Глава 14. Порог
Уже больше месяца Мирослав Боричевский, княжеский советник князя Изяслава, вёл византийскую делегацию к Киеву.
Поездка, начавшаяся в Константинополе с переговорами о церковных уступках и торговых гарантиях, была ответом на первые шаги нового киевского князя.
Ярослав оставил Русь крепкой. Но он ушёл - и теперь Византия хотела увидеть, удержат ли его сыновья то, что он построил.
За три дня до Киева пришла весть, способная обрушить не только власть, но и само представление о порядке.
Привал. Пыльный пограничный городок. В воздухе - запах пота, глины, горячих колёс.
Мирослав, склонившись над картой, уловил тревогу раньше, чем она обрела форму. Почувствовал в теле - как предвестие.
Потом - всадник. Пыль, бешеное дыхание коня, дрожащие руки. Тот спрыгнул с седла, едва не упал, и сразу - к Мирославу, на колени.
- В чём дело? - голос старшего боярина прозвучал жёстко, как звон по щиту.
Всадник не сразу ответил. Вдох. Выдох. Глаза - как прорубь в весенней воде.
- Князья... почти все... - он сглотнул. - Остался один. Александр. Через пять дней он воссядет на престол
Пауза. Не тишина - сбой ритма.
Воздух застыл. Один из отроков уронил кувшин. Глиняный звон - как выстрел.
Никто не двинулся.
Мирослав не шелохнулся. Только пальцы сжались на краях карты - будто пытался удержать не бумагу, а землю.
- Все? - спросил он. Не голос - осадок.
- Изяслава... Всеволода... - и ещё двоих гонец не назвал. - Все
Молитвы не раздались - страх не молится. Он сжимается в груди, жжёт по спине. Мирослав закрыл глаза. Молчал - чтобы не сорваться.
Старший Боярин Добрыня Переяславский, стоявший рядом, будто услышал эту тишину. Его рука легла на меч, взгляд метнулся в никуда, где не было ответов.
- Пятый княжич, Александр... - тихо. - Он жив. Но он... не тот, кто знает, как удержать трон
Никто не возразил. Даже Мирослав. Он смотрел туда, где за холмами начиналась.
Киевская земля. В его голове - не мысли, а удары. Александр - молодой. Воин, а не строитель. Кровь, а не корни.
- Он на престоле, - наконец сказал Мирослав, сдержанно. - Значит, другого у нас нет. Либо мы поднимем Русь, либо она рассыплется, как прах
Добрыня отвернулся. Он знал, что Мирослав прав. Но греки... греки ждали порядка.
- Они хотят увидеть силу, - сказал он. - А увидят пустой трон и кровь
- Увидят то, что мы им покажем, - резко ответил Мирослав. - Не дрогнем - и они не дрогнут
Он говорил Добрыне - но слова упали дальше. В сторону. На ухо тем, кто стоял чуть в стороне, не вмешиваясь, но слушая.
Слева, у кромки лагеря, выстроилась византийская делегация.
Не просто свита - архитектура. Знаки империи, стоящие в тени дорог.
Бронзовые щиты варягов поблёскивали в пыльном свете, шлемы - как купола в закате. Позади - каппадокийские писцы, чиновники в тёмных хитонах, трое священников, один из которых держал реликварий, обвитый серебром. У повозок - евнухи, оруженосцы, слуги с шёлковыми кистями на поясе.
И всё это молчало.
Впереди - один всадник. Чёрный конь. Подпруги, как венозные жилы - из бархата и стали.
Посол.
Магистр Никодим Дук.
Главный представитель Византии. Тень Константинополя. Улыбка Империи, натянутая на кость.
Он не говорил. Не двигался. Но воздух вокруг изменился.
Лицо - неподвижное. Взгляд - как лезвие в дерево. Он не слушал. Он просчитывал - где трон треснет первым.
Когда Мирослав раздавал распоряжения, Никодим спешился. Не торопясь. Без жестов.
Он отошёл от лагеря на шаг - и мир вокруг оборвался. Склонённая голова. Не молитва. Не пауза. Сборка.
Анна, дочь Константина IX, не была женой. Она была швом. Всеволод Ярославович - не муж, а крепёж.
