Глава 12. Рациональные доводы
- Отдохни. Ты пережил слишком тяжкий удар. Но завтра ты будешь здоров. Ты можешь все, я клянусь тебе. И я надеюсь, что ты этого захочешь.
*
Элементы деконструкции, или Мать и Отец. Эпизод 2
Когда он очнулся, он лежал на постели, укрытый мягким шерстяным вышитым по краям полотнищем, рядом на маленьком резном столике стоял кувшин с водой и серебряная чаша. Длинные волосы его, перевязанные бечевкой, лежали на его плече, так словно кто-то аккуратно их расчесал и положил так, чтоб они ему не мешали. Возможно, это стражники, оставшиеся невдалеке, услышав его громкий плач, неожиданно прервавшийся, зашли посмотреть, что с ним, и обнаружили его без сознания, или возможно это Огга вернулась, чувствуя, что едва ли его успокоенный вид были правдой. Но кто-то поднял его, переодел, умыл, уложил в постель и оставил лежать и приходить в себя от пережитого удара. И он лежал и смотрел в каменный потолок над собою, в узкий просвет под которым, между стеною и крышей, служивший окном, все еще пробивался свет. Должно быть уже вечерело, но день еще не совсем угас. И он лежал, наблюдая, как меркнет эта слабая полоска вверху и ожидая, когда он останется в полной темноте. Светильник стоял в дальнем углу, и в нем теплился едва заметный огонек. С темнотой он начинал отбрасывать смутные тени, не пробивая, однако, своим слабым свечением мрака. Надо было бы подойти и разжечь пламя посильнее, засветить еще светильники по сторонам у стен. Но он не мог пошевелиться, он не мог встать. Скоро он останется в темноте. В доме с видом на реку и море и страшную башню, где все еще, на самом дне ее подвала, лежали обугленные сморщенные останки чудовища, которое, может быть, не было до конца мертвым, и не будет таким, покуда не залито расплавленным золотом. А в доме напротив лежало полуразложившееся тело его матери. А он не мог встать и даже зажечь свет. Он не мог даже позвать на помощь. И вдруг понял, отчего однажды Огга сказала, что если днем это место еще выносимо, то никто не хотел бы оказаться рядом с каменным островом, скрывавшим собою башню, в ночной темноте. Он намеренно так долго пытался не замечать этого ужаса, источаемого башней, погружая себя в деятельность. Но теперь башня даже не была скрыта, а у него не было сил даже шевельнуть рукой. Он слабо застонал. Щеки его горели, а по телу разливался холод, его знобило. У него был жар. Должно быть, это от жара ему было теперь так жутко. Тени ползли по стене, словно щупальца протягивались к нему со всех сторон. О, зачем они все ушли? Зачем оставили его одного?..
*
Но в это время он услышал снаружи какой-то звук, какой-то до странности успокаивающий звук. Это были отдаленные голоса, потом быстрые легкие шаги. И наконец дверь распахнулась, и юноша-жрец вошел в помещение.
- О, ты пришел, как я рад тебе! – проговорил Сариэ. Ему казалось, что он едва ли сможет произнести эти слова так, чтобы их было слышно, и сам удивился довольно отчетливому и ясному звуку собственного голоса.
- Ты не спишь? Я бросился сюда, как только прочитал твою записку...
- О да, я хотел тебя видеть... Подойди, сядь рядом со мной.
Юноша сел на край постели.
- Что с тобою, ты болен? – спросил он.
- Да, кажется да. У меня жар, мне мерещатся призраки, и я не могу шевельнуться. Потрогай мой лоб – он горячий? – он говорил немного нервно и как-то до странности звонко. Юноша дотронулся до его лба и взял его за руку, приподнял ее и отпустил, рука бессильно упала. Но он не ответил на заданный вопрос, лишь смотрел в легком удивлении.
- Скажи, как тебе живется в храме?.. – спросил Сариэ.
