АстероидБэлтТранс

Гастген проснулся в субботу раньше обычного: в половину шестого. Еще солнце только собирало первые лучи воедино над городом Салем. Лишь только он разомкнул глаза, так понял, что жизнь его утратила какой-либо смысл, стала пустой, бездуховной и катастрофически бесцельной. И, если верить сну, приснившемуся ему предшествующей ночью, а перед ней еще в две ночи, на площади для него должен был быть пусть не ответ, но подсказка, что делать дальше. А сну он верил.

Тогда натянул он поверх себя робу, и пока его братья и сестры спали, отправился на городскую площадь. Но на площади был лишь готовящийся к открытию базар. И дурно пахло. Гастген сразу же понял, что наивен в своих мыслях был, что не та площадь ему приснилась. Приснилась ему площадь в одноименном городе, но на земле неизведанной. Или изведанной, но не его народом. Но на земле большой.

Пошел Гастген к порту: порту, полному людей давно зрелых и давно жизнью разбитых. И забрался в трюм корабля, который следовал дальше других. И стал ждать отправления, вспоминая имена всех сестер и братьев своих, которых, знал, не увидит никогда больше: ни Нарви, ни Вали, ни Слейпнира, ни Ёрмунганда, ни Хель, ни Фенрира, ни Каина, ни Авеля, ни Сифа, ни Михаила, ни Иоганна.

Так сильно вжался он в стены трюма, чтобы не обнаружил и не прогнал его никто, на ближайшем острове не высадил, где он смертью в муках адских земле предстать мог, что вросло его тело в доски корабельные — и не мог он больше судьбу свою изменить, и даже головой повести. И как только с кораблем одним целым стал, так корабль тронулся в путь, а его потребность в воде и пище пропала куда-то — туда же, куда и смысл вещей делась.

На бочки с припасами и порохом приходилось сутками ему смотреть, на запертых позже здесь же невольников, на то, как люди зрелые этих невольников в пути сношали и оскорблениями их кожу покрывали.

Плыл корабль годы. Плыл корабль через эпохи. Его корма рассыпалась в труху, а после воссоздавалась вновь. Железные ободы, стягивающие балки, ржавели и ржавчина съедала внутренности Гастгена. Он видел, как команда корабля, состоящая из оборванцев и ублюдков, меняла дешевые грубые одежды на панталоны, на хлопок, менялась в лице и становилась персоналом круизного лайнера. Трюм стал техническим отсеком, палубой с бассейном и медицинским центром. Никак в его голове не укладывалось, для чего бассейн людям нужен был, когда вокруг их бесконечный океан окружал.

И в последнем заблуждался Гастген. Однажды, когда его легкие покрылись плесенью и из нее состоять стали, а сердце было уже не сердцем вовсе, а медной катушкой, проводящей по телу ток, выплюнул океан корабль к земле (к тому моменту уже хорошо всем народам известной). И заспешили пассажиры по трапам прочь с борта. И вернулось к Гастгену его тело — а вместе с ним и неистовые голод и жажда.

Сошел он на берег босоногим и в одежде обветшалой. И был прекрасен тот берег — янтарный, с небом голубым, как морем над землей перевернутым. Но незнакомым все было, а от того пугающим: фигуры громадные, переносимые чудищем, повозки сами по себе передвигающиеся, земля местами горячая, серая, краской измалеванная, и люди в костюмах схожих, на языке чужом говорящие. Но одно понял Гастген: был это порт, такой же, как в его городе родном, только бесконечный — необъятный.

И остался Гастген в порту, ибо казалось ему, будто это весь мир для него новый и был, и нет за ним уже ничего — только бездна ночи. И не меньше месяца прошло прежде, чем первого друга Гастген обрел. Сам отыскал его, или просто лбами столкнулись они — о том история умалчивает ныне. И звали друга Яннанод.

— Для чего ты здесь? — спросил Яннанод. Но ответа на вопрос не получил.

Тогда прислонил он свой указательный палец ко лбу Гастгена, так, что и лоб, и палец засияли ярче света солнечного. И если бы не были окружены контейнерами транспортными, то в порту бы каждый дар зрения на мгновение утратил.