Их союз - не брак, а натянутая ткань. Между Империей и Русью.
Теперь - разрыв.
Александр остался один. Имя без свиты. Голос без подписи. На таких легче строить. Проще вплести.
Власть - не исчезла. Она колеблется. А значит, поддаётся. Значит, туда можно войти.
Империи не нужны имена. Ей нужна форма. А форма осталась: престол, река, брак - как каркас.
Никодим видел это первым.
И весь день - молчал.
На привалах, когда бояре перешёптывались у карт и жаровен, а слуги спорили о слухах, Никодим сидел неподвижно.
Даже те, кто привык к его сдержанности, чувствовали: он ушёл глубже, чем обычно. Не в мысли - в расчёт.
София ехала недалеко. Смотрела на него украдкой. Но не спрашивала. Она знала: если дядя Никодим молчит - значит, ещё считает.
Небо затянулось, лагерь замирал. Треск веток, редкие голоса. Кто-то кашлянул - и тут же стих.
Никодим не грелся. Смотрел на огонь - не как на тепло, а как на возможность: можно ли из этого пламени вылепить границы.
Он - магистр. Представитель Империи, не её воля.
Но сейчас - не время волеизъявлений. Сейчас - время швов.
Старый порядок сгорел. И в этом пепле была София - кровь Лакапина, ум Константинополя, пешка, которую никто не поставил. Пока.
София - не его дочь. Не из рода Дуков. Внучка его друга Магистра Лакапина. Отправлена учиться. Наблюдать.
Но шов между державами лопнул.И она - рядом. Правильного возраста. Правильной крови. Не обещана. Не связана.
Он знал: делает шаг не вне титула - вне дозволенного. Против процедуры. Против молчаливого закона.
Не против Империи - против её порядка.
Без мандата. Без согласования. Без бумаги, на которой будет чья-то подпись, кроме его.
Если не выйдет - Лакапин первым вычеркнет его. Не из памяти - из доверия.
Император забудет. Друг отвернётся. Империя сделает вид, что его не было вовсе.
Он не боялся. Но знал: страх идёт позади. И если обернёшься - он догонит.
Если выйдет - его имя вплетётся в историю, как то, что скрепило Восток и Север. Без войны. Без указа. Одним браком.
Империя не награждает за инициативу.
Но она помнит тех, кто сшил разорванное, пока остальные считали потери.
Он не просил позволения. Не потому что не хотел - потому что не успел бы.
Он вставлял камень в треснувшую стену. Не как строитель. Как тот, кто знает:
если не вставишь сейчас - завтра не будет куда.
Если выйдет - он станет архитектором новой эпохи.
Если не выйдет - Империя сотрёт его, будто он и не жил. Даже он сам однажды поверит, что ничего не было.
Когда рассвело, он уже знал, что делать.
Пока слуги собирали поклажу, а писцы перешёптывались у повозок, он взглянул на Софию. Кивнул.
Она подошла. Без слов. На лице - только усталость и понимание: это не просто разговор.
- София, - сказал он тихо. - Нам нужно поговорить
Голос был мягким. Но в нём чувствовалась тяжесть, под которой ломают и подчиняют.
- Да, дядя, - склонила голову.
Они отошли от лагеря. Пыль. Роса. Воздух, в котором ещё не проснулись ни мухи, ни тревоги.
Он остановился. Глянул на неё. Как на точку конструкции.
София молчала. Не от страха. От знания, что здесь - не семья, не защита, не родство.
Здесь - Империя. И он говорит с ней не как с племянницей, а как с фигурой, оказавшейся на нужной клетке.
- Всё изменилось, - сказал он. - Все князья мертвы. Один остался. Александр. Молодой. Сильный. Не привязанный. Это опасность. И это шанс
София не отвечала. Она не была наивной. Слишком хорошо знала: когда Никодим произносит слово «шанс» - он уже раскрыл фигуру на доске.
- Теперь ты не просто представитель двора, - продолжил он. - Ты - возможная княгиня
Слова упали, как плита. Не громко. Но с глухим ударом, от которого дрожит внутри. Она не отпрянула. Не задохнулась. Только чуть сильнее сжала пальцы.
