Глава 25. Красный Розан
Еще пара дней прошла, покуда Сариэ вновь собрался на гору к дикой портнихе. В это утро большой куст роз, давно покрытый налившимися бутонами, расцвел яркими алыми цветками. Срезав одну, самую пышную ветку, и едва не исколов все руки о мелкие, плотные и неимоверно частые ее иглы, улыбнувшись этой странной кровожадности растения, столь роскошного и столь яростно вооружившегося в свою защиту от неизвестного противника всеми шипами, он завернул ветку в мягкую ткань, сел на коня и помчался вновь вверх по горной дорожке, мимо старого храма вдоль русла быстрой и шумной реки.
Она вышла навстречу и поприветствовала тепло. Какою же она была удивительной, думал он, оглядывая ее гигантскую фигуру, бывшую выше его ростом чуть не на две головы, но так ладно сложенную, что исходило от нее ощущение лишь спокойной дремлющей силы.
Он отдал ей плату. Она приняла равнодушно и спокойно, спрятала за пояс.
- Я привез тебе то, что обещал, даже подождать пришлось немного. Не уколись.
Она усмехнулась, принимая сверток и начиная осторожно его разворачивать.
- Мне никогда никто еще не дарил цветов.
Она медленно развернула ткань, но, едва развернув, вдруг выронила из рук и громко вскрикнула, пошатнулась и упала рядом с распластавшеейся по земле алой веткой на колени, тяжело дыша и прижимая большие ладони к своему лицу.
- Что с тобою?! – воскликнул Сариэ, никак не ожидавший такой реакции.
- Красный розан, красный розан, - прошептала она, наклонилась и несколько раз почти с отчаянием качнула головой. Потом подняла ее вдруг и посмотрела на него искренним и вопросительным взглядом. – Откуда ты знал?
- Что знал? – удивился Сариэ. – Я ничего не знаю. Чем я тебя обидел?
- О, ты не знаешь... Я вдруг на мгновение подумала, что ты нарочно, чтоб уколоть меня в самое больное место.
- Прости меня, я ничего не знал и не знаю до сих пор. Что не так с этим цветком?
- Это история моей беды. Раз ты напомнил мне о ней, я тебе расскажу, - сказала она, поднимаясь и бережно взяв в руки ветку, словно хотела ее убаюкать.
- Брось ее в реку, если она тебя печалит, вода унесет ее, и больше не увидишь.
- О нет, боль велика, но воспоминание сладко. Раз оно вернулось, не хочу так быстро его лишаться.
- Тогда расскажи, что за воспоминание.
- Воспоминание о том, как закончилось мое счастье.
- Это было в Тире? В городе за высокими стенами?
- Да, там. У меня был сын. Мой милый, мой единственный ребенок, мой мальчик. Я была из вольных. Из тех, кто посвящен богам. Говорят, я еще в детстве была очень крупной и меня отдали туда как странную. А я и была странной. Бегала по горам, а мужчин сторонилась. Да и они меня – роста-то во мне не про них, хотя я тогда стройною была, как лань, юркою. Но потом как-то я кое-что решила... Это уже поздно было, жизнь шла к закату. Решила, что хочу сына. Присмотрела себе кого-то на роль отца, только чтоб раз встретить и больше никогда не видеть. Даже не помню его. А сына родила. Красивого, большого, розовощекого. В тот год как раз возле храма куст роз расцвел алый, точь-в-точь как те, что ты принес. Только покрупнее. Я смотрела на розы и любовалась на сына. Потом еще люди пришли, тоже посвященные. Только я не знала, во что. Я ничего не знала, не задумывалась об этом. Один из них надел на сына моего шнурок с глиняным флаконом, дал ему тайное имя и сказал, что этот талисман будет его хранить, что мальчик принадлежит великому богу и назначен сделать великое. А когда я посмотрела на этот талисман, то увидела, что рисунок на нем – алая роза. Так я и назвала его – Красный Розан.
Она вздохнула и помолчала. Сариэ сидел напротив нее на камнях, покрытых низкой жесткой травой и лишайниками, и ждал продолжения истории.
- Всего-то и было у меня... А я его любила. Никого не любила больше, даже не видела, ни до тех пор, ни после того. Страстно любила его, как только мать может любить. Я не думала, что буду матерью, а теперь была и любила. Вот так год прошел и еще немного. А потом стены разрушились. Чужие люди ворвались в город, и все кончилось. Я до последнего не верила, что город может пасть. Да, все это время, весь год эти люди осаждали город. Но мы только смеялись над ними. Мы не верили, что город может пасть, и были спокойны. А он пал. Враги были злы, они убивали всех. Чужие воины в железных доспехах настигли меня, и какой сильной бы я ни была, как бы я ни отбивалась, ничего против них поделать не могла. Они вырвали его из моих рук и унесли. А меня повалили на землю – и наверно убили, потому что я отбивалась, я кричала, кусалась и отбивалась. Я еще не хотела отпускать его и последнее за что схватилась – за талисман. Я держала его и кричала, так он и остался в моей руке. И когда я очнулась – как оказалось, уже здесь, – талисман был в моей руке. Не знаю, как это произошло, говорят такого не бывает. И это все, что у меня осталось. Не знаю, что стало с моим мальчиком. Если даже он и оказался здесь – он был слишком мал, чтоб меня запомнить. И все мое счастье закончилось и больше не возвращалось.
- Ты уехала из Тира?
- Да, я уехала. Находиться там я не могла, но уехала не просто так.
- Зачем же?
- О, зачем... чтоб отомстить злодею, который украл мое счастье.