— Говори, — приказал Яннанод, и осознал Гастген, что язык новый в себе обнаружил: и физический, и другой — английский.

— Я Гастген, путник из Салема. С душой очищенной обрести новый смысл приплыл, — сказал Гастген без доли акцента. — А ты кто такой?

— Я — тот, кто дежурство вечное близ кораблей несет. Тот, кто моряков в дома из бетона по ночам гонит, за бока их больно щипая, и кораблям на подступах к берегу разбиться не дает, голосом сирены на 5 миль на восток простираясь. Я — тот, кого Джоном Дюном зовут, но для тебя, я, Гастген из Салема, Яннанод. И я тебе помогу, — Яннанод снял матросскую шляпу из промасленной ткани и в размерах под два метра сделался, хотя до сих пор на голову ниже Гастгена был.

— Хорошо, Яннанод, — сказал Гастген, пожав руку великану. — Есть у тебя жрать? Я в прошлом тысячелетии последний раз ел.

— Есть, — кивнул Яннанод.

— А пить? Дай мне пить, прошу.

Яннанод и тут утвердительно закивал.

— Дам. Все у тебя будет. Только не за бесплатно. В этой стране ничего не бывает бесплатно. Либо доллары, либо услуга — сам валюту выбирай.

Знал Яннанод, что у Гастгена не было ни гроша и, тем самым, выбора ему не оставил.

— О какой услуге речь? — спросил Гастген.

— Послушаться совета моего одного. Даже если не понравится он тебе. Небольшая плата за вкусную еду и воды — сколько хочешь.

Задумался Гастген, не хотелось ему свободу мысли за еду какую-то отдавать. Недолговременна была еда в организме, а совет весомым мог быть, как вкус вина Саперави — долгоиграющим. И пока думал Гастген, на ноги свои босые смотрел и на робу совсем износившуюся.

— Одежду еще новую хочу, — сказал наконец он. — И ботинки — теплые.

— Будет, — заверил Яннанод и добавил. — Хорошая — не масс-маркет какой-нибудь. Не продешевил ты, не боись. Когда-то этот остров за 25 баксов у индейцев куплен был — так теперь здесь квартиру, маленькую однушку, меньше, чем за шесть нулей местных не купишь. Так вот это — просчет, не иначе. А за еду, воду и одежду одна маленькая просьба взамен — это ведь пустяк. Я еще и в минусе останусь.

Многого не понял в словах Яннанода Гастген. Многого, но одно все же уяснил: оказывал Яннанод ему услугу практически дружескую, а договор — формальной вещью был. Посмотрел он Яннаноду в глаза, голубые, будто с волнами, плещущимися в зрачках, и согласился. И скрепили они договор кровью.

— Мне это место покидать никак нельзя, но я тебе помочь обещался. Раз в тысячу лет сделаю исключение, настолько у тебя благородная цель, — сверх вышесказанного добавил Яннанод. — Пошли. Возьму ровно на сутки отгул.

И отправились они в ближайший дайнер — через дорогу всего перейти нужно было. Заказал Гастген себе еды столько, что столы сдвинуть даже пришлось. И ни крошки на пол не проронил — все во рту уместилось. И подносы бы съел, но друг новый вовремя остановил его.

— Аккуратен с такой пищей будь, — предостерег Яннанод Гастгена. — Отъедайся сколько хочешь, но как пути наши разойдутся. До тех пор ты мне нужен в своей нынешней комплекции.

Испугался сначала даже Гастген. Подумал, что Яннанод на убой его поведет. И правда: бока его из-под робы выкатились, ляжки одна с другой соприкоснулись, щеки румянцем налились. Только на вертел насадить оставалось.

— В тебе жира сейчас больше, чем мяса. Жарить — только огонь зря разжигать, — успокоил его Яннанод и, выпив напитка божественного, колой называемого, помог Гастгену встать.

У дайнера сели они в зверя ярко-красного, Яннанодом форд F-100 нареченным. Гастген видел таких животных в порту и знал, что чудище вреда само по себе не несло, только буйных карало. И невнимательных.