- Настолько хорошо, насколько только можно себе представить... - ответил юноша задумчиво. - Однако все же что с тобою случилось?
- Они не рассказали тебе?
- Рассказывали что-то, но я мало понял. Я понял только, что вы вошли в старую башню на острове и что-то там нашли.
- О да!
- Но что?
- О, что... Да, я позвал тебя, чтобы рассказать. Мне надо об этом кому-то рассказать, но они все не могут меня понять. Я позвал тебя, потому что ты знаешь меня лучше, чем они, потому что мы из одной страны и говорим на одном языке. Они принимают меня за другого – они не смогут меня понять.
- Расскажи же мне, что вы нашли?
- Но ты же знаешь всю эту историю с башней? Со старой ведьмой, с царевичем – ее сыном, с тем, за которого меня принимают, ты ведь прочел об этом?
- Да, я прочел, я знаю. Я понял, кого ты имел в виду, сказав, что тебя принимают за другого.
- Молодец, я знал, что ты тоже это сделаешь... Но тогда ты знаешь – эта башня сгорела, остались одни руины, страшные, черные, словно мрачная тень. Они наводили на жителей такой ужас, что те решили их погрести под грудою камней, выстроили огромную пирамиду... Однако ужас не прошел. Я не поверил им и сказал, что нужно раскопать эту руину, осмотреть ее, похоронить тела сгоревших в ней людей и сравнять ее с землей – тогда ужас пройдет. Они поверили мне...
- И что же?
- Мы сделали это. Мы докопались до основания этих руин и вошли под их своды.
- И что же вы там нашли?
- Обгоревшие кости, несколько черепов, останки какого-то чудища и...
- Что?
- Человека, женщину...
- Сгоревшую?
- Нет, совсем не тронутую огнем.
- Мертвую?
- Нет, живую! То есть... Она была живой, когда мы нашли ее, а потом умерла.
- О боги! Но что это была за женщина?
- Послушай... Именно это я хотел тебе рассказать. Это была царица Олимпиада, жена Филиппа, моя мать.
Юноша отпрянул и застыл, глядя на человека, лежащего перед ним, потрясенно, а тот столь же неотрывно и долго смотрел на него, потом же вздохнул и сказал, чуть отвернув лицо и прикрывая глаза:
- Я позвал тебя еще за тем, чтобы ты мог увидеть мою слабость...
- О нет, постой, - возразил юноша. – Нет, постой, это чудовищно, то, что ты рассказываешь мне. Так чудовищно, что можно сойти с ума, однако все же скажи мне, как это было, потому что я не могу представить себе этого или в это поверить.
- Я расскажу тебе, да, только сперва дай мне воды. Я хочу пить. Вот здесь кувшин и чаша, но они оставили меня одного, а я лежу и не могу пошевелиться.
- Отчего они оставили тебя одного?
- Я сам виноват, я велел им меня оставить, я хотел побыть один, я хотел только, чтобы ты пришел.
Юноша наполнил чашу водой и поднес ее к губам больного, приподняв его слегка другою рукой, а тот жадно осушил ее до дна. Но его тело, вновь упавшее на подушки, было и правда совершенно слабым и недвижным, оно никак не откликалось на это небольшое усилие. В то же время глаза его лихорадочно сияли.
- О, благодарю тебя, как же я хотел пить! Но теперь я расскажу тебе все как было, – сказал он. Казалось, что в то же время как он был слаб и недвижен, он с трудом удерживался от того, чтобы говорить громко и до сбивчивости быстро, он пытался перейти на громкий шепот и лишь временами останавливался, глотая воздух.
И он рассказал обо всем, что они увидели в башне, и о том, как нашли нетронутое огнем тело, и как он узнал в нем свою мать. Как вынес ее на поверхность, как она очнулась – и в точности передал ему все, что она сказала.