- Я должна выйти за князя? - спросила тихо. - Александра?
- Ты должна показать, что союз с тобой - это якорь. И он сам дойдёт до нужного вывода
Она выдохнула. Медленно. Не от слабости - от сдерживания. Всё тело кричало. Но лицо - только чуть побледнело.
- Я ехала учиться. Понимать, как устроен мир. А не становиться его частью вот так
- Мир не спрашивает, София. Он использует то, что рядом. Ты рядом. У тебя правильная кровь, имя, возраст, воспитание. И ты в нужный момент - на нужной земле
Он это говорил хладно. Как приказ.
Но внутри знал: если она не справится - рухнет не союз.
Рухнет он. Имя. Тень. Всё, что держало его в игре без крика.
Он не мог позволить себе страха. Но он уже стоял рядом. Молча. Как расплата.
Она опустила глаза. В груди - не страх, а глыба. Как валун, что не катится, а давит временем.
- Я не знаю его. Не понимаю его
- Тем лучше. У тебя не будет иллюзий
Она молчала. Потом - подняла взгляд. Без вызова. Но с точкой.
- Это не... это ведь не совсем выбор, да? Это просто - куда толкает
- Ты умна, - коротко.
Молчание.
- Мне... мне можно попросить? - тихо.
Никодим не ответил. Только наклонил голову.
- Если... если я должна быть частью, - сглотнула, - я... не хочу быть рядом
Не в названии. Не в приданом.
Я не...
Я не знаю, как
Но если просто - слушать... только слушать - я не смогу.
Мне надо...
Я должна... хоть что-то. Решать. Или... я не смогу
Никодим молчал. Долго.
- Пространство не дают, София. Его берут. Если сможешь - значит, твоё
Она не ответила сразу. Только смотрела мимо него - куда-то в пыль, в холодное утро, в ту жизнь, которая была ещё вчера.
Когда она ехала учиться, а не заключать союз. Когда могла наблюдать, записывать, запоминать - а не становиться фигурой на доске, которой двинут, если надо.
В груди - не страх. Что-то медленнее. Жёстче.
Как будто её взяли за шею и поставили перед зеркалом, в котором отражалась не она, а будущая корона, чужой язык, постель, столица, власть и одиночество.
Она вспомнила, как мать говорила ей: «Главное - не перечить. Прими - и живи».
Тогда - она приняла. Но не жила. Теперь - не примет. Теперь - сыграет.
Не потому что хочет. Потому что иначе - будет только жить.
- Хорошо. Если уж так - я сама решу, где стоять
Она снова кивнула. Лицо спокойное.
Но внутри не было согласия.
Только одно:
если всё уже решено - хоть финал будет её.
Её шаг. Её выбор. Пусть даже в самом конце.
Она сделала шаг в сторону. Достала из седельной сумки ленту - византийскую, с серебряной нитью. Заплела косу. Туго. Без помощи.
Первый раз - не как София.
Как представитель Империи.
Если уж ей суждено стать звеном - она станет тем, кто держит цепь.
Никодим заметил. Не взглядом - углом шеи, паузой дыхания.
Он ничего не сказал. Но уже знал: теперь она в игре. Не как пешка. Как разумная единица в нужной клетке.
Если Рим отступит, если степь придвинется - Византия должна опереться хотя бы на Киев. Желательно - не на договор, а на узы.
Свадьба - самый быстрый способ выстроить долговечность.
Слова кончились. Началось движение.
Утро уже начинало тянуть за плечо. Дорога ждала. И всё, что было внутренним - теперь должно было стать внешним.
Когда византийская делегация приблизилась к южной стороне Киева, дорога пошла вверх.
Перед ними, за предместьями, возвышалась самая защищённая часть города - белокаменная, широкая, будто прижатое к земле кольцо. Над валами - башни. В сердце стены - арка. Двустворчатая, обрамлённая резьбой.
Золотые ворота Киева.
Над ними - купол церкви Благовещения, в дымке утреннего солнца, как отсвет ожидания и проверки.