Разместился он в кузове, так как через дверь в салон пролезть не смог. А спереди сел Яннанод. И молча повез он Гастгена по дороге, направление только под девяносто градусов меняющей. Здания высоты удивительной, из материалов богатых и волшебных, замелькали перед глазами, давая понять, что порт — лишь крупинка, самая малая часть земли этой, самая непримечательная и вообще — так, половой коврик у входа. Казалось Гастгену, что и не на Земле он больше, а в небесном городе Асгарде, а по улицам ходят не люди, а асы.

Лишь одна вещь его обратно с Небес спускала — земля черная, вся в заплатках. И пока ехали они, то машина на кочках и ямах хуже любого судна, на каком путник тысячу лет странствовал, прыгала. Вспотел Гастген, синяками покрылся да вес весь, что наел, вновь потерял.

Подъехали они к базару внутрь здания встроенному, растянувшемуся вдоль всей улицы, и примкнули к ряду других машин. Вышел из кабины Яннанод и руку Гастгену подал.

— Что это за место? — спросил Гастген.

— Это — пантеон консьюмеризма, колыбель шоппинга — район SoHo, — ответил Яннанод. — Я же обещал тебе хорошую одежду.

Зашли они в магазин, над которым табличка с двумя именами итальянскими была написана и союзом «&». И купил Яннанод Гастгену брюки белые, пусть и жавшие в поясе, и пиджак двубортный свободного кроя из габардина того же цвета. И полусапоги из шлифованной телячьей кожи. И сказал:

— Сделаю для тебя еще две вещи. Во-первых — отвезу на площадь Святынь в город Салем в Массачусетсе.

— Спасибо, — сказал Гастген. — А во-вторых?

— А «во-вторых» потом узнаешь.

И поехали они вдоль побережья восточного, а потом через Хартфорд, и Вустер. Сидел в этот раз Гастген вместе с Яннанодом в кабине в своих одеждах новых. И напевал Яннанод песню:

Собирался морячок

Рыбку съесть и на бочок.

Старость в домике у моря

В тишине, не зная горя.

В море годы пропадал.

Женщин, света не видал.

Капитал все колотил.

Год за годом — меньше сил.

Жизнь корпел и смерть корпел б,

Чтобы домик — как хотел.

И все равно ведь — вот беда.

Ни туда, и ни сюда.

И решил тогда удачу

Испытать — дать ей задачу.

Ценные бумаги — на

По совету брокера.

Наш моряк не промах был.

Только был судьбе немил.

Депрессивный год настал,

Капитал концы отдал.

Получается — дурак,

Раз копил — и просто так.

Эх, поздно понял надобность —

Нужна была финграмотность.

Заканчивалась песня распевом — веселым и беззаботным. Спросил Гастген, песню до конца дослушав:

— О чем пел ты?

— Не знаю, — сказал Яннанод. — Я деньги из воздуха сотворить могу, если потребуется. Проблемы лирического героя мне незнакомы. Это вообще из рекламы курсов каких-то.

Не нравилось Гастгену слово это: «деньги». Много обличий оно имело на земле для него новой: зелень, нули, бабки, лавэ, шелесты, манюхи, президенты, гамза, но, чаще всего встречающиеся ипостаси — доллары и баксы. Не понимал он, как вещь сокровенную на бумагу шершавую променять можно было, а если не повезло, то и вообще на воздух просто — картинку на прямоугольнике со светом из него исходящем. Но не мог Гастген силу большую за этим всем не чувствовать. Большую, а потому — страшную.

Донес новых друзей пикап до Салема и пойти прочь велел — воздухом подышать, а не бензином смрадным. С радостью Гастген волеизъявление форда принял, так как укачало в пути его. И открылась взору его площадь, как его лицо, треугольная. И стояло на площади три храма одинаковой формы.

— Тут ты ответ на вопрос свой и получишь, — сказал Яннанод, волны по зрачкам гоняя: голубые, безмятежные.

— А какой у меня вопрос? — не понял Гастген.

— И на этот вопрос тоже ответ дан будет. Иди — и в каждом храме молитву дай.

— А потом?

— Возвращайся.