- Она откинула голову и больше не произнесла ни звука. А после кожа ее стала бледнеть и синеть и на ней появились трупные пятна, когда же мы привезли ее на этот берег, трудно было поверить, что только что она еще говорила...
- Это чудовищно... - повторил юноша свои прежние слова, когда тот закончил рассказ.
- О да, и я не знаю, как мне жить дальше. Я не знаю теперь, кто я. Они все хотят видеть во мне сына этой ведьмы. И та хотела, чтобы я был ее сыном. Они хотели все, чтобы я не был сыном своей матери. Она завладела ее телом и преследовала меня – а я думал, отчего этот монстр напомнил мне знакомые черты! Этот ужас отравлял мне все мысли об этом городе. А она и правда была там. Низвергнутая, уничтоженная... Но все эти люди едины в том, чтобы даже не видеть во мне ее сына. Как я могу теперь жить и быть с ними? Как я могу оставаться в этом месте?
- Послушай, - юноша остановился, помедлил, и после продолжил. - Но из того, что ты рассказал, следует что это правда: ты действительно имеешь какое-то отношение к этой ведьме и к этому месту и недаром сюда попал. Я не знаю, верить ли в перерождения, но ведь мудрецы говорят, что это возможно... Однако все же, погибший царевич молил о том, чтобы никогда больше не родиться от этой женщины – и его мольба была услышана. И тогда вся эта история пошла по-другому. Ведь как бы то ни было, но он больше от нее не родился. И значит, значит – даже если поверить, что это и в правду была твоя предыдущая жизнь – то сам ты все же в любом случае – сын своей матери. Теперь же ведьма сгорела, так и не добившись возвращения своего сына, ты ускользнул от нее – и на этот раз остался жив, здоров и счастлив, твоя же собственная мать умерла успокоенной и умиротворенной. Что же тогда заставляет тебя страдать?
- Но это была моя мать – и она лежала там в этом жутком подвале, придавленная обгоревшим монстром, все это время, пока я радовался жизни в этой цветущей земле...
- Скажи мне, ты давно в последний раз видел ее?
- О, давно, лет тридцать тому назад. Когда собирался переправиться в Азию...
- И с тех пор ни разу?
- Нет.
- А часто ли ты вспоминал ее?
- Я писал ей письма...
- А здесь, здесь, с тех пор как попал на Ларес? – юноша склонился к нему, сжал его бессильную руку и спрашивал настойчиво. Но его собеседник молчал, не зная, что ответить. – Скажи, ты хоть раз вспоминал ее?
- Кажется, нет... До тех пор как попал сюда – нет...
- А ее слова о том, что старая ведьма напомнила ей о тебе, не кажутся тебе странными? По-моему, она о тебе тоже не особенно вспоминала. Сколько я о ней слышал, она думала больше о власти, о царстве, о чем угодно, только не о том, что ты ее сын. Но не потому что ты им не являлся, а потому что... потому что это очень по-человечески: совершенно не помнить друг о друге. Только старая ведьма напомнила тебе о том, что у тебя есть мать, а ей – о том, что у нее есть сын.
- И что же ты хочешь сказать?..
- Я хочу сказать, что у тебя нет причин для страданья. Ты обрел свою мать сегодня, а вовсе не потерял ее.
- У тебя есть мать?
- Да, как у всякого...
- Где она?
- Осталась на земле, я полагаю, проклинать тебя за нашу разлуку.
- О да...
- Когда-нибудь, если я встречу ее, я смогу убедить ее, чтоб она этого не делала.
- Ты часто ее вспоминаешь?
- До одного известного тебе дня я вспоминал ее все время, а после – нет, после я не вспоминал о ней ни разу.
- Неужели мысль обо мне смогла затмить в тебе даже это воспоминание?
- Но Сариэ, моя мать только родила меня, а ты сделал меня всем, что я есть, к тому же трижды уничтожил меня – и позволил жить заново.
- Постой...
- Что?
- Как ты назвал меня?
- Сариэ – это же твое имя?
