Очерки истории Ларес

Я погубила тебя, сделав сыном чудовища, мальчик мой, увы, прости меня, я погубила тебя.

*

Элементы деконструкции, или Мать и отец. Эпизод 1.

Деревья цвели, поля зеленели, река серебрилась на солнце. Пушистые белые облака лежали в голубом небе над полями, пушистые белые овцы паслись в зеленой траве под небом. Он вспомнил ту степь, в которую однажды ушел горшечник, отпуская на ветер свой странный свист. Тогда трава была пожухлою и коричневато серою, а степь и холмы в легкой пылевой дымке сливались с небом, таким же блеклым, как и пригибаемая ветром к земле трава. А ветер полнился свистом и улетал вдаль. И он пожалел об этом ветре. Теперь степи не было. Были возделанные поля. И небо было таким сияющим и прекрасным. А он пожалел о ветре и о пожухлой траве, вглядываясь в ту даль за холмом, куда ушел когда-то горшечник. Рожденный для степи – так же ли он и теперь по ней бродит неведомо где? Увидятся ли они еще? Все же своим странным именем он был обязан его вопросу. Почему же он назвался так? Не потому ли, что ему хотелось остаться неузнаваемым и невидимым? Имя – просто звукосочетание, пришедшее в голову случайным людям случайным образом. Как бы ему хотелось встретить теперь человека, которому это имя совсем ничего бы не сообщало...

*

Город даже издали не узнавался. Он сильно вытянулся вдоль моря, освободив берег от растительности, раньше его скрывавшей. Множество строений лепилось к бывшим городским стенам. Эти стены никогда не замыкались вокруг него до конца: видимо дальность местоположения и сперва не скудеющее богатство, а после, напротив, крайняя бедность края, издревле освобождали жителей от мыслей о надежной обороне. Город стал уже почти многолюдным, а люд был разнолицый, разноязыкий, и так суетился в своей новой жизни, что сперва даже не заметил заезжего гостя. Мало ли кто приезжает и зачем? Но вот один заметил, и другой, и когда он подъехал к воротам и все же поприветствовал стражу, то уже радость от его визита зазвенела по всем улицам и по всем закоулкам. Ему были рады – да, Огга его не обманула.

Жители бросили свои занятия и побежали посмотреть на него – ведь они его давно не видели. А кто-то и никогда не видел, но слышал – уж столько слышал. Они рвались устроить в честь него праздник – такой же праздник, как он однажды, почти неожиданно для себя самого, устроил для них в свой первый приезд, но только пышнее, богаче, и теперь уже совсем сами. И каждый готов был отдать ему свой и кров и дом – раз он собирался здесь остаться.

Но все же нужно было признать, что это был и не город вовсе, а большая деревня. Просто много домов, домиков, лачуг, хижин, собранных вместе, временами богато отделанных, наполненных почти роскошною утварью, но все же всего лишь лачуг. Они теснились к стенам, они спускались к берегу, а вот дальше, за базарную площадь, теперь полную народу, застеленную коврами, заставленную кибитками, полную щебетания, ржания и смеха, веселую, живую – вот за эту площадь они далеко не уходили. За ней высилось несколько домов побольше, домов для гостей, а дальше было пусто, там никто не жил и никто, кажется, особо туда не ходил. Там были конюшни, сараи, там что-то хранилось.

Удовлетворив желание жителей поприветствовать его и оставив их, наконец, предаваться подготовкой к грядущему негаданному пиру, он позвал с собою Оггу и отправился с нею в ту по-прежнему заброшенную городскую часть. А ведь здесь собственно было лучшее место, здесь река огибала город и впадала в море широким устьем, здесь стены прерывались рекою, и там, посреди устья, на самом входе в море – там был остров. Они вышли к берегу и глядели вдаль. Остров возвышался за просторным проливом, по которому как и прежде к морю бежали гонимые ветром пологие волны. Остров был высоким холмом, полностью сложенным из камней разных размеров. Эта пирамида сейчас была ярко освещена солнцем, она казалась светлой и странной, а главное неизвестно для чего предназначенной здесь, на выходе к морю.

Сариэ стоял и смотрел, и ветер трепал выбившиеся из узла, в который он еще утром завязал свои волосы, пряди. Он смотрел, и какая-то тоска охватывала его.

- Что вы сделали с башней? – спросил он.