И сделал Гастген шаг неуверенный навстречу первому, правому зданию. И была над входом в него табличка:

«ХРАМ ЗДРАВСТВУЮЩИХ РЕЛИГИЙ».

Было внутри богато и ярко, и радостно оттого. Опустился Гастген на колено и, как умел, стал ответа просить.

И молвил голос, с купола позолоченного упавший:

— Здравствуй, путник. Коль пришел ты, значит к новому душа твоя открыта. Значит смысл иной вкусить хочешь. А это по нашей части.

— Да, хочу, — подтвердил Гастген.

— Есть у нас ответы. И Шива, и Будда, и Господь христианский в трех ликах Его — все добротой своей тебя окружат. Надобен нам только дар за это.

— Какой? — спросил Гастген.

— Иди в другие два храма. И там поймешь. А потом с даром этим к нам возвращайся. Ибо все равно нет места более чистого на Свете всем.

Чуть светлее голова Гастгена сделалась, чуть теплее сердцу его стало. Взял он свечку и за здравие братьев и сестер ее поставил. И тут же пронеслась тень по куполу и шепнула ему точно на ухо:

— Ложь это, Гастген. Уходи скорее отсюда.

Послушался он тень, но, для важности, не спеша на улицу вышел. И только через порог шагнул, как сразу трезвость ума вернулась к нему. Но не придал он значения этому. И во второе здание вошел, центральное, с табличкой слева от входа блестящей:

«ХРАМ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ».

Было в нем душно и серо, и тревожно поэтому. Опустился Гастген на колено и, чуть лучше уже, стал ответа просить, хоть, признаться честно, мысли его к первому храму тяготели уже.

И молвил голос из-за статуи девы с весами, на месте алтаря разместившейся:

— Здравствуй, путник. Коль в костюме дорогом на кафель дома нашего ступил, значит богаче внутренне хочешь стать. И внешне.

— Да, хочу, — согласился Гастген. И подумал, что только внутренне.

— Есть у нас предложение на запросы твои. И Карл Маркс, и Макс Вебер и Йозеф Шумпетер — все тебя прагматизмом своим окружат. Нужен только дар не в валюте за это.

— Каков же дар? — спросил Гастген.

— Ворон донес нам, что ты в одном храме побывал уже. Так вот, иди в последний и там все поймешь. И возвращайся сюда с даром. Ибо нет места более могущественного и материального.

Чуть комфортнее Гастгену в одеждах дорогих его стало — в поясе брюки подрастянулись, чуть строже черты лица его сделались. Прочитал он статей несколько вслух из конституции, что рядом на трибуне лежала, чтобы братьям и сестрам в законе и порядке жилось. И тут же пронеслась по плитке пола черно-белой тень, слова прежние точно в ухо ему вкладывая:

— Ложь это, Гастген. Тебе не будет здесь места.

Послушался он тень и на улицу вышел, чуть шаг участив. Не понравился ему храм, неспокойно там было. Но как дверь за собой закрыл, так свободу всей кожей почувствовал. И в последнее здание вошел, с нацарапанным именем на стене:

«ХРАМ НЫНЕ МЕРТВЫХ РЕЛИГИЙ».

Было внутри совсем темно и холодно, а оттого жутко. Опустился Гастген на колено и, уже точно зная, что за храм ему выбрать, стал ответа просить. И летучей мышью из черноты голос выпорхнул.

— Здравствуй, путник. Коль на корабле через столько мук ты прошел, чтоб до сюда добраться, то свободы душевной ты ищешь и жизни для себя вечной.

— Ищу, — не воспротивился Гастген, хотя ничего из этого ему было не надобно.

— Есть у нас все волшебство мира и все боги ныне почившие, чтобы просьбы твои исполнить. Нужен дар лишь один.

— Скажи, что за дар, — попросил Гастген.

— Есть у тебя дар уже этот. Наш дар это. Обратно верни.

Не знал Гастген, что о чем речь шла. Но прервала его думы чернота, что заскулила где-то сзади. И понял Гастген, что тень это в черноте заключена. И высвободиться не может. Плюнул он тогда на пол через плечо левое, чтоб на тот свет его братья и сестры никогда не попали, и побежал что есть мочи прочь. И лишь вышел, как страх отпустил его.

