Глава 16. Встреча
- Не умирай. Это не приказ вовсе, это совет... или скорее даже просьба.
*
Бродячие музыканты. Эпизод 2
И в это время он действительно услышал движение. Снова камни заскрипели, где-то чуть в стороне. Звук раздавался сверху: кто-то пробирался среди камней вовсе не по тропинке. Шаги принадлежали человеку, который, судя по всему, еле-еле перемещался. Какой-то шаркающий шаг. Он замер и вслушивался. Да, определенно кто-то спускался вниз чуть впереди него за поворотом, сильно ковыляя, неровно и не таясь. Вот это и был как раз какой-то одиноко бредущий странник, заблудившийся в горах. Потом шаги замедлились и раздались снова, и к ним добавился еще сухой натужный кашель. Да, точно путник заблудился в горах и замерз.
Очень медленно он двинулся вперед. Лошадь копытами стучала по камням и конечно ее приближение должно было стать для незнакомца заметным. Неровный шаг и кашель слышались еще некоторое время, все ближе. Но вдруг затихли. И в это самое время за поворотом тропинки показалась проступающая сквозь туман фигура, затянутая полупрозрачной дымкой. Фигура была длинная, худая, чуть сгорбленная, какая-то нелепая, покрытая лохмотьями и увенчанная широкополой примятой шляпой, поля которой с одной стороны обвисли, а из-под них торчали длинные космы. Человек остановился, видимо тоже услышав позади себя шаги, и теперь, словно заворачиваясь в туман, расходящийся какими-то длинными полосами и тенями вокруг него, медленно обернулся. Едва ли он мог видеть в этих сумерках, что тот, кто только что нагнал его, и чья лошадь выделялась как большая тень в белой пелене, едва сдерживал на своем лице радостную улыбку. Ошибки быть не могло.
- Фриу-Фриу! – крикнул он, и бросив узду, направился вперед.
И только когда он приблизился почти вплотную, напуганное и страдальчески искривленное лицо косматого пешего странника наконец разгладилось, и ответная улыбка, широкая и ясная, озарила его, обнажив все его не слишком ровные зубы.
- Сариэ! Неужели же это ты! Вот кого я не ожидал встретить, и кого только встретить сейчас мне хотелось бы больше всего! – воскликнул он и расставил руки.
Они обнялись как старые друзья, хотя несчастный горшечник, кажется, дрожал от холода всем телом и вновь закашлялся, едва они рассоединили объятия.
- Ты, похоже, совсем замерз, ты заблудился в горах? Возьми мой плащ и согрейся, - сказал Сариэ.
- Замерз – это мало сказать, - ответил тот, не отказываясь от этого предложения и усердно кутаясь в шерстяную ткань, не забыв при этом внимательно разглядеть красивую фигурную застежку в виде льва. - И в конце концов наверно действительно заблудился.
- Ты идешь совсем не так весело как раньше. Что же ты даже не свистишь? И где все твои горшки?
Старик только махнул рукой:
- Вчера еще свистел и горшки были тоже, а теперь вот ничего нет.
- Вижу, тебе не поздоровилось... - промолвил Сариэ, разглядывая дыры на его одежде и ссадины на его руках. – Однако ты мне все расскажешь. Смотри – вот уже и мост, переберемся на ту сторону, пока все не заволокло туманом и не стемнело совсем, а там разведем костер и можно будет согреться.
Впереди них действительно открывалась лощина и узкий навесной мост над ней, а снизу клубами поднимались густые клубы ледяного пара.