Лев Комнин, протоспафарий, ехал чуть впереди варягов. Лицо обветренное, будто высеченное из морского камня. Плащ - строгий, тёмный, без украшений, но медальон с двуглавым орлом на груди не нуждался в расшифровке.
Это был человек, который знал, как ведут осады, и что значит держать линию под натиском. Он не наблюдал - проверял.
- Не Феодосиевы, - сказал он, прищурившись. - Но держат. И, может быть, дольше
Добрыня Переяславский, ехавший рядом, бросил взгляд на стены, потом на Комнина:
- Наши не строили для славы. Наши строили, чтобы не падать
Комнин чуть кивнул, медленно, как тот, кто принимает вызов - и заносит его в счёт.
У подножья вала тянулся рынок.
Торговцы с рыбой и мёдом, гончары, старухи с вязанками зелени, дети, гоняющие кольца. Но стоило появиться шлемам, чужим цветам, знакам Византии - гомон притих. Кто-то снял головной убор. Кто-то перекрестился. Один пёс завыл - и заткнулся.
Глашатай у золотых ворот шагнул вперёд:
- Делегация императора ромеев! - прокричал он.
Звон колоколов прошёл по воздуху. Не как приветствие. Больше - как знак: вошли другие. Будут судить.
- Гляди, греки!
- С чем пожаловали?
- К дарам приглядись! Думаешь, просто так привезли? Всё с расчётом
Толпа начала шевелиться. Шёпот, локти, взгляды. Один мальчишка, босой, с грязной повязкой на лбу, выскользнул вперёд. Под ногами варягов - щепки, пыль. Он остановился, глянул вверх - на всадников, на шлемы, на шелк.
А потом - бросил.
Невеликий ком глины. Пласт грязи. Полетел по дуге - не в лицо, в копыта.
Попал в землю перед лошадью. Кусок отскочил, ударил по сапогу евнуха. Тот вздрогнул. Варяг - уже сжал эфес.
Но Никодим поднял руку. Даже не жестом. Просто - поднял. И всё застыло.
Ком глины расплющился в пыли. Мальчишку уже не было - втянуло назад, исчез.
Молчание встало на цыпочки.
- Пусть будет это знаком, - сказал Никодим. Тихо. Не глядя на толпу. - Земля напомнила, что здесь - её правила
И больше никто не шевельнулся.
Мирослав, ехавший рядом, чуть подался вперёд. Не рывком - как стенка, что встала крепче.
- Не повторится, - сказал он глухо. Не толпе - городу.
В глазах - не тревога. Проверка.
Он глянул на варягов, на евнуха, на линию лиц вдоль дороги.
- Кто здесь кидает - тот не из Киева, - добавил, и голос у него был как ключ: не крик - замок. - Свои так не встречают. А чужим - не простится
Толпа не ответила. Но в напряжённой пустоте - движение. Золотые врата Киева дрогнули.
Из них, точно изнутри самого Киева, шагнул Верховный Воевода Игнат.
За ним - дружинники в парадных кольчугах, лица открытые, шлемы отблескивали утренним светом. Позади - знамёна княжьего двора, и девушки с рушниками. Всё, как полагалось, но без излишков.
Игнат не склонял головы.
- Киев вас видит, - сказал он. - У нас не храм, чтобы кланяться. Но не поле, чтобы спорить. Входите
Он сделал шаг вбок. Молчание - разрешение.
Мирослав, не дожидаясь слов, спешился. Медленно, уверенно. На глазах у толпы и дружины - вышел с лошади на землю, как выходят не подчинённые, а те, кто несёт вес власти.
Он подал знак девушкам. Те шагнули вперёд. Белый рушник, тёмный каравай, блеск соли на краю.
Мирослав повернулся к Никодиму.
- Киевская Русь встречает гостей по чести предков, - сказал он. Чётко, не по-дружески, а по уставу. - Примите хлеб и соль
Никодим кивнул. Без лишних слов. Спешился. Принял - не еду, знак. И этим приём был завершён.
Лев Комнин, следовавший за ним, сделал то же самое. Его движения были точны, как на поле - даже поклон напоминал не уступку, а выверенный шаг в дипломатическом строю.
После этого никто не садился обратно.
