Глава 8. Вес
Совет закончился к полудню.
Но палата - не остывала.
Не тишиной - давлением.
Голоса ушли. Но пол не отпустил.
Как камень, где стояла кровь. Даже если стёрли - трещина осталась. Даже если молчат - молчит не зал, молчит шрам.
Княжеские Бояре выходили молча.
Не потому что нечего - потому что всё.
Слова остались - не в зале. В них.
Илларион не спешил.
Не от усталости. От глухоты.
Он нес не рясу - плиту с пепелища. И каждый шаг под ним дрожал, будто камень боялся снова треснуть.
Не согнулся. Но шёл - как будто взгляд держал груз.
Не в пол. В то, что не отмылось.
- Юный. Но не слепой. Не рвётся - идёт. В его слове - не свет, но вес. Он не молится перед действием - он действует. Страшно не то, что он берёт. Страшно - если уронит, - думал он, пальцами нащупывая кольцо.
Он чувствовал уважение - и укол тревоги.
Церковь не вела - шла вровень. А рядом - значит, под ударом. Лидер получает копьё в спину. Но тот, кто рядом - его делит.
Рядом с ним, чуть в стороне, Добрыня Огнищанин. Не священник - гвоздь. Но гвоздь, что держит косяк.
Он не комментировал. Он уже начал считать. Не людей - опоры. Кто встанет. Кто выдержит. Кто - треснет первым.
Он помнил, как трески звучат в стенах. Не от грома - от усталости конструкции.
- Изяслав был слово. Святослав - выдох. А этот... - мелькнуло у него. - Глина. Уже схватилась. Если не тронем - станет стена. Если сдвинем - рассыплется. Хоронить будем молча. Без крика. Потому что не останется кому
Он не верил в силу. Он верил в плотность. В то, что стоит - потому что некому упасть.
Он не следовал. Он проверял.
Если князь удержит - он будет с ним.
Если нет...
Добрыня не говорил этого даже себе.
Игнат шагал уверенней, но лицо было сжато, как кулак, который не ударил - но помнит, как это.
- Пока держит. Голос - без визга. Значит, пойдёт в строю. Но видел я таких. Падают не в бою - после. Когда остаются с тишиной, - думал он, склонив голову.
Он спорил не против. Спорил - потому что боялся, что князь не выдержит.
А теперь - боялся, что выдержит.
И всё будет по-настоящему.
Когда шум зала остался за спиной, его догнали слова - свои, не чужие.
- Оружие - крестьянам? - спросил он тогда. Громко. И получил не окрик - приговор.
- Тогда ты, Игнат, первым сдашь меч. Без них ты - пустота в доспехах. А Русь - не поле. Пепел
Он стоял. Не дрогнул. Только спросил:
- А если они забудут нас?
И услышал:
- Тогда не ты их боишься. Они - забыли тебя
Он не показал, что запомнил. Но запомнил.
Хотел ударить словом.
Вышел - мальчишка с камнем против изваяния.
Не трещина - звон. И теперь он во мне. Не снаружи.
Игнат шёл.
И ни один шаг больше не был его.
Слово отрезало больше, чем меч.
Станислав, шедший чуть впереди, бросил короткий взгляд назад. Не остановился. Но всё понял. Увидел сжатую челюсть, чуть замедленный шаг. Не вмешался. Только отметил:
- Один ушёл в зал с весом. Вышел - легче. Но не стал пустым. Значит, ещё пригодится
Олег шёл один, как всегда. За ним не было голосов, только сухой шелест - мысленный счёт.
- Купец не хлопает. Он считает. Если защита будет - будет вклад. Если нет - уйдут. Без шума. Без обид. Мне не нужен князь-певец. Мне нужен князь-перевозчик. Чтобы поток шёл. Чтобы не тонул
А этот князь... звучит крепко. Чётко.
Как корабль на мели: стоит - но стоит ли прочно?
Он ставит как взрослый. Но ещё не знает, сколько ветра нужно, чтобы треснули канаты.
Стоит хорошо - пока не рванул шторм.
Олег в уме уже кроил: где можно прижать, где подкинуть вес, а где бросить груз.
Он был не за князя. И не против.
Он был за тех, кто идёт, а не сидит на берегу.