*
Немного времени прошло, и в уже подступившей темноте на другой стороне лощины, отгороженные от тропы утесами, скрытые скалами и кустарниками в какой-то укромной ложбинке, они грелись у костра, разгоняющего сырой туман, сушили влажную одежду и разговаривали бодро, покуда на вертеле, положенном между двух толстых сучьев, поджаривался, пыхтя и скворча, их ужин. Горшечник кутался в плащ, подставляя теплу от костра худые бока. Временами закашливаясь, но уже вполне взбодрившись, он рассказал, что жизнь его за прошедшие несколько лет – а сколько их было, он бы и не сказал, хотя он знал что иногда осень сменялась зимою, а зима – весною, – была ничем не отличной и от той, какою жил он ранее. Он бродил по степи и свистел в свои свистульки вместе с ветром, иногда заходил в попадающиеся на пути села и продавал горшки. Он пытался даже иногда что-то сыграть жителям, но его как и прежде не слышали, и он шел дальше, лепил новые горшки, разрисовывал их соком растений, который при обжиге складывался в витиеватые узоры, и кое-как снова продавал, таким образом обретая себе то теплый ночлег зимой, то немного хлеба на ужин, то кувшин молока, то новую одежду вместо совсем износившейся старой. Так он и бродил, а где бродил, он и сам не знал, никакого направления у его пути не было, так что иногда он кругами ходил по одной и той же местности. Он видел и скотоводов в ярких шатрах, добрых и милых, которым ничего было не нужно, которые любили праздник и даже плясали под его свистульки, потому что плясали бы, пожалуй, даже и без них. Они кормили его досыта и укладывали спать в тепле. Они были несказанно добры. А потом он пришел в эту местность, и тоже странствовал тут немало, как вдруг удача нежданно улыбнулась ему. Горшки его расходились бодро, а глины отличной в предгорьях было много. Он даже смастерил себе импровизированный гончарный круг, научился делать сосуды изящные и разноцветные, с витиеватыми ручками, аккуратными крышечками, и обжигал их хорошенько. Они чуть искривлялись от жара, становясь удивительными и необычными, а смола, которой он смазывал их, поблескивала местами и приобретала странные и неожиданны тона. Эти сосуды нравились местным крестьянкам: сразу и полезные и красивые, а еще были бусы и браслеты, тоже поблескивающие и тихонько позвякивающие при ходьбе. Так что он не только хорошо жил здесь в последнее время, а даже был при деньгах и вкусно ел и обзавелся новой теплой одеждой. И так было до вчерашнего дня, покуда он не направился, подгоняемый ветром, в горы, искать висячий мост, о котором ему рассказали, чтобы перейти к очередной долине. Как всегда уверенно и беспечно, свистя в своих пташек, он двинулся в путь, да только не учел, что был богаче, чем обычно. Был уже не такой невидимой тенью как раньше. Не потому, должно быть, что его было больше, чем раньше, а потому, что у него кое-что с собой было. Раньше он был не слышим и не видим, проскальзывал как ветер, вот и некого ему было бояться. А теперь нечто делало его видимым. И какие-то недобрые люди, едва только деревни скрылись из виду, и горы обступили его, подошли и забрали все, что увидели, а то, что не увидели – то есть его самого, – бросили куда-то в ручей между камней, откуда он едва выбрался, и сперва долго не знал вовсе, где бредет, так что наверное заплутал в скалах, в промокших лохмотьях – всем, что у него осталось, – предоставленный злой игре зимней стужи. И только когда ветер стих, он кое-как смог прийти в себя, собраться, и попробовать найти дорогу, хотя никак не чаял, что сможет пережить ночь, и ожидал уже замерзнуть где-нибудь под камнем.
- Вот так от удачи мне вышла неудача, - заключил он.
- А от неудачи – может быть и удача, - ответил Сариэ. - Вот с тобой встретились, а то могли бы и разойтись.
- Да, вот это мне было счастье, верно судьбе еще не хотелось меня убить, но как она однако роскошно постаралась: прислать мне на помощь единственного человека, которого я уже несколько лет помню по имени!
- И то правда, удача очень изменчива. Кстати, твоим обидчикам повезло меньше.
- Это как же?
- Ну, ты лишился имущества, а они лишились голов.
- Они попались тебе на пути?
- Именно так, им твоего добра было мало.
- Не повезло им, правда!
- Они сами виноваты. Как впрочем и ты. Верно тебе все же не нужно было лепить горшки.
- Что же мне делать?
- Играть музыку.
- Да, конечно, тогда точно у меня бы нечего было забрать.
- А пташки твои с тобой?
- Пара разбилась, а пара осталась.
- А сыграй-ка, покуда тут вода согреется в котелке.
Горшечник улыбнулся, вытащил откуда-то из-за пояса пташку и поднес к губам. И тихая трель, нарастая, взвилась в тишину. Взвилась – и неожиданно оборвалась, потому что его кашель прервал музыку.
- Эх, ну вот, простыл я, и даже воздуху не хватает.
- Да, что ты, тогда лучше пока побудем в тишине. Лучше-ка дам тебе кое-чего выпить, что припас в деревне, они варят крепкий напиток, так что сейчас у нас будет настоящий пир, - и Сариэ вытащил из сумки небольшой глиняный сосудик с плотной крышкой, приземистый и слегка раздутый книзу, отливающий темным лаком. – Это не твоего ли мастерства дело?
- Моего, моего, откуда у тебя?