- Ничего, - ответила Огга. – Ничего. Долго вообще к ней не приближались. Но только слишком она была темна и печальна, она пугала гостей и купцов, надо было с нею что-то сделать. Тебя мы не спрашивали, как быть – ты не приезжал, ты другими делами занимался, поважнее, а тут была просто, казалось бы, старая руина... Что с ней было делать? Срыть конечно, сровнять с землей. Новые люди, не ведавшие здешних бед, весело смеялись и говорили, что это легко, что негоже здесь мрачнеть этой обугленной развалине. Сели на большие лодки и поехали туда. Со всеми инструментами, с таранами, с лопатами, с досками для настилов. Приехали, посмотрели, приуныли и вернулись ни с чем. Сами не зная, почему. Сказали, уж больно печальное место. Словно из земли исходит какой-то мрак. Может просто из-за черноты угля, может из-за обилия жутких рассказов. Словом, собрались на общий сбор и постановили просто закидать ее камнями до самого верха. Благо же она почти до основания была разрушена. Трудились над этим долго, возили камни и скидывали вокруг, близко даже не подходя к ней поначалу. Пока не закрыли целиком. А когда закрыли, словно стало полегче. Только видишь – все равно странный вид. И как-то никто не хочет в этой части города селиться. Ни купцы сюда не заходят особо, никакие гости. Днем-то видишь, вроде даже и смотреть можно, а ночью даже и посмотришь на эту гору – и страшно. Может суеверие, но все-таки как-то не по себе.

- Да, не по себе. Это правда. Скажи мне, Огга, а что же все-таки тогда случилось, как сгорела башня?

- О, я расскажу, все свежо в памяти. В тот день же мы все смотрели на башню из-за того, что над ней звезда появилась. Невольно все собирались украдкой на нее смотреть. Обычно держались подальше от этого берега, а тут нет-нет да и заходили. Потому и видели все. Всю ночь какие-то странные крики и звуки оттуда доносились, в окнах сверкал огонь, множество огней, множество факелов. Фигуры с факелами двигались вокруг ее стен. кричали, прыгали. Там много людей было, странно разодетых, размалеванных. Много людей – ни одного из них после никто уже не видел. Как вымерло после все. Однако это было потом, а так-то настало утро, вполне светлое, ясное утро, мы конечно давно уже разбрелись по своим лачугам, когда вдруг чудовищный вопль пронзил пространство. Такого вопля я в жизни своей не только не слышала, и не могла представить. Он откуда-то сверху разносился. Отчаянный, страшный, долгий, переливающийся множеством раскатов, от каждого из которых замирало сердце. Потом он замер – и повторился снова. Потом еще и еще раз. Странно, казалось, что от этого ужаса стоило бы спрятаться и вжаться в землю. Однако, напротив, словно завороженные, мы все, кто был здесь, стараясь не замечать друг друга, все – и жители и стражники, все друг другу враги – повернули головы свои в ту сторону и потянулись к берегу. Словно этот вопль призывал. И он призывал, он точно призывал, но только неясно было, кого. Лишь только казалось, что само небо от него мрачнеет, а после показалось, что земля содрогается, Черные тучи поднимались над горизонтом. Они поглотили так и не сумевшее взойти солнце, и ветер все крепчал и нес на берег волны. И казалось, что оттуда из глубины моры что-то идет, что-то надвигается огромное и чудовищное. О, таких волн никогда не видел этот берег. Огромные волны. И кажется, все они старались обрушиться на этот остров. Вдоль всего берега билась буря, но она была просто бурей, сильной бурей, штормом, какие случаются иногда, но на башню катились валы огромной высоты. Словно собирались нарочно, сталкивались, поднимали друг друга и едва не до середины ее окатывали ее бурлящей пеной. Словно что-то билось в ее стены. Все устье реки бурлило. Эти чудовищные волны погребли под собою и изничтожили мост. Просто смыли его в воду вместе со всеми опорами и унесли обломки вдаль. В какой-то момент уже стало казаться, что в волнах появляются очертания некоего неведомого морского чудища, что оно хочет разрушить башню, поглотить ее – а сквозь страшный шум волн все еще доносился, все еще пробивался чудовищный вопль. И вот когда казалось, что стены уже поддались и вода проникает в щели, когда в небе чернота сгустилась до предела, а волны добрались до неимоверной высоты, вот тогда вдруг словно тучи столкнулись в небе прямо над башней. Два черных края, между которыми зиял тонкий золотой просвет. И в тот момент, когда эти черные края сомкнулись, вдруг молния низверглась, огромная, как столб слепящего белого света. Она вонзилась в звезду, и звезда вдруг засияла, она стала источать лучи, длинные лучи, озарившие ярким голубоватым сиянием темноту вокруг. Она действительно засветилась и казалось, что именно это должно было произойти, именно за тем ее водрузили, чтобы она издала это ослепительное сияние. Но одновременно с тем раздался чудовищный гром – это был раскат грома и одновременно шум от падения стен. Стены обрушились, расколотые молнией напополам и огромный сноп пламени взвился кверху. И в тот же момент волны ослабли, угасли, начали оседать, словно сдаваясь, отходить, как побитая собака отбегает, поджав хвост. Так казалось. А башня пылала изнутри, пожар был страшный, даже неясно было, что может так жутко и так сокрушительно гореть. Словно она была начинена каким-то горючим веществом. В таком пожаре едва ли что-то могло уцелеть. И вот с тех пор только черные развалины маячили и ни одно движение, ни одна тень не нарушала их мертвенной неподвижности. Даже птицы не садились на этот остров. Ты знаешь: здесь и не было птиц. Но и когда прилетели не садились – да и что им было делать там, среди угля? Сейчас-то они часто засиживаются на камнях, подолгу засиживаются, а потом взлетают стаями и летят вдаль. Но точно только, они там не гнездятся.