Делегация пошла пешком. Не как те, кого ведут. Как те, кто измеряет дорогу весом шагов.
- Считаете, мы пришли с поклоном? - негромко бросил Лев Мирославу, не глядя.
- Мы принимаем не поклон, а подтверждение, - ответил тот. - У Киева нет нужды в преклонении. Но есть нужда в ясности
- Ясность в стенах?
- В намерении не разрушить
Они шагали, не снижая темпа. Молчание между словами - как выстрел без звука. Дипломатия на грани вглядывания.
София ехала рядом. Не в центре - в составе. Сидела в седле боком, как учили.
Спина прямая, руки - как в танце, ни одного лишнего движения. Лицо под вуалью - холодное. Взгляд - как штрих: от стен к башне, от башни к фигурам на валу.
Только в пальцах - сбой. Лента соскользнула. Поправила. Почти сразу.
Но не с первого раза. Кончик - как живая нить - зацепился. Не слушался.
На миг показалось - не она в центре процессии, а этот шелк.
Вдох - как будто скользнул мимо. Неровно. Почти незаметно.
Пальцы дрогнули. Чуть. Но память - зафиксировала.
Не страх. Просто знак: тело ещё есть. И оно помнит.
Лошадь под ней - не слушалась. И не должна была.
Лошадь вёл один из варягов. Пеший. Молчаливый.
Его рука - на поводе, её - на ткани платья. Она не управляла - она двигалась. И это было видно.
И смотрела уже не на лица, а на геометрию пространства. Как расходится толпа. Как смотрят с башен. Где в городе сжимаются смыслы.
Врата были уже близко. Башни росли. Люди - отступали, но не исчезали. Глазами провожали. Весом - проверяли.
Её взгляд поднялся выше арки. Купол. И крест. И звон, который ещё не ударил - но уже звенел в воздухе ожиданием.
Впервые она видела такой город. Не столицу - сжатие. Не шум - напряжение. Как будто весь Киев стянулся в узел, острый, как вопрос:
- Кто ты? И зачем пришла?
Это было не как в Константинополе.
Там - мрамор, ритм, заливной свет и пение над камнем. Здесь - дерево, тяжесть, жар, пахнущий плотью. Здесь улицы не вели - тянули. А взгляды - не встречали, а взвешивали.
Они подошли ближе.
Золотые ворота уже не стояли - нависали. Камень - прямо над лбом. Арка - как зуб хищника. Узкий зев.
- Стой! - рявкнул голос. Резко. Как удар в грудь.
Рядом с аркой - дружинник. Щетина. Шрам. Глаза - как у пса, что помнит кнут. В руке - копьё, не для боя. Для напоминания.
Он выставил его - не византийцам. Сбоку. В лицо местному.
- Кто звал? Кто велел?
Воздух дернулся. Как будто город моргнул - и больше не мигает.
На боковой телеге - купец. Толстый. Плащ перекошен, рука держит уздечку, будто оправдывается.
- Я к торгу... масло... велено...
Он не договорил. Лошадь его шарахнулась от копья. Телега накренилась. Один из бурдюков с маслом соскользнул, ударился, лопнул. Потекло. По камню. По ногам.
Молчание - будто тень с небес легла.
Никто не двинулся. Варяг сбоку - даже не повернул головы. Просто чуть подался вперёд, как стена - если бы ветер дунул сильнее.
Купец соскочил, начал собирать - ладонью, одеждой, молча. Пахло остро. Смолой и растерянностью.
София не отвернулась. И не поняла - почему.
Не кровь. Не крик. Но воздух сдвинулся. Как будто город взял вдох - и не выдохнул.
Она ничего не сказала. Но поняла: здесь ошибки не поправляют. Здесь их просто не прощают.
Город не принимал. Он отбирал.
Кто лишний - уходит. Или теряется.
Золотые ворота Киева не звали. Они решали.
Точка. Ничего больше. Даже не мысль - осадок.
София чуть повернула голову. Не к толпе. Вовнутрь. Чтобы не видеть.
Киев начинался за воротами. Настоящий. Не башни. Не стены. Город, в который не входят - в который пускают. Или нет.