- Мне кажется, у меня раньше было другое имя...
- Но мне нравится это!
- Хорошо... Но все-таки, что же мне теперь делать?
- Я думаю, то, что она сказала.
- То, что она сказала?..
- Да, сжечь ее тело, отправив в море на лодке и залить расплавленным золотом останки монстра. А потом – то, что ты задумал сначала: разровнять это место и построить храм.
- Как это хорошо звучит... Однако мне тяжело думать об этом сейчас. Пойди же, пойди, посмотри на ее тело, оно лежит в соседнем доме, там стоят стражи... Может быть, она мне приснилась? Или, может быть, она исчезла?
- Хорошо, я пойду посмотрю, - промолвил юноша, встал и направился к выходу.
- О нет, - крикнул Сариэ ему вслед. – Нет, не уходи.
Юноша повернулся и посмотрел вопросительно.
- Не оставляй меня сейчас.
- Хорошо, - он вернулся, вновь сел на постель и вновь взял лежащего за руку.
- Утром посмотришь. Останься со мной, мне дурно, у меня жар.
- У тебя нет никакого жара, - сказал юноша. – Твой лоб чуть теплый. Это все только внутри...
- Не может быть, я это чувствую... И все же мне дурно.
- Тебе нужно отдохнуть.
- Да, конечно. Мне нужно уснуть.
- Да, спи, я побуду рядом.
- Но тебе тоже нужно лечь.
- Я не устал, я посижу здесь.
- О нет, нет, я не хочу, чтобы ты сидел надо мною всю ночь, тебе нужно лечь, не надо хранить мой сон.
- Хорошо, я лягу, если ты хочешь, - улыбнулся юноша, снял накидку и бросил ее на пол.
- О нет, пол каменный и холодный.
- Я могу взять одно из покрывал.
- Послушай, на этом настиле достаточно места для двоих, тебе незачем ложиться на пол.
- Конечно достаточно, но ты лежишь посередине.
- Я не могу пошевелиться! Тебе придется самому подвинуть меня, чтобы улечься.
- Не можешь пошевелиться? Все ты можешь!
- Могу?
- Конечно. Ты просто не хочешь.
- Почему я не хочу?
- Не хочешь потому, что она не шевелилась. Она только говорила и не шевелилась. И тебе кажется, что ты тоже не можешь потому, что ты хочешь быть, как она.
- О нет, я не хочу быть как она!
- Тогда двигайся, и я лягу.
Сариэ посмотрел на него взглядом загнанного зверя, но потом, с каким-то неимоверным трудом вытянув руку и опершись ею о край настила, он медленно отодвинул себя к стене.
- Да, кажется я могу почти все... - прошептал он почти с отчаянием.
- Почти? Нет, ты все можешь. Совсем все.
- Все? – спросил Сариэ медленно и грустно. – И даже кричать от боли?
- Конечно. Конечно можешь. Но не хочешь.
- Мне кажется, однажды я хотел...
- Значит не очень хотел.
- Не очень?.. – Сариэ печально усмехнулся.
Но юноша уже загородил едва разгоревшийся в углу светильник и теперь улегся рядом с ним на краю настила. Он дотронулся до его плеча и сказал:
- Отдохни. Ты пережил слишком тяжкий удар. Но завтра ты будешь здоров. Ты можешь все, я клянусь тебе. И я надеюсь, что ты этого захочешь.
Он закрыл глаза, улыбнулся, его пышные темные волосы упали на щеку, и кажется, через несколько мгновений он уже спал мирным и тихим сном.
Сариэ смотрел на его очертания в темноте. Он сказал, что совсем не хочет спать? Ребенок, сущий ребенок. Но было так хорошо сейчас от того, что этот юноша был рядом с ним...