Женщина замолчала и некоторое время только ветер и плеск волн нарушали тишину.

- Похоже тебя очень впечатлила эта картина, раз ты сложила о ней мне столь впечатляющую повесть... Но ты можешь как-то объяснить то, что произошло?

- О нет, я не могу. Это казалось какою-то борьбою сил природы, невиданною борьбою. Но от чего они столкнулись здесь, к чему взывал странный вопль, кто его издавал и зачем – я не знаю.

- Да, удивительно. Представь себе, что я едва чуть раньше, озаряемый приятным рассветным солнцем, вылетел оттуда из окна в холодную воду и, выброшенный на берег, мирно спал где-то невдалеке, когда тут разворачивалась такая война богов и титанов... Я заметил начало бури, чернеющее небо и поднимающиеся волны – только и всего... Даже странно подумать.

- Мне кажется, этот вопль и эта буря как-то были связаны с твоим бегством. Может даже вызваны им...

- Как же?

- Это старая ведьма могла вопить, призывая ту силу, которая позволила бы ей вернуть тебя.

- Но чего же она добилась?

- Ничего. Но сила эта явно шла к ней. Она шла из моря... Кто-то, однако, помешал ей прийти.

- Значит тут вопили и бились и вызывали из глубин неведомые силы, чтобы меня вернуть, между тем как я спал на берегу, ничем не защищенный, и можно было просто прийти и меня схватить...

- Но может быть защищенный богиней?

- Защищенный богиней... - Сариэ наклонил голову и вспомнил этот обломок украшения, продетый им сквозь ткань одежды на груди... Конечно, он пролежал несколько десятков лет в башне никем не замеченный, но все же он был тогда с ним и после так удивительно слился с ее короной... Что происходило там – что происходило там – из-за него? Борьба стихий из-за него? Да нет, рассказ Огги был явно преувеличен вслед тем легендам, которыми она жила с детства. Просто началась буря и молния вонзилась в железную звезду на башне. Только и всего. Да, может быть, молния была направлена рукою богини, чтобы положить конец мерзостным оргиям старой ведьмы. И поделом ей. Но теперь она сгорела, и ничего от нее не осталось. Так что надо покончить и с воспоминанием.

Он поднял голову вновь и сказал:

- Ну что же. Значит все-таки башню нужно срыть.

- Как?

- Так, как собирались сначала. Взяться всем, разгрести камни, в которых вы ее спрятали, разрушить, вычистить и сравнять с землей. А после застроить остров. Я думаю, это прекрасное место для храма. Пусть второй храм богини будет прямо в городе, ведь город посвящен ей и только благодаря ей существует! Вокруг же начнется жизнь. Это русло реки – самая выгодная позиция. Здесь построим дома и дворцы, здесь главное место для городской жизни. Но только башню нужно срыть. Да сама посуди, там внутри лежат, возможно, обугленные останки полусотни тел, оставленных без погребения. Целое кладбище, не мудрено, что этот остров может навевать недобрые чувства. Так что надо пойти и найти их, и предать земле. И тогда мир вернется в это место, и оно перестанет вызывать ужас.