Словно прошли куда-то, где теперь уже нельзя назад.
Улицы - узкие. Дома - не красивые. Не как в Константинополе. Там - колонны. Здесь - как будто всё сложено впритык, лишь бы держалось.
Запахи резали. Мука. Дым. Трава, какая-то прелая. Пот. Даже кожа. Всё - чужое. Всё - сильное.
Люди шли мимо. Кто с узлом, кто с веником, кто с ремнями. Никто не смотрел прямо. Только боком. Быстро. Как будто проверяли.
София вдруг поняла: они разные. Кто-то с севера. Кто-то с поля. Кто-то - как будто издалека. Видно по глазам. По рукам. По шагу. Но все - здесь. Все смотрят.
И никто не улыбается.
В Константинополе на неё смотрели, потому что знали, чья она. Здесь - потому что не знают. И не верят.
Как будто ждут, что она скажет что-то. Или ошибётся. Или не выдержит.
Она старалась не дышать ртом - чтобы не показывать. Но дым ел глаза. И в груди стало тяжело. Будто сердце хотело спрятаться. Или убежать.
Один старик перекрестился - на неё. Просто. Без зла. Как на икону. Или на чёрную птицу.
Женщина рядом прошептала:
- Княгиня?
Словно не ей. Словно в пустоту.
И тут - голос. Шепчущий. Колючий:
- Опять греки. Ишь вырядились
София услышала. Каждое слово. Как будто в неё кинули горсть земли.
Она не заплакала. Не отвернулась. Просто выпрямилась.
Мама бы сказала: не отвечай. Просто молчи.
Но мама - там. А здесь - никто не скажет, как.
- Я тут одна. Совсем одна. И они это видят
Она снова выпрямилась. Чуть сильнее.
Не для них. Чтобы самой не дрогнуть.
Лента на запястье - византийская, с серебряной нитью - вдруг зацепилась.
Ерунда. Но натянулась, как струна - и рванула кожу.
Маленький всплеск. Порез - тонкий, как игла. Капля - выступила сразу.
София не вскрикнула. Только глянула вниз.
Кровь - как метка.
Никто не увидел.
Но она - да.
Она сжала пальцы. Медленно. Чтобы скрыть.
И не для боли.
Для того, чтобы напомнить себе:
это не вуаль. Это кожа. Это я. Живая.
И если тресну - будет видно.
Она не знала, что будет дальше.
Но знала - нельзя останавливаться.
Шествие продолжалось.
Они двигались как воля. Впереди - Никодим с Мирославом и Игнатом. Рядом - Евстафий Каллистрат, молча, с папирусами. Чуть сзади - Лев Комнин, как скала, за ним - варяги.
Слева - Агафий Схоластик, неспешно, будто шёл не по земле, а по тексту псалма. Ближе к тылу - Севастиан Фока, взгляд - по лавкам, шаг - по сделкам.
Позади Софии ехала кузина Клио Лакапина. Обычно говорливая, с мягкой усмешкой. Сегодня - пугающе тихая. Даже лошадь шла без звука, будто повторяя её настрой.
София была в центре. Как камень в своде. Не держит - но если выпадет, треснет всё.
Это было не шествие. Это было утверждение: Империя здесь. Не глазами. Весом.
Но вес - не в золоте. В земле. В том, как она меняется под тем, кто идёт.
Чем ближе к Детинцу - тем тише становился город. Меньше цвета, меньше звуков. Камень глушил. Дома сжимались. Воздух - не жаркий, но густой.
Под стенами не было травы. Только пыль, вмятины, чёрные следы. Будто каждый, кто входил сюда, что-то терял.
Игнат шёл впереди. Не оборачивался. Не звал - просто шёл. Точно. Как тот, кто не ищет дорогу, а идёт по ней пятый год подряд.
Лев Комнин глядел на стены, как на крепь корабля.
- Толстые, - бросил он. - Не византийский камень. Но держатся
Игнат повернул голову, почти не замедляя шаг.
- У нас строят не для красоты. Для того, что выдержит
- А память? - уточнил Комнин.
- Только если осталась, когда все ушли
Детинец был уже близко. Не башни - зубы. Не ворота - узел.