- Вот оно что...
- Однако по твоим чертам я вижу, что ты можешь быть со мной не согласен. Ты ведь из людей с запада?
- Да, я из них. Но оправдывать не буду.
- И не пытайся. Не выйдет. У меня есть причины ненавидеть.
- Так бывает.
- Оставь меня теперь. Мне нужно побыть одной. Но если еще захочешь – возвращайся.
- Не думаю, что тебе приятно видеть кого-то из нас.
- Ты надежный человек. Тебя мне видеть приятно. Просто должна побыть немного со своими воспоминаниями. Если захочешь, я расскажу тебе о том, что было дальше, как я оказалась здесь, в этих горах. А ты расскажешь мне, как здесь оказался ты.
- Так и договоримся. Я приеду, когда не буду нужен князю.
Он встал и направился прочь.
- Эй! - окликнула она. – Спасибо тебе за цветок.
Он кивнул и заспешил дальше.
*
Но князю он был нужен. Он был почти неотрывно нужен князю: князь хотел советоваться с ним обо всем, о чем только можно. Сариэ улыбался слегка и говорил о дальних рубежах, остающихся без защиты, о несобранных налогах, и о недостроенных плотинах... И, словом, он уехал с поручением от князя, уехал далеко, чтоб наконец остаться в покое хотя бы на несколько дней. Когда настало время возвращаться, он отослал своих спутников вперед, а сам нежданно замешкался, свернул куда-то в горы и появился перед домом портнихи.
Он отдал лошадь на попечение пастухов внизу и вскарабкался по утесам. Вода, как прежде, шумела в узком ущелье внизу.
- Здравствуй, - сказала хозяйка, поднимая голову и оборачиваясь к нему навстречу. – Я уже и не ожидала, что ты приедешь.
- Отчего же не ожидала?
- Долго не был.
- Обещал свою помощь князю – помогал ему. Ты скучала по мне?
- Да, скучала, даже угощение для тебя припасла.
- Неужели так, что же это?
- Всего лишь немного вина.
- Так прекрасно, разве буду я против того, чтобы выпить вина?
- Тогда проходи и садись к очагу.
- Я сяду, но уже вечереет – ты дашь мне пристанище на ночь?
- Конечно, друг мой, у меня места хватит.
- Спасибо тебе, - он уселся на ступенях дома, но оглянулся и не смог сдержать улыбки. – Неужели ты до сих пор с этим не рассталась? – спросил он, оглядывая колючую ветку, окаймленную сухими цветками роз. Пара бутонов были словно еще живые и красные, а остальные засохли и пожелтели.
- Мне кажется, они еще живы, эти твои цветы... - отозвалась она, вынеся из дома кувшин и разлив вино по глиняным чашкам.
Он отпил глоток и молча смотрел на горы перед собою.
- Отчего ты служишь князю? – спросила она, прерывая молчание.
- Не придумал, должно быть, чем еще себя занять...
- Для чего себя занимать?
- Чтоб развеять тоску.
- Отчего ты тосковал?
- Я похоронил друга возле стен этого города...
- И решил остаться?
- Да, решил остаться на время. Не хотелось сразу уезжать.
- Понимаю тебя... Однако что же ты делал раньше? Помнишь, в прошлый раз мы договорились рассказать друг другу, как здесь оказались.
- Да, я помню. Должно быть, я и пришел за этим, мне хотелось узнать твою историю.
- Расскажи сперва свою.
- Ты хочешь знать, кому поведаешь тайну? – он прислонился к стене дома и с рассеянной задумчивостью посмотрел на свою собеседницу.
- Может быть и так...
- Хорошо... Мой друг был музыкантом. Мы ходили из деревни в деревню, он играл на флейте, а я рассказывал сказки. Это было довольно весело, мы ходили так целый год. А потом он умер словно за этот год растратил всю свою жизнь.
- А до тех пор?
- До тех пор я жил в Эргинии. Ты знаешь об этом городе?
- Я слышала о нем только то, что это таинственное место...
- О да, это таинственное место. Впрочем весьма благодатное. Когда я покидал этот город, он был процветающим и прекрасным, богатства его были несметны, и он утопал в цветах и роскоши. Но когда я только приехал туда, там была лишь пыльные развалины. Так было и со мной. Когда я попал туда, от меня почти ничего уже не оставалось, я был почти уничтожен и даже не помню, как очутился там. Я не знал, кто я, где я и чему я принадлежу. Когда я уезжал оттуда, я был таким, как сейчас.
- Каков же ты сейчас?
- Я по-прежнему не знаю, кто я, где я и чему я принадлежу, но, кажется, и не нуждаюсь в этом.
- Это значит, что ты просто свободный человек?
- Должно быть, так.
- Я подумала сразу, что ты не похож ни на бродячего музыканта, ни на слугу князя.
- Я похож на свободного человека?
- Да.
- Мне показалось сперва, что ты тоже похожа на свободного человека.
- Но потом ты разуверился в этом?
- Да, потом мне показалось, что что-то тебя отягощает.
- И ты приехал, чтобы услышать об этом?
- Должно быть, да.
- Я расскажу тебе об этом. Я не рассказывала об этом никому с тех пор, как поселилась здесь, но тебе я хочу рассказать. Скажи только, что же все-таки было до тех пор, как ты прибыл в Эргинию? Кажется ведь на вид, что ты не оттуда родом?
