястись от ужаса с тех пор, как Мухоножку и Лолу поймали и посадили в клетки, но не отступилась от своих новых друзей. В полном отчаянии она наблюдала за тем, как черные макаки продают ее спасителей браконьерам, как вдруг… как вдруг она услышала над собой гул и увидела две тени, подобных которым никогда еще не падало на джунгли острове Булу.
– О, неужели мне дано увидеть этот день! – кричала Ме-Ра, щедро поливая клюв статуи грифона попугаичьим пометом. – Его будут праздновать на Булу и через сотни сотен лет! Тот день, когда на этот остров пришла справедливость! А вы, – закричала она браконьерам внизу, – вы все наконец получите по заслугам!
Камахаран снял с плеча винтовку и прицелился было в попугаиху, но бросил эту затею, услышав рык, подобного которому еще не слышали на Булу.
– Да-а-а! – верещала Ме-Ра. – Да-а-а! Они летят!
Браконьеры отпрянули. Бен так крепко вцепился в плетеную решетку, что следы оставались видны еще несколько дней. На лице Барнабаса отражалось то же радостное изумление, какое испытывал он сам, – и такой же испуг.
– Что это?! – воскликнул Уинстон, видя, как браконьеры бросают оружие, а Ловчий с ужасом смотрит вверх.
– Неужели не понятно? – со смехом откликнулся Хотбродд. – Тор, Локи и Один! Это дракон!
И джунгли вдруг наполнились серебристой чешуей.