*

Однако сегодня у них был праздник. А потом еще дни и дни он ходил по городу и разговаривал со всеми и смотрел, как они живут, и жил с ними в их домах, и принимал с ними их купцов, и плавал с ними в их лодках за их рыбой, и рассказывал об их желаниях заезжим посланникам и мастерам. Он ждал, когда они привыкнут к нему, когда перестанут трепетать и пугаться его вида, кажется все еще для них слишком необычного или слишком знакомого. И потом наконец, когда дни и дни прошли, он завел разговор о башне. Они удивились. Они испугались. Что-то мрачное веяло над этим местом. Однако он объяснил им, да и они понимали, особенно приезжие, что пока будет башня – не будет жизни. Но они готовы были жить, как они жили, они не отличали города от деревни, они привыкли к такой жизни, они не любили посещать недобрые места и они боялись злых духов. Однако он говорил, что в этой земле, освященной богиней, не может быть места злым духам, и что покуда этот безжизненный остров высится в устье, они не построят город. Немногие его понимали, слишком немногие. Но все же верили ему все – хоть и без особого разумения, но все же верили ему. Так что готовы были поплыть с ним и вновь разбирать те камни, которые свезли однажды со всего побережья в больших телегах и после с таким страхом, с таким отвращением сложили в огромную пирамиду. Он обещал им город – город, как те, что стоят где-то далеко-далеко отсюда, где есть дворцы, и храмы, и роскошные сады, и округлые театры, и просторная гавань, и корабли, плывущие к нему из разных стран. Огромный город, а не этот большой, осевший на время у берега караван кочевников. Эти стены будут больше не нужны. И снесут их и проложат лучистые улицы прямо от самого устья реки, они расширят площадь, здесь будет огромная площадь с видом на море, и от нее улицы разойдутся в стороны, и улицы перейдут в дороги и устремятся через горы к дальним странам, из которых пойдут к ним еще более многочисленные гости, чем прежде... Завораживающие картины этого волшебного мира увлекали воображение слушателей и страх оставлял их. Он обещал им, что трудиться они будут лишь утром, лишь солнечным ясным утром, когда злые духи спят глубоким сном и не смеют показать себя солнцу. Утром – да, и та буря разразилась утром, напомнила Огга. Но тем утром победил свет! Неправда ли? Победил свет, огонь выжег то, что их угнетало, разве вновь утро не проявит своей силы?

*

Итак, в одно прекрасное утро они взошли на большие лодки, вновь взяли с собою все, что нужно было им, все свои лестницы, инструменты, тараны – и направились к злополучному острову. Море было тихим, ласковым и синим, и ветер почти не дул. Весла дружно ударялись о воду и голоса разносились над поверхностью воды со звоном и смехом. Он предложил разбирать эту пирамиду так же аккуратно, как они ее построили. Аккуратно и медленно (о, медленно – это было то, чего все желали!), сбрасывая камни в сторону узкого пролива, так чтобы расширить территорию острова и, в конечном счете, построить надежный и крепкий мост к другому берегу реки. Мост, который не поддастся буре.

Песни раздавались над рекою, и шум камней, скатывающихся в воду, добавлял веселия к пению. Дни и дни прошли, покуда наконец среди этой едва уменьшающейся груды показались останки стен. Они долго возводили над ними это навершие и теперь торжественно и неспешно свергли его обратно. Останки эти были все так же черны, но теперь уже казались не страшными, какими-то придавленными, прибитыми, помятыми, засыпанными светлою пылью, какою-то трухою, песком, поломанными, почти ничего не значащими.

Плоская площадка рассвобождалась и становилась все шире. Уже стены появились, уже обугленная звезда показалась. Они сняли обугленную звезду, отломали от ее цоколя. Она поддалась легко. Сариэ прикоснулся к ней и удивился, какой твердою и плотною была ее обугленная поверхность, и в то же время какою тонкой, какою хрупкой на вид, какой почти невесомой. Она как будто бы испарилась, как будто все почти, что в ней было, ушло в те сияющие лучи, а сохранился лишь твердый остаток.

Но он велел еще разбирать сами стены, черные обугленные стены, черные, обрушившиеся стены, пока они не полностью показались из-за камней. Сейчас они были совсем не страшны, просто куски стен, едва проглядывающие среди булыжников. Они сшибали их, разбивали их и выбрасывали обломки в море. Так что когда наконец показалось и неразрушенное основание, когда наконец освободился от завалов самый нижний и самый прочный ярус бывшей башни, она была приземистой, словно пологий холм, едва возвышающийся над землей.

Он не знал, сколько дней прошло, но однажды освободилась над землею ровная площадка, и уже остров продлился к берегу, и уже покатые камни изящно и аккуратно окаймляли его берег. А посреди острова стояло основание башни, обугленное и прочное, и все надстройки и тонкие стены, которые могли быть снесены, были снесены с нее, только покатый остов остался, и внизу был проход, внизу была дверь, широкая, железная, оплавленная дверь, а в крыше, толстой и прочной, была щель, щель, словно бы пробитая огнем, щель от молнии, вонзившейся в самое нутро башни. Значит молния пронзила ее до самого низа, значит оттуда, из глубины разносился сметающий все на своем пути огонь. Однако щель была узкой, и крыша не поддавалась, и надо было, должно быть, войти вовнутрь через дверь. А надо ли было входить, или просто разбить таранами стены, и сравнять их с землей? Но нет, войти было надо. Ведь именно было еще нижнее помещение, где находилась тайна силы, из которой исходил мрак, надо было войти и увидеть те обугленные кости, что лежат там, те уродливые останки, что спрятаны под этим приземистым сводом.