- Да, это так. В Эргинию, или точнее в какие-то близлежащие окрестности, меня, признаюсь тебе, попросту продали в рабство. Я, впрочем, мало помню, как это произошло, и так же мало помню, как мне удалось освободиться. А до тех пор... до тех пор, и в этом мало удивительного для тех, кого вы называете людьми с запада, я был воином и пришел сюда вместе с войском из своих западных земель.
- Это было еще в том мире?
- Это было в том мире, да.
- Многие ваши воины попадают в рабство, попав сюда.
- Да, это так. Хотя я избежал этого поначалу, это случилось позже. И не без моего собственного желания.
Она молчала, глядя куда-то в сторону и не откликаясь.
- Ты ненавидишь наш народ?
- Нет, что ты, если бы я ненавидела – разве бы я говорила с тобою? Мне трудно было бы ненавидеть народ. Я могу ненавидеть лишь прицельно кого-то одного, как прицельно могла и любить. Но я пыталась представить тебя таким, как ты рассказал, и не смогла.
- Воином или рабом?
- Да.
- Кем же можешь представить?
- Как ты говорил прежде: свободным человеком.
- О да, война не меньше рабства противоречит свободе... Однако любовь и ненависть также ей препятствуют.
- В этом ты прав. Потому у меня и нет свободы.
- Так расскажи свою историю, быть может это поможет тебе.
- И это будет история о любви и ненависти. Правда ту часть, что была о любви, я тебе, кажется, уже рассказала.
- Ты рассказала мне о своем сыне и о том, как ты его лишилась.
- О да. И это была история о любви. Более я ничего не любила, а сына своего я любила страстно. Так страстно, что у меня мутился рассудок от счастья. И так же он потом помутился от горя.
- Смерть была бы избавлением.
- Да, она была бы. Но увы, этот мир не дарит нам смерти. Я очнулась одна, среди своих, среди благосклонных ко мне и приветливых ко мне людей, принимающих меня в свои объятия. Но без него – и весь мир был словно засыпан пеплом. Словно солнце померкло. Ничто не радовало меня. Медальон был в моей руке, когда я очнулась, я говорила тебе. Наверно это было чудо, что он остался со мною, или возродился со мною – столь он был от меня неотрывен. Маленькое хрупкое и безжизненное свидетельство того, сколь всеобъемлющим было мое чувство. Теперь я успокоилась и могу думать об этом почти бесстрастно, даже могу ценить этот странный доставшийся мне подарок, это воспоминание. Но тогда ничто меня не утешало.
- Что же делали люди вокруг?
- О, люди радовались своему воскресению.
- А те, кто был из врагов?
- Их ненавидели все. Их связали, пытали и убили. Их бросили в море.
- Ты видела это?
- Да.
- И радовалась этому?
- Нет, радоваться я не могла ничему.
- Но ты ненавидела их, так же, как все?
- Нет, я даже ненавидеть их не могла, я говорила тебе уже. Как любить я могла одного, так и ненавидеть могла также одного только. Мне их было даже жаль. Мне казалось, они страдают зря, так же невинно, как страдаю я. Я страдала за то, что мой город оказал сопротивление, а они – за то, что это сопротивление одолели. Мне казалось, что люди эти не так уж виновны. Мы все были во власти полной несвободы. Я винила только того, кто был причиной всего этого, и всю свою ненависть обратила только на него.
- Ты необычайно мудра. Обыкновенно люди не ищут причин, а ненавидят то, что к ним ближе и легче достижимо.
- О нет, мне это чуждо. Нет смысла ненавидеть ядовитый плод, если ядовито семя. Сорвав плод, лишь поможешь ему рассеять семена. Так и здесь, истязая этих людей мои сограждане лишь умножали ненависть. Теперь они были неправы по отношению к своим врагам не меньше, чем враги были неправы прежде по отношению к ним. А корень зла все еще пребывал в полной безопасности, в совершеннейшем довольстве и ничего не менялось.
- О да, так и было. Однако все же, хотя бы того солдата, который вырвал из твоих рук ребенка – разве его ты бы не стала ненавидеть?
- Конечно я хотела убить его, я защищалась. И он был яростен и одержим злобой. Мы стоили друг друга. Однако не он был источником этой злобы. У меня нет ненависти к нему.
- Ты знаешь о том, что это мог быть и я? Я был в этом городе, я взбирался на его стены и рубил на его улицах мечом всех, кто мне попадался. Мне не было дела до того, чьих детей я вырываю из рук, и какие матери падают передо мной без сил.
- Я понимаю это. Но все же тебя не виню. Не ты привел эти войска и породил эту вражду.
Сариэ обернулся к ней, посмотрел удивленно и вновь поднес чашку с вином к губам.
- Послушай... - сказал он мягко. – Один странный вопрос...
- Да, какой же?
- А ты видела того человека, который привел войска и породил вражду?
- Нет, я не видела его.
- А ты бы его узнала, если бы увидела?
- Я всегда думала, что узнаю его, как только увижу.
- Отчего? Думаешь, у него рыбья чешуя, рога на голове или длинный хвост?
- Нет, я не думаю так. Отчего ты спрашиваешь?
- Просто удивляюсь...
- Чему?
- Тому, что первому же незнакомцу ты готова сказать с уверенностью: «это не ты».
- Но... Такие люди не похожи на других.
- А я похож на других?
- Ты? О нет, ты ни на кого не похож.
- А, значит все же тот человек на кого-то похож? Есть какой-то род «таких» людей?..
- Отчего ты спрашиваешь?
- Нет, просто интересно было знать, как ты различаешь. Прости, что отвлек тебя от рассказа! Ты остановилась на том, что в этом обновленном городе все было безрадостным и ты хотела отомстить одному. Ты говорила также, что ты уехала из этого города.