- Так из деревни, добрые жители подарили мне в нем свое вино. Так что пей и не болей. Горшки у тебя красивые. Только все равно я больше люблю твою музыку, а значит болеть ты никак не должен, ведь я же еще захочу тебя послушать.
Горшечник протянул было руку и поднес напиток к губам, но вдруг остановился, посмотрел на собеседника внимательно и спросил, словно что-то вспомнил:
- Скажи, а удалось ли тебе тогда заставить жителей Эргинии выращивать плоды?
Сариэ улыбнулся:
- Конечно удалось. И плоды выращивать, и землю возделывать и даже золото добывать. Слухи о богатстве этого края поползли по всей земле, неужели ты их не слышал?
- Они видно меня не догнали. А вот ты догнал. Ты давно оттуда уехал?
- Нет, недавно совсем, я там долго пробыл.
- Отчего же уехал, раз там было так хорошо?
- Потому и уехал, что было хорошо. Мне там больше нечего было делать.
- Некому приказывать не болеть? Ты, похоже, умеешь отдавать приказы. Придется и мне подчиниться. Или умереть, если не хватит сил...
- Не умирай. Это не приказ вовсе, это совет... или скорее даже просьба.
- Ну ладно, хорошо, - горшечник сделал наконец глоток из глиняного кувшинчика собственной работы. – Я думал сегодня, что умру от холода. Но теперь уже почти согрелся благодаря тебе. Мне ли не стараться выполнить твою просьбу?
*
В эту ночь они выспались хорошо, несмотря на холод, и на то, что у них был один плащ на двоих, да еще лошадиная попона, чтобы подстелить на мерзлые камни. И все же был сытный ужин и знатное вино и к тому же радость от встречи. Горшечник, проснувшись с утра, объявил себя совершенно здоровым. И они медленно, нагрузив лошадь своими скудными пожитками побрели между камней вдаль к равнине.
Сариэ рассказывал про Эргинию. Только самое светлое. Только в самых общих чертах. Он не хотел ничем туманить радости этого утра. Когда впереди показалась равнина, серая даль и чуть вздрагивающий луч солнца в просвете туч, он улыбнулся. Легкая влажная зелень окутывала землю и крупные капли нависали на ветвях кустарников и на темных утесах скал.
- Тебе не кажется. что пришла весна? – спросил он своего друга.
Но тот лишь улыбался и щурился ветру. И после вытащил вновь глиняную пташку из-за широкого рваного пояса, поднес к губам, и легкая трель полетела по небу, и летела, и вилась, замирала и вновь вздымалась над влажной, освещенной солнцем равниной, на этот раз не прерываясь.
*
Сегодня они достигли наконец деревни. Они пили горячее овечье молоко и выбирали себе шерстяную одежду из всего того, что принесли им жители, а жители были готовы принести все за один только блеск золота.
- Ты, кажется, очень богат? – спросил горшечник, когда они уже шли в свете нового свежего утра по всхлипывающей чуть натужно под ногами глиняной пустоши, покрытой там и здесь низкими травяными шапками, а лошадь лениво плелась за ними, поняв уже, что в ближайшее время ей придется возить на себе только их пожитки, потому что им доставляло явное удовольствие ходить вместе пешком, и немедленно расслабившись до полного нежелания вообще что-либо делать, кручения головою по сторонам и втягивания ноздрями струй бодрого весеннего воздуха. Горшечник покашливал по-прежнему, но уже совсем чуть-чуть, он, кажется, и вправду выполнил обещание не заболеть.
- Да нет, не очень, - ответил Сариэ. - Просто никогда не знал в этом желтом металле недостатка – особенно те несколько лет, которые прошли с тех пор, как мы встретились с тобой на дороге в Эргинию. Настолько не знал, что не привык с ним бережно обращаться. Но здесь не Эргиния, и скоро мое богатство закончится. Придется промышлять чем-то другим.
- И что же ты думаешь делать?
- Что? Петь, плясать и веселиться...
- Хороший план...
- Если ты поможешь с его осуществлением.
- С осуществлением такого плана – с радостью. Не знаю только как.
- Смотри сколько глины, она для чего-нибудь подходит?
- Конечно. Вот глина здесь отличная. Горшки выйдут чудные.
- А свистульки?
- Свистульки тоже.
- Наделай новых!
- Хорошо, раз тебе нравится. Мне и самому без них грустно. Все почти разбились...