Да, тараны нужны были для того, чтобы выбить дверь. И наконец дверь была открыта. Песни раздавались до этих пор и дружные крики, но сейчас они вдруг мгновенно умолкли. Хотя все собрались здесь – все жители собрались здесь. Они пришли с пиками, с вилами, с копьями, с кинжалами и мечами, они держали в руках факелы, они готовы были к чему угодно. Иные стерегли лодки, иные охраняли берег. Даже Огга попросилась в этот день, чтобы взяли ее с собою. И Сариэ позволил ей прийти, все же кто, как не она, знал об этой башне, кто, как не она, ему о ней поведал... Огга стояла рядом с ним. Двери распахнулись и странный неопределенный запах, может быть просто гари, а может быть чего-то иного, неизвестного, вышел наружу. За черным проемом открывалась пустота, там было просторное помещение. Нужно было войти. И он, взяв факел в руку и призвав с собою других, вооруженных и несущих с собою факелы людей, вошел под чернеющий свод. Черный зал наполнился рыжеватым светом. Да, у стен, как он и предполагал, валялись обгоревшие кости. Все, что осталось – пара десятков обугленных, а точнее почти дотла выгоревших черепов. Все они сгорели и умерли и замерли здесь навсегда и лишь пепел колыхался при любом движении воздуха. Пожар был чудовищным, он не пощадил почти ничего, он почти все спалил и превратил в золу.

- Нужно вынести эти кости и закопать их, - сказал Сариэ, и несколько человек, вооружившись лопатами и носилками, принялись за работу. Они словно бы не решались прикоснуться к этим обугленным останкам руками, словно что-то жуткое, заразное было в них. Только закопать их поглубже – вот было все спасение.

Оплавленные остатки украшений, светильников, огромная колонна посередине. Однако в крыше был просвет, и он указывал куда-то в сторону, да, яркий прямой синеватый луч света проходил через него куда-то вниз. Нужно было идти туда. Куда ударила молния? Куда уходил этот луч? Как прошибла она толстый камень до самой глубины и что стремилась достать? Нужно было идти туда, куда он указывал. Сариэ смотрел на него и его сердце билось громко – слишком громко, так громко, что он опасался, не услышит ли кто-то это биение. Потому что вокруг была мертвая тишина. Люди за ним, целая толпа, остановились и не решались идти. Они замерли, словно ожидая.

- Идемте же вниз, - сказал он. О, если бы не его странная способность сохранять каменную твердость тела снаружи при любых бурях, разыгрывающихся внутри, голос его дрогнул бы, сорвался и выдал волнение. Но он сказал это отчетливо и бесстрастно, и ровным шагом он двинулся вперед, за поворот стены, вниз по пологой лестнице, вслед за лучом, в самое тайное, самое скрытое помещение башни.

*

Он нес перед собою факел и шел, и немая толпа людей неслышными почти шагами двигалась за ним. Но вот он свернул за стену, обогнул ее и проследовал взглядом вслед за лучом. И в этот момент корни волос чуть приподнялись на его голове. Странно, но в первый раз в жизни он чувствовал такую леденящую жуть, впервые страх сковал холодом его члены, а всего лишь в эту минуту он увидел, как синеватый луч света выхватывает из темноты перед ним чуть свисающую с каменного возвышения тонкую женскую руку. Но он двинулся дальше, содрогаясь внутренне, и подошел вплотную к высвеченной лучом картине. Женщина лежала, худая, нагая, тонкая, откинув голову. Рыжеватые темные, завивающиеся кудрями волосы закрывали лицо. Его не было видно. А прямо на ней, прямо на самом лоне ее лежало большим комком странное уродливое превращенное в уголь и липкую слизь чудище. Из этого черного комка торчали остатки лап, и все оно было похоже на скукожившуюся огромную жабу, покрытую прогоревшей дотла чешуей, а поверх нее – оплавленными остатками каких-то цепей и металлических украшений, среди которых, нетронутые огнем, поблескивали драгоценные камни. Они светились в указующем на них победно луче света, словно это чудище было вдавлено, воткнуто сюда этим стальным лучом.

В немой тишине Сариэ наклонился к лежащей женщине и протянул руку. Он дотронулся до ее лица, до ее подбородка, закрытого волосами, и попробовал повернуть лицо к себе. Оно было холодным, мертвым, но оно подалось легко, легко повернулось. Это ровное светлое не сгоревшее тело даже не закостенело. Он повернул лицо к себе и откинул с него волосы. И в этот момент резкий крик вырвался из его груди. Он готов был увидеть все: он готов был увидеть обугленный череп, и лицо монстра, он готов был увидеть страшный мерцающий взгляд в глубоких черных глазницах, но он не готов был увидеть то, что увидел.