- О да, я решила отомстить. И сперва я увидела людей, которые говорили: отправляйся к востоку, найди его, приведи сюда, или убей. А потом я видела людей, которые были настроены идти и искать этого человека, того единственного, что я винила. Я не винила всех, я винила одного, и я хотела ему отомстить, потому что это его злою волей был взят и разрушен мой город, и много еще городов разрушено и сожжено.
- И что же эти люди, они отправили тебя мстить?
- И отправились вместе со мной!
- И куда же вы шли? Вы были на Ларес, он был на Земле...
- Мы шли по его следам. Мы верили, что он не сможет пройти слишком далеко. Его буйный нрав погубит его. Однако он шел и шел...
- Его буйный нрав погубит его, вы верили в это?
- О да.
- Надо же, и ты говоришь об этом... Так и случилось?
- Насколько я знаю, он рано умер.
- Ты думала, он умрет в битве?
- Нет, я думала, что просто не сможет долго прожить.
- Он умер собственной смертью. Странно, как можно об этом догадаться...
- Да, я знаю, что он умер. Но, по правде сказать, это случилось позже, чем мы ожидали.
- Даже позже!
- Среди моих спутников родилось опасение, родилось разногласие. Они не хотели идти вперед.
- А ты?
- Я хотела. Я была готова.
- Куда вы шли?
- Мы шли на восток, к Индии, и мы даже дошли до нее. Но вести из того мира доходили все слабее и слабее. В итоге мы даже почти не заметили, что он свернул назад. И он все еще был на земле. Я была уверена, что он должен уже погибнуть. Все знаки говорили мне об этом: что он уже мертв, что он уже здесь... Однако он жил и жил... Я недоумевала.
- Знаки?
- Да, знаки, мы спрашивали духов, смотрели знамения, они показывали нам, что он мертв, что он здесь. Но все прибывающие из того мира говорили, что это не так. Однако мы повернулись и вновь пошли по его следам.
- А что вы хотели сделать? Поймать его и отвезти в свой город на растерзание?
- Должно быть так... Я уже почти не помню. Потому что после случилось неожиданное. Мои спутники предали меня. К нам прибились какие-то люди, которые неизвестно чего хотели, еще была какая-то женщина, которая словно околдовала всех. И после единственный мой друг, единственный мой соратник, который поддерживал меня, вдруг предал меня...
- Что он сделал?
- Что он сделал?.. Он узнал, что я, возродившись здесь, держала в руке медальон. Да, я ему сама рассказала об этом. До тех пор я никому об этом не говорила, совершенно никому. И вот теперь он хотел им завладеть, полагая, что это важное заклятие.
- Но ты не отдала?
- Нет, конечно.
- Ты его сохранила?
- О да, - сказала она, вытягивая из-под одежды шнурок, на котором висел маленький глиняный флакон, не слишком аккуратно слепленный, с толстой ручкой и ярким красным рисунком, чем-то вроде очень сильно стилизованной раскрытой розы. – Да, он при мне. Я никому его не показывала. Только ему тогда показала и теперь тебе.
- Я не предам тебя и не захочу им завладеть.
- Да, я верю в это. А он захотел.
- И что же случилось?
- Я убила его. Воткнула в него нож. Не знаю, что с ним стало. Убила его и ушла. И больше у меня не было друзей, очень долго. Я не знала, где я нахожусь, не знала, куда я иду. Я думала вернуться в Тир, но не решалась, да и не было в этом смысла, потому что я знала: моего сына там нет. Когда-то я узнала, что тот человек, которого я однажды хотела найти – он уже здесь, он близко. Я повернулась и пошла туда, куда мне указывали. Однако все сбивало меня с пути. Я встречала разоренные города, всю землю в огне, только страдание, только ужас, только горе и ничего больше. Я останавливалась – то чтобы кому-то помочь, то чтобы что-то претерпеть. В конце концов какие-то люди окружили меня и взяли меня с собою. Я думала, что я просто иду с ними, пока не попробовала повернуться и идти одна. Тогда они схватили меня и связали и принудили идти с ними. Тогда я поняла, что уже не принадлежу себе. И тогда еще я услышала, что тот человек – он словно бы исчез куда-то. Больше никто не знал, где он находится. И мне больше некуда было идти. Я смирилась и пошла с этими людьми. Меня отдали в услужение одной женщине, которая хорошо шила, а я помогала ей. Я носила ей воду, стирала ей ткани, отбивала ей лен, чего только ни делала. Да, я носила ее на руках, потому что она ходила все хуже и хуже. Она была не стара на вид, хоть не знаю, была ли она стара. Она была очень умна и очень добра. И она шила так, что кажется ей даже не надо было касаться ткани. Да, она научила и меня. А я носила ее на руках. Я не скажу, что мы много говорили с ней, нет, мы вовсе не говорили. Но можно сказать, что мы подружились. И мы ушли ото всех. И пришли в этот город. И здесь она умерла. Совсем ослабла и умерла. Умирая, она вдруг обратилась ко мне. Она сказала: жди здесь, и тот, кого ты ищешь, придет к тебе. Я не знала, что она имела в виду. Я вдруг поняла, что не знала, кого искала. Искала ли я сына? Я не искала его. Я верила почему-то, что он проживет на земле может быть не мало, может быть я даже этого хотела. Его отобрали от меня, но я почему-то думала, что не убили. Искала ли я того человека, которого винила во всем? Странно было бы его искать, да и зачем? Но она сказала так, и умерла, и не прибавила ни слова больше. Я сожгла ее тело среди скал, поднялась в горы и поселилась здесь. И вот живу... И я до сих пор не знаю, ищу ли я по-прежнему что-то, не сходя с этого места, или не ищу.
