Глава 6. В паутине власти
Евлампий, словно мотылек, угодивший в сачок, оказался совершенно дезориентирован стремительным водоворотом событий. Еще утром он, тихий и незаметный служащий, прозябал за своим рабочим столом, окруженный пыльными томами и пожелтевшими от времени бумагами. Сейчас же... сейчас его несли в самую глубь земли, в лабиринты мрачных коридоров, куда не проникал ни луч солнца, где царила атмосфера гнетущей секретности, пропитанная духом тревоги.
Машина, в которой его перевозили, внутри напоминающая скорее стальную клетку, медленно опускалась на лифте. И двери, со скрипом, от которого по коже бежали мурашки, раздвинулись, открывая мрачный портал в недра загадочного бункера.
Покинув автомобиль, Евлампий почувствовал леденящее дыхание бетонных стен, словно его обдало морозом в самый разгар лета. Воздух был здесь спертый, тяжелый, насыщенный запахом машинного масла и еще чем-то неуловимо тревожным, словно сам страх въелся в эти каменные стены, пропитав их до самого основания. Два молчаливых амбала в безупречных черных костюмах, как мрачные тени, вели его по длинному коридору, по обеим сторонам которого тянулись массивные, стальные двери. Эти двери, каждая из которых напоминала пасть гигантского механического чудовища, словно притаились в ожидании, готовые поглотить любого, кто осмелится подойти слишком близко. Каждый шаг Евлампия отдавался глухим эхом, которое, казалось, вторило тревожному стуку его собственного сердца. Сердце, которое пыталось проломить грудную клетку и сбежать прочь.
Наконец, его подвели к металлической двери, которая выделялась на фоне остальных лишь наличием небольшого экрана и цифровой клавиатуры. Один из амбалов набрал на ней таинственную комбинацию цифр, и дверь со зловещим шипением разъехалась в стороны, открывая обзор на просторную комнату, явно предназначенную для каких-то важных целей.
В центре комнаты, под резкими лучами нескольких прожекторов, сидел он... Дуглас Трембл. Но это был не тот Дуглас Трембл, которого Евлампий привык видеть на экранах телевизоров. Не тот лощеный политик, с безупречной улыбкой и отточенными речами, всегда производящий впечатление уверенного и всемогущего человека. Этот Дуглас Трембл был словно тень самого себя, жалкое подобие прежнего лидера. Его глаза, когда-то излучавшие силу и уверенность, теперь горели лихорадочным огнем, словно в них поселился безумный дух. Его лицо, когда-то гладкое и холеное, было исчерчено морщинами, глубокими и резкими, словно их выгравировало на нем само отчаяние. Его одутловатая фигура была затянута в смирительную рубашку, как гусеница в коконе, которая лишала его малейшей свободы. Он сидел, прикованный к массивному креслу, словно дикий зверь, его ярость беспомощно металась, не находя выхода.
Увидев Евлампия, Трембл словно подскочил, его тело дернулось всем своим существом. Его глаза, и без того полные ярости, вспыхнули еще большей злобой, и в них, казалось, можно было прочитать неистовое желание разорвать все и вся. Он зарычал, словно раненый зверь, слова, вырывающиеся из его горла, были полны ненависти и проклятий.
"Ты! – прорычал он, его голос дрожал и надрывался от ярости. – Это ты во всем виноват! Ты своим поганым чиханием разрушил мою карьеру! Ты лишил меня всего, чего я так долго добивался! Ты заставил меня уйти в проклятый монастырь! Теперь миром управляет какая-то сумасшедшая белка! Ты, мелкий засранец, ты за все поплатишься!"
Евлампий отшатнулся, пораженный этой яростной вспышкой. Он видел этого человека по телевизору, слушал его пламенные речи, и никогда бы не мог предположить, что за маской уверенного лидера скрывается такая бездна ненависти и злобы. Слова Трембла, резкие и оскорбительные, словно раскаленные ножи, вонзались в его сердце, вызывая непередаваемую смесь страха, недоумения и нарастающего чувства вины.
"Монастырь?" – прошептал Евлампий, пытаясь осмыслить услышанное. "Но Вы ведь ушли туда добровольно, разве нет?" Он вспомнил, что в новостях передавали, что президент Трембл неожиданно решил посвятить себя служению Богу. Тогда это казалось чем-то нелепым и совершенно не похожим на него. Теперь же, видя перед собой это измученное и разъяренное существо, он начал понимать, что все не так просто, как кажется.
Дуглас Трембл, заметив смятение на лице Евлампия, издал презрительный фырк, и его губы скривились в злобной, почти змеиной усмешке.