*
Когда утром он открыл глаза, солнечный свет едва пробивался сквозь щели под потолком, наполняя комнату мягким свечением. Он видел странный сон, удивительно странный сон. Может быть это свет, упавший на его веки, вызвал в нем такой сон? А может быть и весь вчерашний день был сном? Все эти воспоминания, к чему они были, откуда? Никого рядом не было, хотя скомканное покрывало лежало, еще хранившее, кажется, тепло человеческого тела. Свет, наполняющий каким-то матовым серебром пространство вокруг, действовал оживляюще. Сариэ подумал немного и наконец ему пришло в голову, что у него даже есть силы подняться.
Он поднялся и сел, встряхнул волосы и одежду, взял кувшин – там еще оставалась вода и чуть звенела внутри о тонкие стенки. Он налил немного воды в ладонь и поднес ее к лицу. Но образы сна еще стояли перед ним, окружали его, а он не понимал, что они значат.
В это время дверь снова открылась и юноша появился на пороге. Он сказал, что принес немного еды, но что жители собрались вокруг, и тревожатся, и хотят видеть своего господина. Ему пришлось их успокоить: сказать им, что тот отдыхает и скоро, скоро к ним выйдет, и все будет хорошо.
«Как это странно», - думал Сариэ, глядя на него. А может быть не было ничего? Он просто был болен, у него был жар...
- Ты видел ее? – спросил он, как будто надеясь, что его вопрос останется непонятым и без ответа.
- Да, - ответил юноша.
- Она все еще лежит там?
- Да.
- И как она выглядит?
- Не слишком хорошо...
- И все же?..
- Как выглядел бы труп, пролежавший несколько лет в сыром, но плотно закрытом подвале.
Сариэ помолчал. А может быть они и нашли труп – а сном было все остальное?
- То есть так, как и должна бы была выглядеть? Как странно... Почему она все же вчера была живой? Мне ведь это не показалось?
- Нет, все видели.
- Почему она была живой? Скажи мне. Зачем это было нужно?
- Почему? – переспросил задумчиво юноша, подошел к нему и сел рядом на пол, глядя на него снизу вверх. – Я думаю, потому что она попросила богиню – ты ведь помнишь, она сказала, что это было последнее, о чем она просила богиню – увидеть тебя еще один раз. Я ее понимаю – ведь я сам об этом просил...
- Но почему она не могла просто умереть и ожить где-то в другом месте, ожить, как ты или я?
- Должно быть, эта женщина не могла больше жить. Не хотела. Тот царевич хотел – он хотел даже заново родиться от другой матери. Ты хотел, я хотел, а она не хотела. Наверное, даже боги не властны над нашими желаниями и не могут заставить жить вопреки воле... Как думаешь? Возможно все, что могла сделать для нее богиня – позволить ей дождаться твоего появления.
- Богиня так добра, сказала она... Это были ее последние слова. Похоже, богиня выполняет любые желания, даже самые немыслимые.
- Я не думаю, что это так. Она выполняет твои желания и все, что желается ради тебя.
- Ради меня?
Сариэ вдруг совершенно неожиданно для себя улыбнулся этим словам. Почему он улыбнулся – странно? В прошлый раз он ужаснулся им. Он вздохнул и продолжил:
- Но иногда она делает это очень жестоко. Это чуть не убило меня вчера.
- Ты знаешь, - вдруг улыбнулся юноша ему в ответ. – Мне иногда кажется, что вы с ней чем-то похожи...
*
- Ладно, - сказал Сариэ, после долгого молчания. – Идем же, они нас ждут...
Его волосы были растрепаны, но тем только больше вились и светились на солнце. Он сказал:
- Мы должны похоронить эти тела...
И они положили в узкую лодку тело мертвой женщины и укрыли его вышитым серебром покрывалом, а лодку отвели подальше от берега и подожгли. И она сгорела, и дымок рассеялся над морем в легкой дымке. И люди на берегу стояли, почтительно склонив головы.