*
Итак, уйдя достаточно далеко от людей, они расположились на краю пустоши, возле зарослей кустарников, уходящих вверх по склонам предгорья, развели большой костер и предались каждый своему занятию: горшечник лепил из глины маленькие фигурки, а его друг, нарезав с кустарников самых прямых и прочных веток пытался делать стрелы, вместо тех, что уже давно за время пути истратил.
- Ты можешь развести костер из промокшего хвороста и из лука подстрелить прыгучего тушканчика, мне это удивительно...
- Ну если он не будет прыгать, то может и подстрелю. Не велико искусство, да, пожалуй, я это умею. А вот заставлять глину рождать чудесные звуки – вот этого я не умею, нет, мне это кажется чудом. Как ты это делаешь?
- По правде, не знаю, - ответил его друг, вытаскивая глиняные фигурки из пламени, чтоб оставить остывать на прохладном ветру. Смола, которой он их смазал, пенилась, набухала и вновь оседала, завиваясь в хитрые узоры.
- А ты знаешь, каким будет узор?
- Нет, этого тоже не знаю, видишь, он зависит от костра, и глина оседает тоже, в зависимости от пламени. А пламя костра – оно непредсказуемо.
- Но ты знаешь, что они будут петь?
- Я надеюсь на это.
- Было такое, чтоб не запели?
- Нет, не было.
- Ни разу?
- Ни разу. Всегда пели, только по-разному.
- Надо же... Ты мне кого-то напоминаешь...
- Кого?
- Да меня же самого. Но ты знаешь хотя бы, как они запоют?
- Нет, конечно, это – меньше всего, это ведь от формы зависит, а форма – от пламени.
- Значит просто ты делаешь какую-то фигуру, которая, как бы ни искривилась, все равно будет петь, а какую – и сам не знаешь?
- Да, так.
- И никогда совсем не знаешь, что зазвучит? Как ветер?
- Нет, если б сделал из дерева свирель, пожалуй знал бы, как она зазвучит.
- О, неужели! И ты можешь сделать?
- Конечно могу.
- Так сделай же!
- Ну дай мне нож, я сделаю свирель. Давно не делал...
*
Был уже вечер, и Сариэ сидел возле потухающего костра, обхватив колени, опирающиеся о травяную сухую шапку, а лучистая звенящая трель переливаясь и затихая, взвивалась вместе с ветром и кружила вокруг него. Но это была не просто птичья трель, и не просто порыв ветра, это была музыка, вполне осознанная, вздыхающая, медлящая. Он смотрел заворожено как музыкант выдувает эти ровные звуки из деревянной палочки. Странно, но лицо его было сейчас настолько одухотворенно, что почти красиво, и морщины словно разглаживались от звуков, словно он не был старым, словно волосы его были просто прядями черненого серебра, а нос был горбатым как у птицы. Эта мелодия лилась, унося с собою вдаль и напоминая что-то, что-то забытое, что-то знакомое...
- Ну конечно, можно было бы сделать лучше, - промолвил музыкант, прекратив, наконец, игру. – Но я давно не упражнялся, думаю, я мог бы наделать дудок, и в конце концов они станут играть как надо.
- Это было не как надо? – улыбнулся Сариэ.
- Еще нет.
- Ну хорошо, тогда упражняйся, у тебя будет возможность.
- Оттого, что ты меня будешь слушать?
- Оттого, что тебя все будут слушать.
- Никогда не слушали.
- А тебе бы хотелось?
- Я не знаю. Мне казалось, музыка красива, и было обидно, что никому не нужна.
- У них не было настроения просто. Ты не мастер создавать должное настроение. Да на тебя посмотришь и засмеешься. Вот поэтому тебя и не хотят слушать. Я заставлю их испытывать должное настроение. И они будут слушать, и рыдать, слушая.
- Ты умеешь заставлять людей менять настроение?
- Конечно, а что же ты думал? Это как раз и умею. Ты вчера сказал, что я мастер отдавать приказы?
- Да, говорил.
- Ну вот я с детства этому учился. А последнее время столько в этом поупражнялся, что теперь, пожалуй, умею это делать так, что никто даже не замечает, почему им следует. Хотя вот ты заметил, так что с тобой труднее. Тебя придется убеждать и просить.
- Ты уже убедил, и я обещал выполнить любую твою просьбу.
- Да, я уже попросил сделать свирель. Теперь прошу идти со мной вместе и играть для жителей этих деревень. А они будут слушать. И восхищаться. Даже разбойники и головорезы. Они больше нас не тронут. Я тебе обещаю.