"Добровольно? – прошипел он, словно змея, готовящаяся к смертельному броску. – Ха! Добровольность в этом мире – это лишь красивая иллюзия, придуманная для таких наивных дураков, как ты. Меня просто... убедили это сделать. Определенные люди, как они себя называют, в своей лицемерной манере. Они хотели заполучить меня, они хотели меня обезвредить, чтобы самим вершить свои коварные дела, чтобы я не мешал им по своему невежеству. Они думали, что монастырь меня сломает и сделает послушной марионеткой, но они ошибаются. Моя ярость лишь растет от этого заточения!"
Трембл замолчал, переводя дыхание, собираясь с силами для очередной тирады, похожей на проклятие. Затем, понизив голос до зловещего шепота, он продолжил: "Они не просто так тебя привезли сюда, Евлампий Насморкин. Твое чихание – это не просто случайность, это их оружие. Они хотят использовать тебя, чтобы изменить историю в свою пользу! Они хотят установить новый мировой порядок, где правят не политики, а их коварные замыслы, где человечество лишь послушные марионетки, а они кукловоды, управляющие нитями судеб".
Евлампий слушал, раскрыв рот от изумления и ужаса. С каждой новой фразой, произнесенной Тремблом, его страх перерастал в нечто более глубокое, в ужас, который парализует все тело и затмевает разум. Он вдруг осознал, что стал невольным участником какой-то зловещей игры, где ему была отведена роль не более чем пешки, разменной монеты в руках могущественных игроков, о которых он не имеет ни малейшего представления.
"Но... как? – выдохнул Евлампий, с трудом произнося слова, словно они застревали у него в горле, не желая выходить наружу. – Что они собираются сделать с моим чиханием? Разве это возможно?"
Трембл презрительно фыркнул, этот звук, как плевок, прошелся по всем его нервам.
"Ах, да, – произнес он, с отчетливой насмешкой в голосе, от которой Евлампию стало не по себе. – Ты же у нас совсем тупой! Ты думаешь, что твое чихание – это просто досадная помеха? Ты не понимаешь, что оно способно разрушить все на свете? Они знают это, они видели, как ты это сделал! Они хотят, чтобы ты начихал новую историю. Чтобы ты изменил прошлое, настоящее, будущее. Чтобы все стало так, как нужно им. Они используют твою невинность, твою болезнь, как оружие, и ты даже не осознаешь этого!"
Он замолчал, переводя дыхание, его взгляд был прикован к Евлампию, словно он пытался вырвать из него все его мысли, сомнения и страхи.
"Они не остановятся ни перед чем, – продолжил Трембл, его голос стал еще более тихим, но от этого не менее зловещим. – Они пожертвуют всем, чтобы достичь своих целей. И ты, мелкая букашка, станешь орудием их коварства, ты будешь марионеткой, с помощью которой они достигнут своего темного и ужасного предназначения. Ты будешь причиной смерти и разрушения и даже не узнаешь об этом!"
Евлампий чувствовал, как его ноги подкашиваются, а сердце колотится в груди, словно птица, пойманная в клетку и отчаянно рвущаяся на свободу. Он с ужасом смотрел на Дугласа Трембла, человека, которого когда-то считал одним из самых влиятельных людей в мире, а теперь видел перед собой безумца, загнанного в угол, чей разум помутился от бессилия и заточения.
В этот момент дверь с тихим шипением отъехала в сторону, и в комнату вошел высокий мужчина в безупречном черном костюме, словно вылитый из мрамора. Его лицо было непроницаемым, как маска, а взгляд был холоден и расчетлив, словно он сканировал Евлампия на предмет опасности. От него веяло властью и уверенностью, от которых по телу Евлампия пробежала дрожь, подобная прикосновению холодного металла.
"Мистер президент, – произнес мужчина в черном, обращаясь к Дугласу Тремблу, с едва уловимой интонацией презрения. Его голос был ровным и спокойным, словно он говорил с капризным ребенком, а не с бывшим лидером государства. – Нам пора. Мистер Насморкин, – он перевел свой пронзительный взгляд на Евлампия, словно оценивая его, как животное на аукционе, – у нас большие планы на вас, вы станете частью великой истории, и эта история изменит мир до неузнаваемости и вы будете ее героем, ее инструментом."
С этими словами мужчина в черном, словно невидимый режиссер, подал знак одному из амбалов, и тот, словно повинуясь заклинанию, подошел к Евлампию, бережно, но крепко взяв его под локоть. Евлампий почувствовал, как его словно тянут невидимые нити, и он, как марионетка, начал двигаться по направлению к двери, против своей воли, словно его тело больше не подчинялось его разуму.