Центр Киева не встречал - сторожил.
На подступах - щиты, как стены. Не выставлены. Вросли. Воины - без лозунгов.
Просто стояли. Но стояли - так, что становилось ясно: ещё шаг без имени - и тебя нет.
Проход - один. Узкий. Справа - камень. Слева - глаза. Молчаливые. Считающие.
Здесь не искали знаки. Здесь искали несоответствие. Лишнюю шпору. Чужой запах. Всё, что не должно было пройти.
Ворота - глухие. Ни золота, ни ткани. Только знак князя - трезубец, вырезанный грубо, но так, что его не спутаешь.
Воздух - будто задержал дыхание.
И тут - шаги. Не громкие, но точные. Как отголосок изнутри стены.
К Игнату подошёл один из бояр. Резкий, будто сбой в ритме. Будто его догнала судьба, а не он её.
- Прибыли, - выдохнул, сдерживая дрожь.
- Кто?
- Лебединские. С черниговскими старшими
- Их кто встречает?
- Добрыня Всеволодович. Уже внутри
Игнат нахмурился. Не глубоко. Но лицо стало каменным. Кивок - короткий. Не согласие. Печать.
Мирослав не остановился. Только бросил через плечо:
- Дальше не я. Здесь - княжеская земля. Теперь - вы
Никодим не ответил. Его взгляд был на стене - не как у строителя, а как у того, кто ищет слабое звено. Брёвна. Скрепы. Угол. Вес.
Эта стена ещё держится. Но она дышит. Её можно согнуть.
Он глянул на Софию.
Спина - лезвие. Плечи не дрожат. Но пальцы - белые. Как будто в них было всё, что не показывают. Она держалась. Уже не за ткань. За то, чтобы остаться ею.
- Мы готовы, - сказал Никодим. Сначала себе. Потом чуть громче, чтобы зазвенело:
- А вот он - посмотрим
Игнат, услышав, чуть скривил губы. Не насмешка - знал вкус слов.
Мирослав этого не заметил. Никодим - тем более.
Они ещё не знали, что князь - не по возрасту, не по летописям - по реакции -
войдёт иначе, чем ждали.
Мирослав кивнул.
- Он молод, - сказал. - Но упрям. А упрямый - трескается дольше. Послушный рушится первым
Никодим ничего не ответил. Только взгляд - вперед. Где начинался узел.
Впереди - ворота.
Слишком узкие, чтобы пройти мимо. Слишком важные, чтобы пройти легко.
Они не вошли. Их втянуло.
Детинец не распахнулся. Он втянул. Как печь, которая берёт воздух, но не делится. Это не было входом. Это была точка, где ты уже не уйдёшь тем, кем вошёл.
Сначала - шум. Но не рыночный. Сложный. Многослойный.
Лязг мечей на учениях, команды десятников, окрик стражи, звон металла у кузницы. Воздух - тяжёлый: уголь, навоз, варёная смола, пот, дублёная кожа.
Глаза не успевали за пространством. Всё было сразу.
Каменные постройки вдоль главной линии. Башни. Стойла. Арсеналы. Теремы - не один, не два. Как этажи власти.
Княжеский Терем - в глубине, на пригорке, будто смотрит сверху. Паломники у церкви. Кресты. Братчина у стен.
Детинец не показывал себя - он жил. И всё, что звучало вокруг, не было шумом. Было дыханием.
София услышала. Не специально - просто всё слышалось.
Шёпот. Шаги. Скрип кожи. Даже, казалось, чужое дыхание.
- Кто это?
- Глянь, с вуалью.
- Гречанка?
- Опять с Востока. Привезли. Зачем?
Она не оборачивалась.
Голоса были не враждебны - но и не дружелюбны. Не вопросы - оценки.
Воины стояли у каждой границы, не в цепи - в замысле.
Это не было представление. Это была структура. Сжатая, натянутая, как лук перед выстрелом.
Отроки носились не хаотично - как кровь в венах: каждая пробежка - к нужной точке. Женщины не кричали. Только смотрели. Старцы - молчали, как иконы.
София замерла. Не от страха - от масштабности.