Она замолчала.
- Это было давно?- спросил ее слушатель.
- Несколько лет прошло, я не помню сколько, я не считала ни осеней, ни весен.
Сариэ сидел и смотрел на туман, легкой шапкой вздымающийся за краем плоской площадки над ущельем на фоне темнеющих силуэтов гор. Вечерний воздух был неподвижным.
- Да, странная история. Твоя жизнь была полна удивительных событий, а кажется, что почти ничего не происходило, - сказал он.
- Это так...
- Все было подчинено одному порыву – а теперь ты говоришь, что сама не знаешь, какому...
- И это так.
- Скажи мне...
- Что?
- Так все-таки ты хотела бы найти сына?
- Я хотела быть с ним тогда. Теперь... Боюсь, я бы его не узнала.
- А того человека? Ты сказала, что узнала бы его.
- Да, я все еще думаю, что узнала бы его.
- Ты все еще ненавидишь его?
- Да. Его я ненавижу.
- Но что все-таки ты хотела сделать с ним, когда встретишь его?
- По правде сказать, я не знаю. Я перестала думать об этом. Когда-то, когда мы шли за ним, у нас была цель – схватить его и привезти его в Тир. Что дальше с ним будет, никто не размышлял. Возможно его собирались пытать, казнить, принести его в жертву богам, я не знаю. По сути, все это было бессмысленным.
- Почему?
- Я хотела причинить ему боль, унизить его, заставить его утратить что-то, что было дорого. Но... на самом деле я хотела просто заставить его понять то, что испытала я. А это... Это невозможно – заставить понять. Нельзя заставить понять. Можно отомстить. А в этом нет смысла. Это вновь лишь умножает зло.
- О, ты права. Но сперва ты хотела причинить ему боль?
- Сперва да.
- Я знаю этого человека, он не чувствует боли.
- Не чувствует боли? А боль от утраты? Мне грезилось, что он мог бы что-то понять, как я, лишившись ребенка.
- Я знаю этого человека, у него нет детей и ему некого утратить.
- Верно он и не человек...
- Быть может. Но скажи, если бы все же твоя умершая подруга была права, и он нежданно появился бы перед тобою, что бы ты сделала?
- О что...
- Да, что?
- Должно быть, я просто спросила бы его.
- О чем?
- О том, зачем он пришел сюда и посеял вражду? Зачем, в конце концов, он разрушил мой город? Только об этом. Я спросила бы его и добилась бы, чтобы он ответил, я бы не отпустила его до тех пор, пока он не смог бы мне ответить, не смог бы сам понять, зачем это сделал.
- Правда? Только и всего?
- Это то, чего я хотела бы, да.
- Но ответ очевиден!
- Очевиден?
- Да, конечно...
Уже темнело. Ее собеседник встал и, долив в чашку вина из кувшина, хотел было взять ее и пойти, но взгляд его упал на сухую ветку с двумя еще не увядшими бутонами на конце, твердую и колючую. Он протянул к ней руку.
- Не уколись, - сказала женщина.
- Не уколюсь, - ответил он спокойно и, переломив ее посередине, не обращая внимания на острые колючки, встал, и с чашкою в одной руке и верхушкою ветки в другой направился к краю ущелья. Остановился и сел на краю, положив принесенное рядом с собою.
- Сегодня душно, - сказал он, развязал на ноге сапог, стянул его, а затем второй, скинул расшитую плотную накидку, распустил собранные сзади волосы, и теперь откинулся назад, опустив босые ноги вниз, в прохладу туманящегося над рекой ущелья.
- Ты укололся. Здесь кровь на ветке, - сказала она.
- Ну и что? – он, опираясь на локти, смотрел вверх. - Смотри, зарница.
- Да, будет гроза.
- Вот и хорошо. Так да... Ты задала вопрос. Я сказал, что ответ очевиден. Попробую тебе объяснить, - он вновь приподнялся, взял в руки отломанную ветку, сорвал с нее один из сухих бутонов и бросил вперед в ущелье. – Но сперва ответь и ты также на один вопрос. Скажи, почему тебе настолько тяжело было потерять сына – настолько, что, как ты говоришь, весь мир словно покрылся пеплом и больше ничто не радовало?
- Почему? Это странный вопрос: это был мой сын!
- Почти что у всех есть сыновья, но далеко не все переживают их потерю так безнадежно и страшно, чтобы это навсегда омрачило всю их дальнейшую жизнь, взывая к одному лишь мщению, - произнес он, кидая перед собою в ущелье другой бутон.
- Это бывает часто.
- Часто – но далеко не всегда. Отчего так было с тобой?
- Я любила его. Так бывает, когда кого-то слишком сильно любят.
- О да, ты любила его. Но почему ты любила его?
- Я не знаю. Разве любовь требует объяснений? Это был мой единственный сын.
- Ну вот ты и ответила сама на свой вопрос: любовь не требует объяснений! - он сорвал и бросил перед собою еще один цветок, хотя тот не желал отрываться, и он измял его в пальцах, превратив в труху, которая, медленно колыхаясь в воздухе, бесшумно стала опадать вниз. – И все же они у нее есть. Ты говорила сама об этом. Единственный сын, поздний ребенок. Жизнь стала клониться к закату, ты приняла решение родить ребенка – зачем? Чтобы не прожить бездарно, чтобы что-то от тебя осталось, как-то продлилось в будущем? И все, что было в тебе, вложила в него. Женщинам свойственно рожать детей, матерям свойственно любить сыновей, потому твой порыв был полностью оправдан. И тебе не нужно было объяснений для него, ведь так?