Трембл, увидев, что Евлампия уводят, забился в кресле, его крики становились все громче и яростнее, подобно крикам безумца в горячке.
"Не уходите с ними! – вопил он, его голос надрывался от бессильной ярости, он хрипел и плевался словами, как будто пытался выплюнуть всю горечь своего заточения. – Они вас обманут! Они вас уничтожат! Они выпьют из вас все до последней капли, а потом выкинут, как ненужную вещь! Бегите! Бегите, пока не поздно! Это единственный ваш шанс на спасение!"
Но его слова тонули в гнетущей тишине бункера, словно не могли пробить толщу бетона, словно сам бункер поглощал их, превращая в ничто. Евлампий, не в силах отвести взгляд от безумного, искаженного яростью лица Трембла, чувствовал, как его уносят прочь, словно по течению бурной реки, в бездну неизвестности, в пучину, где нет надежды на спасение. Он видел, как глаза Трембла, полные отчаяния, боли и бессильной злобы, провожают его, словно проклятие, словно приговор. Последнее, что он услышал, прежде чем дверь с зловещим шипением закрылась за ним, был крик Трембла: "Вы все поплатитесь! Вы все поплатитесь за это! Запомните мои слова! Я вернусь, и тогда вы узнаете, что такое настоящий ад!"
Его вели, словно на скотобойню, и он, не в силах был сопротивляться, не в силах вымолвить ни слова, покорно следовал за своим угрюмым проводником, чувствуя себя подобно обреченному на заклание животному.
"Куда вы меня ведете?" – наконец, собрав остатки мужества, осмелился спросить Евлампий, его голос дрожал, словно лист на ветру, и звучал глухо и неестественно.
Человек в черном костюме, не останавливаясь, бросил через плечо, словно бросал кость собаке: "Скоро узнаете". Он говорил с ним, как с неодушевленным предметом, с которым нужно как можно скорее покончить.
Вскоре они остановились у одной из дверей, на которой висела табличка с надписью "Лаборатория 7", словно приговор на смертном одре. Человек в черном набрал код на панели, и дверь с шипением отъехала в сторону, открывая вид на просторное помещение, наполненное странными приборами, светящимися экранами и проводами, свисающими с потолка, словно щупальца какого-то гигантского чудовища.
"Добро пожаловать, мистер Насморкин", - произнес человек в черном, с едва заметной, почти дьявольской улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. - "Здесь мы будем готовить вас к вашей важной миссии, вы станете частью великой истории, вы будете творить будущее, даже не осознавая этого, но, возможно, это будет последнее будущее, которое вы увидите".
И пока Евлампий осматривался в лаборатории, он вспомнил о президенте Трембле, и о его безумных криках о "сумасшедшей белке". Как же так вышло, что бывший президент, который, казалось, держал весь мир в своих руках, оказался запертым, как зверь, в этом бункере? Евлампий вспомнил, как Трембл, еще до своего загадочного ухода в монастырь, стал объектом насмешек из-за нескольких нелепых ситуаций, которые с ним случились. Однажды, во время важной встречи с лидерами других стран, Трембл внезапно начал петь детские песенки, а потом заявил, что он на самом деле космический единорог, посланный на Землю с важной миссией. В другой раз, во время своего официального выступления, он начал танцевать, как будто под действием какой-то невидимой музыки, и кричать, что его преследуют злые гномы, которые хотят украсть его волшебную шляпу.
И еще один эпизод всплыл в памяти Евлампия, и от этого воспоминания у него внутри все похолодело от страха. Когда Трембл еще был президентом, на одном из государственных приемов он внезапно вырвал у одного из генералов его фуражку и побежал с ней по залу, прыгая и кукарекая. Это было очень странно, но тогда все списали на неудачную шутку или стресс.
Но самым странным был случай, когда он, во время официального обеда, начал разговаривать с тарелкой супа, утверждая, что она на самом деле мудрая черепаха, которая может ответить на любые вопросы. После этих событий его рейтинги стремительно падали, а общественность начала сомневаться в его адекватности. Может быть, тогда тоже кто-то или что-то повлияло на него? Может быть, его безумие - это всего лишь проявление какого-то воздействия на его разум?
Теперь же Евлампий начал четко понимать, что Дуглас Трембл стал жертвой чудовищного обстоятельства, и это обстоятельство он - Евлампий, и его чихи.