И после они закопали в землю все обугленные кости – глубоко-глубоко в землю. Еще они выдолбили из камня глубокий прочный гроб, и вытащив несколько плит из пола башни, вырыли под ними глубокую дыру, и опустили в нее этот гроб. И рядом поставили печи и наладили обширные мехи, и много-много золотых слитков принесли сюда, и из печей золотой поток пустили кипящей струей в этот гроб, и сбросили в него останки чешуйчатого чудища с лягушачьими лапами, и сверху залили пылающим сплавом, до самого края, и закрыли крышкой и погребли под землею.
*
Уже много дней прошло, но теперь все работы были закончены. Они стояли на берегу, Сариэ и его молодой друг, и ветер развевал подолы их платьев. Они стояли и смотрели на ребристую поверхность моря. Башни больше не было, остров был расчищен и ровен. Он возвышался над морем пологим холмом. Стальное небо нависало над ним, но воздух был теплым и приятным. Наконец они двинулись прочь.
- Я хотел рассказать тебе кое-что еще... - сказал Сариэ.
- Расскажи!
- Я хотел рассказать тебе про свой сон.
- Сон?
- Я видел сон, той ночью, когда ты приехал, как раз перед пробуждением. Он мне показался странным.
- Что же в нем было?
- Меня в нем не было. Я видел женщину, которая шла на холм к храму. Она была красивой, но платье ее было разорвано, а черные волосы страшно взлохмачены, и лицо ее было искажено злобой и, кажется, отчаянием. Она не была уродливой, но внушала отвращение. Она шла на холм и приближалась к храму. Ее лицо казалось мне знакомым. Я даже знаю, на кого она была похожа – на тирийскую царицу, у которой я гостил однажды, перед тем как раз как безумие охватило меня и я покинул свой лагерь. Она тоже была красива, но омерзительна, я помню как я ненавидел ее, хотя не помню, за что. Я помню, она звала меня в какой-то тайный храм, где обитало чудище, кажется, дракон – но не помню, пошел ли я с нею. Хотя я отвлекся – потому, что женщина во сне была похожа на эту царицу. Она шла на холм и что-то непрерывно говорила, она произносила какие-то заклятия, она вздымала руки и лицо к небу и изрыгала из себя какие-то вопли, так что было понятно, что она обращается не к богине, но к какой-то иной силе, а на холм идет, даже не видя перед собой дороги. Но когда она остановилась у храма и взглянула, я проследовал словно бы за ее взглядом и там внутри было нечто, ты знаешь, нечто завораживающее и прекрасное, настолько, что это даже невозможно представить. Я помню только ощущение умопомрачительной красоты, от которой охватывал ужас и в то же время разливался какой-то сладостный восторг и еще какое-то странное чувство, что видишь то, что невозможно видеть. И вот, женщина увидела эту непредставимую красоту и умолкла, крик остановился на ее губах, она смотрела пораженно. Но в это время словно небо разорвалось и огромный змей появился в вышине, с огненною зияющей пастью и на золотых крыльях. Он явился, должно быть, в ответ на ее заклятья. Он низвергся на нее и охватил ее и проник в ее лоно в какой-то чудовищной похоти. И она, поддаваясь его напору и принимая его, все еще смотрела, смотрела, смотрела не отрываясь на эту невыразимую красоту и лицо ее наполнялось одновременно нестерпимым злорадством и нестерпимой болью. И когда чудище оторвалось от нее, поверженной на землю и растерзанной, оно подняло шею и обернулось и разинуло пасть и выдохнуло поток огня внутрь храма. Мне показалось, что там, в проеме, мелькнула тень человека, но она тут же исчезла в огне. И невыразимая красота внутри тоже поблекла в этом потоке и словно бы улетела, но на ее месте осталось только спокойное чуть улыбающееся каменное изваяние. После же дракон взмыл в небо и скрылся из виду. А женщина осталась лежать в крови и лохмотьях, с разметанными волосами, у порога. В этот миг лицо ее было спокойно и, какой-то странный свет падал на него, как будто бы затуманивая или стирая отпечаток злобы с ее черт. Но я как раз проснулся и увидел, что свет солнца сквозь щель падает прямо на мои глаза, он должно быть и разбудил меня.