- Должно быть так.
- Итак, ты вложила в него всю свою страсть, всю свою надежду, и именно эта страсть и эта надежда была тебе более всего ценна. И – о боги! – неожиданно ты всего лишилась. Кстати, его может быть даже не убили, ты не знаешь, что сделали с ним. Может быть его продали в рабство? Может быть. А может быть его отдали на воспитание добрым людям, отправили в другую страну, научили другим нравам. Ты сказала, что почему-то тебе казалось, что он будет жить долго. Ты бы не хотела наверно, чтобы он жил долго и ужасно? Ты бы страдала. Но ты даже не страдала и не собиралась искать его – потому что он едва ли тебя узнает. Значит тебя волновало только одно – не его собственная судьба, а то, что тебя его лишили. Тебя волновала твоя судьба, верно? Ты не могла перенести, что лишилась того, во что вложила все и в чем чаяла найти свое спасение и свое будущее? Ты готова была убивать, защищаться, кусаться, драться, и наконец, с той же страстью возненавидеть того, в ком ты видела причину зла, и желать его уничтожения так, словно это теперь и была твоя единственная цель? – он сорвал с ветки остальные цветки и подбросил их над собою, глядя вверх и наблюдая как они падают, а после выбросил голый колючий остаток вниз в бурлящую где-то вдалеке реку.
- Быть может ты прав. Но к чему это все?.. – помолчав, вздохнула она тихо. – Ты растравляешь мою рану и еще показываешь, что я была слишком себялюбива...
- А вот к чему. К тому, чтобы объяснить тебе то, что ты просила. Мы с тобой несказанно похожи: та же страсть и то же себялюбие. Я также безоговорочно отдавался предмету своей страсти и также готов был уничтожить и растоптать каждого, кто смел меня от него отдалять, также готов был мстить всем, кто вставал на моем пути. Только... у меня было значительно больше сил, да и предмет моей страсти, то дитя, которое я думал взрастить, было несколько больших размеров...
- Я не понимаю тебя, о чем ты говоришь?
- О чем я говорю? Я рассказал тебе сейчас бегло про свою жизнь так, как она видится мне из настоящего момента, теперь я попробую рассказать тебе о ней иначе, в другом направлении, в том, в котором она, собственно, и происходила. И тогда вероятно ты поймешь, о чем я говорю, - с этими словами он опустился на камни и лежал теперь на краю обрыва, глядя перед собою вверх. – Так слушай же. Я родился в царской семье, в государстве, которое стремительно набирало силу, покоряя окрестные земли и завладевая богатствами. Все знамения и оракулы предрекали мне великое будущее, меня с самого раннего детства воспитывали в сознании, что я могущественнее всех, что мое дело – покорить мир. Под «миром» правда, как я понял позже, имели в виду совсем немного: всего лишь подчинить соседей и победить врагов, стать правителем большого государства и успокоиться. Однако мысль запала мне в душу совсем не та – я хотел покорить мир, весь мир, без остатка, стать его единственным повелителем, единственным разумным повелителем, прекратить все раздоры, так чтобы все, что есть, соединилось и подчинилось одной лишь воле. Доброй воле – я полагал, что я буду добрым повелителем, подобным божеству. Мое представление о мире было на редкость радостным. Я думал: как в мире есть одно верховное божество, благодаря которому все приходит к порядку, так в мире может быть и один государь, который прекратит все разногласия. О, разногласия претили мне, казались мне сущей нелепицей, которую я собирался преодолеть. Этим глупым мыслям о том, что все приходит к порядку благодаря одному разумному божеству, научили меня люди, почитавшиеся мудрецами. В моем юношеском сознании это пылало великолепной мечтою о славе, о величии, о бессмертии. А еще мне нравилось драться, махать мечом, скакать на коне и похваляться своею смелостью. Мне не было двадцати еще, когда еще какие-то глупые люди, претендовавшие, должно быть, на весьма мудрый и хитрый расчет, убили моего отца, оставив огромную армию мальчишке. Они думали, что я не справлюсь. Идиоты. У меня была страсть! Она обнимала меня, и лелеяла меня, и руководила мною и, движимый ею, я двинулся вперед к осуществлению своей мечты.
Он засмеялся, раскинул руки и согнул ноги в коленях, чтобы перевести дыхание, поставив ступни на край обрыва. Зарницы все чаще вспыхивали над горою, совершенно бесшумно и некоторое время он смотрел на них. Женщина молчала. Царила полная тишина. Настолько полная, что он даже приподнялся чуть и обернулся, чтоб убедиться, что она его слушает. Но она слушала его. Она сидела все также на широком камне возле порога своего дома, не шевелясь, длинные волны волос падали за ее широкую спину.