Подошел он обратно к Яннаноду, уже от скуки камешки по площади пинающему, и сказал:

— Куда ты меня привез? Что они все от меня хотят?

Засмеялся Яннанод.

— Это три проявления человеческой природы. Сам видел их во сне, но за тысячу лет странствий забыл.

Достал Яннанод из кармана великаньего пачку банкнот и телефон с экраном сенсорным и выходом в интернет CG. И протянул Гастгену.

— На. Отнеси дары в храмы. Тебя там ждут.

— Почему я? — не понял Гастген.

— Потому что ты от Богов из религий ныне мертвых уплыл. И, века преодолевая, видел их смерть. И рождение новых. И как государственность росла. Ты — единственное вместилище всех храмов сразу. Единственный, кто все знает, но без смысла живет. Объедини все храмы в один — и суть вещей познаешь.

Не впечатлялся Гастген тем, что ему Яннанод рассказал. Но пути другого не видел.

— И кому что нести? — спросил он и заметил, что у Яннанода шторм в глазницах начался: волны в цунами превратились, из пучин скалы повылезали.

И заговорил Яннанод как божество настоящее:

— У религий здравствующих есть власть над умом, их учение подобно раку сознание поражает. Государственность властью над телом обладает и деньгами — подобно щупальцам осьминожьим до людей сквозь даже самые узкие щели добирается. У мертвых религий власть над жизнью после смерти имеется, они как аисты, что младенцев приносят, но еще судьбу им биркой родильной оставляют. И есть у всех этих трех структур власть, но не полная. У здравствующих религий есть власть над умом, но нет денег, у государственности есть власть над телом и деньги, но нет власти над умом, а у мертвых религий есть власть над загробной жизнью, но нет тела. Иди и дай: первым — пачку банкнот для богатства, вторым — телефон для контроля мыслительного, а третьим — себя отдай, чтобы плотью поделиться. И узришь мир другим.

И задумался Гастген. А пока думал — смотрел на стекло форда старого, по которому тень туда-сюда бегала. И шептала тень:

— Ложь это, Гастген. Не слушай их всех. Ты и так уже всех братьев и сестер погубил. Лишь только свечу за их здравие поставил, как тут же заболели они — и болезнь в них прорастать начала. Стоило статьи конституции прочитать во имя жизни в законе — убили братья твои всех сестер твоих и друг друга некоторые. А кто в живых остался — в тюрьме сгнили. Плюнул ты через левое плечо — на муки в загробном мире всю родню на веки вечные обрек. Теперь и себя вместе с ними заморишь.

«Что же делать мне?» — обратился мысленно Гастген к тени.

— Беги, Гастген, — сказала тень. — Беги к городу Бирменгему. Там еще одну человеческую сущность найдешь. Последнюю. Она порознь с остальными живет, изучает лишь издалека их. И зла не несет. Только пользу людям.

«Даст мне ответы та сущность?» — спросил Гастген.

— Лишь немногие. Ее занятие — ответы эти искать. И проверять. Наука это.

Не слышал раньше Гастген о науке. Но то, что она подальше от остальных держалась, надежду подарило ему.

И сделал Гастген шаг назад. Выронил он из рук предметы, другом протянутые. И зарычал Яннанод.

— Должок за тобой, не забыл? Ну-ка, отправляйся в храмы.

— Прости, Яннанод. Не могу я так, — сказал Гастген.

— Но у нас договор! — зарычал Яннанод пуще прежнего, и полезла из него шерсть.

— Прости, не могу.

Снял Гастген с себя все одежды белые и протянул другу. И понял он, что не друг Яннанод ему больше, а враг.

— Тогда я тебя съем! — гавкнул Яннанод, вмиг из великана волчицей ставшись.

И был это не Яннанод больше, а другое существо — Бугул-Ноз. Прыгнула Бугул-Ноз на Гастгена, да только пропал тот. Накрыла его тень телом своим. И дала убежать. И не видела Бугул-Ноз Гастгена больше тем, кем он тогда был. По крайней мере, на Земле.