Он умолк.
- Да, это странный сон, - отозвался юноша. – Но мне он напомнил одну историю.
- Какую же?
- История, которую я услышал недавно от старухи в деревне, когда отправился туда за молоком. Я полюбил ходить к пастухам и говорить с ними – потому что ты ведь велел мне выучить здешний язык. Вот я и ходил поупражняться. А им нравилось то, что я, должно быть, с очень большим восторгом обо всем отзывался, и они с удовольствием рассказывали мне много всяких сказок про эти места, одна запутаннее и загадочнее другой. И вот однажды при одной старухе я сказал, кажется, что изваяние богини в храме очень красиво. А она усмехнулась и вдруг ответила: а поговаривают, что, между тем, в нем и следа нет той красоты, которая сначала была. Только от красоты этой добра никому нет, и если она появляется где, то только беду с собой несет, а кто возжелает ее и в гордости возомнит, что может ее увидеть – тому будет смерть. Как, сказала она, случилось с великим мастером, который работал здесь и сделал изваяние богини и в нем уловил саму божественную красоту – только никто ее так и не увидел, потому что огонь сошел с неба и сжег его, а статуя, искупавшись в этом огне, стала просто статуей и ничем более. И это было как раз в тот день, когда ведьма, тогда еще молодая, пришла в город. И этот огонь, сказала старуха, был чудищем, сошедшим к ней на ее заклятия, и в тот же день зачат был злополучный царевич, который был прекрасен, и красота его погубила – а все отпрыски ведьмы до тех пор были один уродливее другого. Так что, сказала она, красота-то опасна, ее бы опасаться нужно и бежать от нее подальше, когда она слишком велика, потому что божественное – оно не для человеческих глаз. Правда, когда я ее спросил, откуда же такая история, если той красоты никто так и не увидел, кроме, может быть, самой ведьмы, и мастер, создавший ее, сгорел, она призналась, что все эти легенды сочиняют местные сказители, так что это вовсе не правдивая история, а просто сказка.
- Или они к ним приходят во сне... - произнес Сариэ задумчиво. – Странно это, когда людям начинают сниться одинаковые сны. Спасибо тебе, что ты мне о ней поведал: эти люди боятся меня и не рассказывают своих сказок. Здесь, похоже, все – одни сказки, и кроме сказок ничего нет. Может бежать надо, как и от божественной красоты, от самого этого места, где нет ничего кроме сказок, а уж тем более, когда тебя всеми силами пытаются превратить из их слушателя в их героя... Однако я еще побуду: город надо отстроить. Негоже бросать сказку на середине.
- Да, ты прав, негоже. Побудь здесь еще.
- Побуду – так что еще встретимся. Спасибо, что ты приехал ко мне. Не знаю, что бы я делал без тебя: ты как будто вытащил меня из глухой трясины. Может быть я даже пока не сойду с ума.
- Ты бы справился и сам. Ты со всем можешь справиться, я уверен. Только медленней. Но я рад, если смог помочь.
- Если я буду справляться сам так мучительно и медленно, как раньше, от меня может просто ничего не остаться. Так что с другом лучше. А при этом я так и не знаю, как тебя называть! Назови мне все же свое имя.
Юноша пожал плечами и улыбнулся скромно.
- А я как-то и не думал об имени. Старое я и сам забыл уже почти, а о новом не подумал. Да разве это так важно? Можно жить и без имени. Если я понадоблюсь тебе – ты точно знаешь, где меня искать. Мне ни за что не хочется покидать уже этих мест. Меня так завораживают здешние сказки, что я слушал бы их и слушал. Но все-таки я только слушатель, а не участник – поэтому, наверно, мне с ними и легко...