- Твой город был первой остановкой, - продолжил он. – Первым препятствием. Препятствием неожиданным и удивительно прочным. Передо мной лежал мир, мир, который был велик, который был, как я уже тогда подозревал, гораздо больше, чем мне прежде объясняли. И этот мир радостно ждал покорения. И тут на пути возникает нелепый город, который почему-то сопротивляется моей прекрасной – прекрасной и доброй, как я точно знал – божественной воле. Зачем? Я не мог взять в толк, зачем. Вы не видели что ли? Не могли понять моего замысла? Какая вам была разница, признавать ли персидского царя или признать меня? Нет, разница была. Вы не видели во мне никакой божественной воли, а покориться какому-то пришлому человеку, вполне равному вам, вам не хотелось. И вы встали на моем пути. Вы задержали меня на время, которое юноше кажется неизмеримо долгим – должно быть, мы провели, осаждая ваш город, едва не полтора года. Как же я негодовал, как я был зол, ярость вскипала во мне – вы мне мешали в достижении моей прекрасной цели! Я не желал и камня на камне оставить от этого города, мне хотелось просто стереть его с лица земли. Я приказал вырезать всех взрослых, а детей увезти, переучить, перевоспитать, чтобы и следа, и воспоминания не осталось. А место заселить другими людьми. Сопротивление было злом и сопротивление должно было быть уничтожено. Дальше пошло легче. Может быть я натренировался на вас, но к тому же, при всех своих фантазиях, как ни странно, я был довольно умен и расчетлив. Словом, такого сопротивления я больше не встречал, а стало быть, и гнев мой не вскипал уже так сильно. И однако... И однако сопротивление было. Оно становилось все более тягучим, все более ползучим, медленное и немое, оно распространялось везде, повсюду, оно охватывало моих собственных друзей, мое собственное войско. Сперва едва заметно, потом все более и более явственно – но мир сопротивлялся моей воле, он все более и более ей сопротивлялся. Моя прекрасная мечта терпела крах, покрывалась трещинами, ломалась, словно проеденная ржавчиной, все, все было против меня, а я долго еще даже не мог понять, что действительно бьюсь о непреодолимые препятствия. Я пытался уничтожать ростки этого бунта, но они были везде, везде. Я хотел уничтожить всех, кто мешает мне, но кажется уже не было ничего, чтобы мне не мешало. Я не мог уже идти вперед, я это понял. Я повернул назад. Разум мой мутился, горло сжималось, воздуха не хватало, я не мог понять, что происходит. И в конце концов я чувствовал себя уже лишь усталым, убитым без силы к жизни. Я пробовал утешить себя хоть чем-то, что у меня было, своим царским величием, беспрерывным празднеством, беспрерывной похвальбой, но ничто не помогало. И я умер, почти даже радуясь этому, почти даже радуясь, умирая, что наконец все кончилось, не сбылось, не случилось, но хотя бы теперь не надо мучиться и переживать, и можно обрести покой.
Он повернул голову в сторону и прижался щекой к земле, снова опустил колени, дав ногам свисать с утеса, и лежал так некоторое время, закрыв глаза, покуда очень отдаленный и глухой удар грома не издал тяжкий вздох где-то над горами, а легкий порыв ветра не пошевелил его волосы и одежду.
- Ты слушаешь меня еще?.. – спросил он, обращаясь в темноту сзади.
- Я слушаю, - отозвался голос.
- У тебя еще есть силы слушать? Хорошо, тогда я расскажу о том, что было дальше. Так вот, я очнулся здесь. Думаю, ты понимаешь, какая это была неожиданность. Ничего не было. ничего совсем. Я лишился разом всего, даже того, что еще хоть как-то брезжило. Друзья чудом спасли меня от плена и немедленной расправы. О, у меня были друзья! А я даже не замечал их. Ничего не было. Я собрался с силами, сжал зубы и неимоверным усилием отвоевал себе часть утраченного. О, но если бы только мне было это нужно! Если бы я хотел быть повелителем какой-то большой страны, даже очень большой, не было никакого труда в том, чтобы добиться этого. Только это не было мне нужно. И я понимал уже, что ничто из того, что возможно сделать, из того, чего я могу добиться, мне не нужно. Моя страсть была неутолима, можно было даже не браться за ничтожные попытки ее осуществить. Все было словно покрыто пеплом и ничто не дарило радости. Почти механически – и механически жестоко – я что-то еще продолжал делать, но это уже ничего не значило. Мой рассудок снова мутился, или, скорее, он продолжал мутиться все сильнее и сильнее. Кажется, последнее, что мне пришло в голову, это попробовать как-то стереть следы самого себя, сделать все это не бывшим, устранить даже воспоминание о когда-то охватившем меня порыве. Это конечно было еще менее возможно, чем его осуществить, тем более что сил уже не оставалось. Кстати, я еще раз посетил твой город. На этот раз мне не пришлось его осаждать. Меня туда позвали и меня приняли там. Те самые люди, которых я когда-то хотел уничтожить. Нет, они не смотрели на меня дружелюбно, но ими правила какая-то сумасшедшая царица. И какие бы планы она относительно меня ни строила, я посадил ее под стражу и вернул власть законному правителю, которого она пыталась извести. Я думаю, я даже спас этот город в тот раз. Хотя был ли в этом смысл? Есть ли смысл спасать что-то здесь, когда там уже все прервалось? Было уже поздно, да, было уже слишком поздно. Но все же я вернул власть законному правителю и уехал, ничего не требуя. Но это был уже последний вздох. Дальше я почти ничего не помню. Помню только, что я всеми силами пытался не быть, исчезнуть. Ты сказала, что не могла ненавидеть всех людей, которые совершили против тебя зло, потому что полагала это зло