Вскрикнув, он схватил ее за плечи, и потащил на себя, пытаясь в то же время рукою столкнуть с нее придавившее ее к камню обгоревшее чудище. Но он не мог.

- Помогите мне! Помогите мне освободить ее! – крикнул он. И толпа, наконец, шевельнулась, словно пробужденная, словно выведенная этим криком из какого-то страшного оцепенения, и кто-то бросился вперед и стал лопатою толкать темный комок угля, и наконец они скинули его, и он упал с металлическим лязгом вниз, и лапы, торчащие из него, широко раскинулись по земле, выставляя на показ длинные черные кости пальцев.

Сариэ схватил худое тело женщины, худое, холодное и податливое. Рука ее упала вниз и голова откинулась, рассыпав длинные волосы. А тело ее было чисто и бело, лишь едва выпачкано углем. И, неся ее в руках, он стремительно побежал наверх и вынес ее на свет, сопровождаемый изумлением окружающих и их мгновенною готовностью помочь, что бы он ни приказал. Он потребовал плащ или какую-то ткань, и ее тут же расстелили перед ним на ровной залитой солнцем и овеваемой легким морским ветром площадке перед башней. Он осторожно положил свою ношу на эту ткань и внимательно вглядывался в ее лицо. Оно было спокойно, до странности спокойно, а глаза плотно закрыты. Она была мертва, очевидно мертва, но казалось, что умерла она только что, может несколько часов назад, но не более того.

*

Толпа людей, вышедших за ним, исполненных печали, кольцом стояла вокруг, глядя на его склоненную над странным телом, извлеченным из самой глубины обломков башни, фигуру. Ужаса больше не было, он словно опал, но какая-то скорбь низверглась. Огга подошла и нагнулась к нему, тронула его плечо и спросила тихо:

- Кто это?

Он поднял странный, расширенный воспаленный взгляд и едва шевелящимися, утратившими всю кровь губами прошептал:

- Это моя мать!

Огга выпрямилась и отпрянула, но потом вновь склонилась и вгляделась. Лицо женщины было исхудалым, не сказать чтобы молодым, щеки впали, но все же она была красива.

- Это женщина, которая родила меня, меня – а не того вашего царевича. Это не ваша ведьма, это моя мать. Дайте мне воды, дайте мне воды! Быть может она жива!

О, он не знал, что он делал, он не знал, чего он хотел, он не знал, откуда она здесь, он не знал, стоит ли ей жить, он не знал, она ли это вообще, он не знал, какое отношение она имеет к тому страшному жабообразному существу, чьи обгоревшие останки лежали на ее теле, однако сейчас он видел не монстра, он видел женщину, которую он не видел уже тридцать лет, но которую видел прежде и которую он узнавал, он видел свою мать и он хотел одного – чтобы она была не мертва.

Воду принесли, он обтер этой водою ее лицо, ее шею и ее плечи. Он укрыл ее от ветра толстою шерстяною тканью, на которой она лежала, он приподнял ее над землею и снова опустил. Голова ее безвольно висела. Нет, она была холодна и мертва. Но почему она была там, в сгоревшем подземелье, как она оказалась там, почему не сгорела, почему не разложилась или, если попала туда позже, то как, во имя всех богов и всех духов – как?..

Он вновь поднял лицо.

- Надо увезти ее отсюда, - сказал он. – Готовьте лодки, надо перенести ее туда.

Они подчинились. Им тоже казалось это пугающим и странным, но они готовы были везти ее на другой берег. Удерживая в ладонях ее плечи, он взглянул на небо и на море, и во взгляде его было написано страдание. Но в этот самый момент Огга вздрогнула, указала рукою вниз и сказала:

- Смотри!

Он посмотрел, и он увидел, как тело в его руках вздрогнуло и веки шевельнулись.

Дыхание замерло в его груди, он смотрел на ее лицо – и в это время глаза ее открылись и тоже посмотрели на него, большие, темные.

Что можно было ждать от этого взгляда?

Сначала он казался совсем пустым, бесстрастным, но потом вдруг наполнился узнаванием. Тогда она вздохнула и губы ее шевельнулись. Словно она хотела что-то сказать.

Он смотрел и сжимал ее плечи и слезы текли по его щекам.

- Матушка, это ты? Это ты? Что ты делаешь здесь? Откуда ты здесь? – проговорил он, вновь вспоминая для нее язык своего детства.