Княжеский терем, куда вёл путь, был деревянным, да. Но он не был слабым. Он стоял, как доказательство: Русь - не двор. Русь - решение.
Когда делегация миновала деревянные строения и вышла на открытое пространство, перед ними распахнулась площадь.
Центр Детинца.
На востоке - силуэт, знакомый всем византийцам.
Собор София Киевская.
Не как в Константинополе - но узнаваемо. Купола - ниже. Пропорции - строже. Но в камне звучало то же: «здесь - собор».
София Лакапина замерла. Почти на шаг. Она знала: это не просто здание. Это жест. Сигнал. Ответ на византийский вызов.
Из-за спины Никодима донёсся голос:
- София, - произнёс по-гречески Агафий Схоластик. Голос - высокий, еле вибрирующий, как звон малого колокола. - Они дали ей то же имя. И неслучайно
Он говорил не о ней - об соборе. Но адресовано это было и ей.
- Византия - мать. Но у матерей бывают дочери, которые растут отдельно. Даже когда молятся тем же именем
Добрыня Переяславский, шагавший сбоку, усмехнулся. Тонко. Как нож по ремню.
- И всё же крест один, - ответил он по-славянски. - А под ним - разные руки
Агафий не ответил. Слов Добрыни он, скорее всего, не понял - но тон уловил. Как ветер - не язык, но направление. Взгляд его задержался на соборе. Дольше, чем позволяла вежливость. Как будто рассматривал не храм - позицию.
Миновали казённые избы. Промерзшие. Амбар с распахнутыми створками. Часовню, вросшую в дерево. Всё - не для красоты. Для дела.
Дальше - ворота.
Не городские. Внутренние. Охраняемые. Вход - только по имени. Мирослав назвал их. Игнат кивнул.
Прошли.
И уже не шли просто улицей. Вошли в княжеский двор.
Пространство - плотное. По периметру - стены. По краям - бояре.
Не встречающие. Присутствующие.
Форма власти, пришедшая раньше слов.
Вокруг - не стена. Кольцо. Дружина. Черниговская. Южная. Порядок - не по титулу, по приближению.
Каждый не шевелился - но был готов.
Не из страха. Из привычки.
Они не просили. Они стояли. Как крепость входит в город - чтобы быть замеченной.
Лев Комнин замедлил шаг.
У прохода в терем - трое. Не толпа. Не почёт. Форма. Передача веса.
Первый - впереди. Широкий. Стоял не телом - тяжестью. Взгляд - как якорь, не пущенный обратно. Стоял так, будто землю под ним нельзя сдвинуть, только обойти.
Лев узнал. Сразу. Без сомнений.
- Владислав Лебединский, - выдохнул. Не громко. Как боль, что возвращается - не криком, а глубиной.
Он не смотрел на двух других. Они были. Но всё пространство - вокруг одного.
В 1043-м Русь пошла на Константинополь.
Лев - на стене. Владислав - в ладье.
Говорили, флот дошёл до Босфора. Дальше - не пустили.
Тогда сгорели сотни.
Море не запомнило. Они - запомнили.
Теперь оба - на земле.
Лев не шевелился. Только рука чуть ближе к поясу. Не к мечу - к памяти.
Владислав тоже заметил и не отводил глаз.
- Пришли, значит, - сказал он. Хрипло. Без угрозы. Как вопрос, который уже решили. - Не по воде. Через ворота
Шагнул.
Один.
Не для атаки - для отметки: я здесь.
Воздух сдвинулся.
Никодим чуть наклонил голову. Не вмешался.
Но рядом - рука.
Иван Корнилович. Старший. Не громкий. Просто рядом.
Положил руку на плечо Владиславу. Без усилия. Как крепь.
- Потом, Влад, - сказал.
Тот выдохнул. Не ушёл. Просто остался.
Комнин смотрел. Глубже. Дальше.
- Говорили, утонул, - тихо. - А он всплыл
Влад услышал. Ничего не сказал. Но взгляд задержал. Как закладку в старом счёте.
Тишина легла между ними. Не угроза. Память.
Никто не шелохнулся.
И этого хватило.
Дальше - был Киев.
Но уже после них.