имеющим причину. Именно причину надо было устранить. Ты знала эту причину и стремилась устранить ее. Я сказал тебе, что это мудро. До этой мудрости ты дошла значительно быстрее меня, но когда я добрался до этой мудрости, я оказался гораздо ближе к тому, чтоб осуществить намеченное тобою. Я тоже нашел причину зла и нашел ее ровно там же, где и ты. В себе самом. И я взялся последовательно, планомерно, неукоснительно и жестоко себя истреблять – истреблять так, чтобы ничего не осталось. Я буквально отдал себя на растерзание тем, кто хотел меня уничтожить, я дал раскромсать себя на куски, разметать их по земле. Но беда была в том, что тело мое перемалывали какие-то чудовищные жернова, подвергая бесконечным пыткам, а я все не умирал, я все никак не мог исчезнуть. Наконец эта боль, которую я уже не мог вынести, вернула меня к жизни. Да, это была боль, которую я больше не мог терпеть. Очнувшись наконец, я обнаружил себя на холме, покрытом цветами, под улыбающимся взглядом богини... Один и в полном покое. От того человека, что был прежде, не осталось почти ничего – почти все было стерто, уничтожено, изжито. Так что не удивительно, что ты меня не смогла узнать. Не осталось ничего кроме странной памяти – памяти о боли от этого стирания. Даже внешность моя изменилась, хотя, до странности, меня по-прежнему узнавали. Я взял себе другое имя, или мне дали его... И с тех пор, не поверишь, с тех пор мне удавалось все, абсолютно все, что бы я ни задумал. Когда я захотел накормить каких-то голодных людей и подумал, как хорошо бы было, чтоб в море появилась рыба – море буквально наполнилось рыбой, которая сама запрыгивала в сети. Когда я захотел, чтобы вернуть процветание городу, добыть золото из совершенно бесплодной голой скалы – ради меня она стала полностью золотой. Люди подчинялись мне раньше, чем я успевал не то что приказать или попросить их о чем-то, но даже подумать о своей просьбе. Я был в Эргинии тогда, это возле Эргинии на холме у храма богини я себя обнаружил, в двух шагах от того места, где прежде мое тело разорвали на части. Народ, стекавшийся туда, любил меня и хотел видеть своим правителем. Однако я не хотел больше никем править. И как только я подумал о том, что я этого не хочу – появился человек, которому я с легким сердцем смог передать это богатое царство. Я думаю – мне стало казаться, – что если бы теперь я захотел осуществить свою мечту и распространить свою власть по всему миру – теперь бы я смог ее осуществить мирно, светло и безбедно. Однако я более этого не хотел, мне было жутко даже подумать об этом. Я уехал из Эргинии. Просто уехал, почти что бежал. Сам не зная куда. Я ехал вперед без цели и смысла. Потом я встретил музыканта. Он играл на флейте. Он играл как божество. Мы ходили с ним по деревням. Он играл, а я наслаждался его музыкой. Это продолжилось год. Но он был слаб. Он становился все слабее и слабее. В конце концов уже я его носил на руках. И наконец у стен этого города я похоронил его – сжег его мертвое тело на большом костре. Ровно как поступила ты. Однако он, умирая не сказал мне, что я найду здесь то, что ищу – потому что я ничего уже не искал, ничего не хотел. И я до сих пор ничего об этом не знаю...
Он замолчал. Он лежал неподвижно и бессильно, откинув в сторону одну руку, ладонью вверх, и из кончиков пальцев, едва пораненных, как ни странно, до сих пор сочилась кровь.
Белая молния, уже видимая, мгновенно блеснула над горой и немного погодя более ощутимый раскат грома скатился с вершины вниз.
- Вот я рассказал тебе все, - сказал он. – Что ты чувствуешь теперь? Ненависть? Жалость?
Его собеседница сидела у дома все так же неподвижно. Она чуть опустила голову, потом вновь подняла ее и произнесла:
- Ты сказал мне, что я себялюбива. Видимо так и есть. Я не могу сочувствовать тебе. Я чувствую радость.
- Радость? От чего?..
- От того, что это ты.
- Почему?
- Потому что раз это ты, тот кого я искала – значит причины зла больше нет. И мне некого ненавидеть.
- Причины зла больше нет... - повторил он и закрыл глаза.
- А раз причины зла больше нет, то и злу неоткуда будет взяться. Потому я чувствую радость.
Она встала. Вновь сверкнула молния и на этот раз гром не замедлил с треском пронзить пространство, и сильный порыв ветра всколыхнул темноту, нарушаемую лишь светом запылавшего ярко и забеспокоившегося костра.
- Гроза уже близко, нужно идти в дом, - сказала женщина.
Но ее собеседник неподвижно лежал на земле.
- Сариэ, - позвала она. – Гроза подступает, скоро пойдет дождь.
- Вот и хорошо, - отозвался он.
- Ты не хочешь пойти в дом?
- Нет, я не хочу идти. Зачем идти? Останусь здесь. Пусть идет дождь.
- Дожди здесь сильны. Когда он начнется, тебя смоет вниз.
- Меня смоет дождем – как это прекрасно звучит...
- Смоет – но едва ли убьет. Так что лучше все же уйти.
- Я не хочу идти.
- Тогда я тебя унесу.
- О, я не против того, чтобы ты меня унесла.
- Ну что же... - она подошла к нему, наклонилась, продела свои огромные руки под его колени и плечи, и легко подняла над землей. Его рука упала бессильно, и голова откинулась назад, но губы улыбнулись блаженно:
- О боги, никогда еще женщина не несла меня на руках... Сколько я себя помню, даже мать. Наверно я не давался ей, считая, что это ниже моего величия. А ведь это так приятно...
Она внесла его в темноту дома, взошла по нескольким пологим ступеням внутри этого каменного жилища, и положила наконец на мягкие покрывала. Потом ушла куда-то, должно быть, собрать оставшиеся перед домом вещи. Засыпая под грохот дождя он, кажется, еще слышал как, присев рядом с ним, она тихо пела.