Она смотрела на него и смотрела и смотрела и наконец взгляд ее подернулся тенью улыбки, смягчился, и, хотя тело ее по прежнему было неподвижно, лицо ее словно ожило, и губы ее снова дрогнули и она прошептала:

- Мальчик мой, я вижу тебя, неужели я вижу тебя, как я давно не видела тебя! Какой же ты красивый, как же ты изменился...

- Для чего ты здесь, матушка, что с тобою?..

- Мальчик мой, искала тебя, я хотела найти тебя. Эта женщина обманула меня – она напомнила мне о тебе и сказала, что поможет мне найти тебя, она приманила к себе, а после завладела моим телом, она вселилась в меня. Ты знаешь эту женщину, эту старуху, старую ведьму? Ты знаешь, да? Она совсем разложилась, она была словно жаба, ей нужно было тело чтобы жить в нем. Она думала, что мое тело ей подойдет... Что с ней, с этой женщиной? Она умерла?

- Да, она умерла, она умерла, она полностью сгорела, только комок угля остался.

- О, хорошо, хорошо, я верила в это, я верила, что она не сможет осуществить свой план, я верила, что она не сможет завладеть тобою.

- Она хотела завладеть мною?

- Да, она хотела завладеть тобою, она хотела забрать тебя у меня. Она говорила, что я не должна была тебя родить, что ты от нее должен родиться. Она говорила, что она узнала тебя, что ты должен был быть ее сыном, что я завладела тобой не по праву. Она хотела отнять тебя у меня. Она говорила, что она вернет тебя, убьет тебя, вновь родит тебя и уже не отпустит тебя. Что только она ни говорила, эта безумная ведьма. Она была безумна. Совсем безумна, но она говорила так жутко, что трудно было не ужаснуться... Я знала ее историю с сыном, это из-за нее она так сошла с ума. Я знала историю этого места с проклятием, но я верила, что оно не может быть вечным. Она говорила мне, что ты где-то рядом, что ты идешь к ней, что она знает, она чувствует, ты идешь к ней, сам не зная того. О я так боялась за тебя –и я так хотела увидеть тебя... Но я не верила, что ты поддашься заклятиям этой старой ведьмы. Я не верила, что ты не сумеешь ее избежать. И я не верила, что богиня допустит ей завладеть тобою против твоей воли, я верила, что она поможет. Я молила ее, я молила ее об одном – чтобы она помогла тебе избежать заклятий этой ужасной ведьмы, и еще о том, чтобы мне увидеть тебя. Я так хотела увидеть тебя, что это было последнее, о чем я подумала, прежде чем она лишила меня себя. Больше я ничего не помню – но вот я вижу тебя. Я вижу тебя. Неужели я вижу тебя?..

- О да, это я. Я избежал ее заклятий. Богиня помогла мне.

- О мальчик мой, мальчик мой, она не смогла отнять тебя у меня. Ты мой сын, только мой, я хотела бы обнять тебя, но руки мои так слабы... я не могу поднять их к тебе и прижать тебя, но я вижу тебя. Как я счастлива что я вижу тебя!

Он поднял ее легкое худое тело и прижал к себе, раз она не могла сделать это сама. Ее голова опустилась к нему на плечо.

- О мальчик мой, прости меня. Прости меня – я тебя погубила.

- О чем ты, мама, о чем ты таком говоришь?..

- Я погубила тебя, я сделала недолжное. В гордыне своей я сделала недолжное. И я не знаю, какою бедою это может обернуться для тебя. В гордыне своей, молодая и глупая, я не желала мужа, но взывала к божеству. И божество явилось ко мне. Я говорила тебе, столько раз я говорила тебе, что ты не сын того, кто считался твоим отцом, но сын Зевса. Только это не Зевс был, нет, потому что нет никакого Зевса, это другой был монстр, дракон, или морской змей, да морской змей, длинный, покрытый чешуею, с когтистыми лапами, с золотыми перьями, змей, к которому взывала старая ведьма – вот он пришел ко мне, и вошел в меня, и родился ты. Вот он твой отец... Я погубила тебя, сделав сыном чудовища, мальчик мой, увы, прости меня, я погубила тебя.

- Я не был бы тем, кто я есть, если бы не был сыном того, кто есть мой отец, кем бы он ни был. Потому ты не погубила меня, матушка моя, ты просто сделала меня тем, кто я есть.

- О, сын мой, я хотела, чтобы ты был величайшим в мире – и ты стал величайшим в мире, я хотела, чтобы ты был сильнейшим – и ты стал сильнейшим, я хотела, чтобы тебе покорялись народы – и народы покорялись тебе. Но теперь я хочу, чтобы ты был просто счастлив, и мне кажется, кажется, что ты можешь быть счастливейшим из людей в мире, что лучшее счастье, какое только возможно, ты можешь обрести. Прошу тебя, будь счастлив, будь счастлив!..

Она откинулась и ослабла, едва улыбаясь бледными губами.

- Матушка...

- О, сын мой, я видела тебя, и теперь я могу умереть, теперь я должна умереть, теперь мне больше незачем жить.

- Матушка!

- Да, я должна умереть, я должна идти к нему...

- К кому, матушка?

- К этому змею... Далеко в море, в океан... Прошу тебя, положи мое тело в лодку, отправь меня в море и лодку там сожги. Мой прах упадет в воду и станет рыбкой, стану рыбкой, буду плавать в волнах...

- Хорошо, я сделаю так, - сказал он и слезы текли и текли по его щекам.

- А эта ведьма, она сгорела, да?

- Да.

- О, главное, чтобы вода не коснулась ее, чтобы морская вода не коснулась ее. Скажи, у тебя есть золото?

- Да.

- Много золота?

- Да, очень много.

- О, я знала, что у тебя много золота! Расплавь много золота и залей им ее останки, только золото сможет утолить ее, только в золоте она сможет остаться навсегда недвижной.

- Хорошо, я сделаю так!

- Спасибо тебе. Как я счастлива, что увидела тебя. О богиня, она не пренебрегла моей просьбой, как она добра...

И в это мгновение ее глаза закрылись, и голова упала.

- Матушка! – прошептал он и встряхнул ее. – Матушка, - крикнул он громче.

Но она была неподвижна, теперь она была совсем неподвижна.

Он встал, и не обращая внимания на текущие из глаз слезы и не скрывая их, он встал, и поднял ее в своих руках и приказал закрыть вновь плотно двери башни и идти к лодкам. Он отнес бездвижное тело в лодку и сел у борта, держа ее в своих руках. Огга взошла вслед за ним, и гребцы за нею. Они отчалили и плыли на другой берег, а остальные лодки плыли за ними следом. Но пока он вез ее с собою, он видел, как лицо ее становится все белее, и потом начинает синеть и темные пятна проступают на нем, и на ее руках, и на ее шее. Он держал ее завернутою в ткань и прижимал к себе, но тело ее, так долго пролежавшее неизменным в ожидании его прихода, и только что на несколько минут ожившее, теперь стремительно разлагалось.

*

Они причалили и сошли на берег и направились к домам на берегу, старым, раньше почти забытым, но теперь вновь приведенным в порядок. К домам с видом на реку, на море и на страшную башню. В одном из них, среди просторного зала он положил на помосте ее мертвое тело и приказал страже стоять и стеречь ее. В другой же, который он избрал уже давно для жилья, нарочно пренебрегая близостью опасного острова, он удалился, сопровождаемый Оггой и жителями, почтительно остановившимися у дверей. Он успокоил их, он сказал, что всего лишь встретил свою мать, что она поведала ему удивительную историю своего спасения и что не было ничего жуткого ни в ее оживлении ни в ее смерти, что все было так, как должно было быть, и не могло бы быть лучше. Он сказал, что на другой день они довершат начатое, что они похоронят тела, что они устранят это страдание и зло, до сих пор таившееся под руинами. Но что сейчас он устал и он должен побыть один и отдохнуть. Он попрощался с ними ласково и попросил прощения за свои слезы – но ведь не мог же он не плакать, видя, как страдает и умирает его мать, ведь они должны же были понять его? О, они понимали, понимали. Конечно они понимали. Они сочувствовали ему и они надеялись, что раз он теперь успокаивает их, то и сам он обретет покой. Да, это были слезы горя и слезы радости, сказал он, улыбнулся и махнул им рукою. Только когда они расходились, он подозвал одного из стражей и, быстро написав на табличке несколько слов, велел скакать немедленно в храм и передать молодому жрецу, оставшемуся там ему на замену. А на табличке он написал только, на родном ему языке: «Приезжай как можно скорее».

И после наконец, отправив их всех прочь, и даже Оггу убедив уйти, он вошел в дом, затворил дверь, постоял недолго, вслушиваясь в удаляющиеся шаги, постоял в наступившей мертвой тишине, постоял, чуть покачиваясь от какой-то слабости, и наконец упал на колени вжавшись лбом в край широкого деревянного настила, служившего постелью. Губы его искривились в немой гримасе боли, и глухой сдавленный стон вырвался из груди. Все тело его дрожало и билось в судорогах, он задыхался, он не мог выдохнуть воздух из легких, он сжимал посиневшими от усилия пальцами покрывало, пока не содрал его с постели и не упал на пол вместе с ним. И тогда наконец разразился громким, надрывным коротким рыданием и замер, скорчившись на каменных плитах.