Но даже крепкий корабль - может стать ловушкой, если вдруг затонет.
Рядом с ним шёл Главный Казначей Радомир. Молчал. Не из гордости. Из усталой привычки не говорить, пока не взвесил всё. Он знал: мысль дороже слова.
А сейчас - мысли весили больше обычного.
У него в голове уже склонились весы. Церковь - с одной стороны. Бояре - с другой.
Князь был не над ними - между.
Не фигура. Давление.
Сдвинется - перекос. Выдержит - возможно, устоит вся конструкция. Но если нет - рухнут не только бояре.
- Половина - уже в мешке. Остальное - как дым. Если выйдет - прибавим. Если сорвётся - будем латать. Я всегда первым считаю, что потеряем. А всё, что останется - это и будет прибылью
Он шёл ровно. Без осечки.
Но внутри - уже начинался сдвиг.
Не страх. Не сомнение.
Просто в его весах появилось то, чего не было даже при Ярославе: ощущение, что центр тяжести больше, чем сама система.
За углом он остановился. Не ослаб - осознал.
Опёрся на стену. Не потому что не выдержал - потому что понял, что всё это держит не он.
Пальцы дрогнули, будто держали не узду - раскалённый металл.
Тело запомнило тяжесть. Этот князь - не выступает. Весит.
- Я думал, я готов, - прошептал он. - А я - зритель. А он - центр
Он выпрямился. Медленно.
Вернул пальцы в карман. Сжал. Как держат узду, когда кони рвутся.
Потом пошёл. Не торопясь. В казначейство. К себе.
Сел за стол.
Свитки ждали. Пахли пылью и медью.
Он раскрыл один. Потом другой.
Пытался вглядеться - не в строки, в суть.
Но глаза скользили.
Руки двигались. Но не он. Только инерция.
Работал. Не чтобы разобраться - чтобы не рассыпаться.
И внутри осталась та точка.
Один сбой. Один надлом в весе.
А в дверях палаты - другая тишина. Не от напряжения. От ожидания.
Игорь Ростиславич не ушёл.
Он остался.
Как будто кто-то должен был сказать последнюю фразу. Но не сказал.
Он знал: Новгород не слушает просьбы. Он слышит силу. Но иногда - и в силе пустота.
Или... Но иногда - и сила идёт с эхом, не с корнем.
- Стоял. Не кланялся. Хорошо, - подумал он. - Но я видел таких. Стоят - пока ветер не сменится
А если сменится?
...Они зовут бурю
Он развернулся. Не в гнев. В ожидание.
Теперь и вече ждало.
Но и он - тоже.
Не шаг князя. Момент.
Когда станет ясно: кто за ним.
Или - кто рядом.
А если рядом никого?
Он не спросил. И не сказал.
Просто ушёл.
Не в тень.
В роль.
Александр вышел из палаты не как победитель - как тот, кто взял на себя вес.
Внутри всё ещё звенели голоса, споры, отзвуки решений. Он чувствовал себя частью конструкции. Не словами. Ответственностью.
У выхода его уже ждали. Станислав стоял прямо, в окружении гридней. Рядом - Мстислав и Мирномир. Увидев князя, оба молча поклонились.
Станислав не поклонился. Он просто смотрел. Как тот, кто видел: юноша стал держать не себя - Русь.
- Первый бой в зале пройден. Остался вкус?
Александр покачал головой.
- Горечь. Глина под сапогами. Но видно, кто идёт, а кто вязнет
Он всмотрелся в пустоту зала:
- Каждый кладёт своё слово, будто строит основание. Но никто не спросил, что за дом мы поднимаем
Пустота повисла. Как если бы забыли: стены - не всегда защита.
Станислав усмехнулся. Сдержанно, но с уважением:
- На Руси кладут не в храм. В щель. Чтобы стрелять. Первый кирпич - не основа. Прицел. И вы, княже, не отвели взгляд. Не знаю, в чём стоите - в вере или в упрямстве. Но стоите
Александр смотрел на него, не отвечая. Только кивнул - будто принял это не как похвалу, а как вес, который теперь надо нести дальше.
- В библиотеку не пойду. И обед подождёт. Мне нужно знать: сколько у нас осталось средств. Доходы. Расходы. Что могу использовать, а что пока только иллюзия
Станислав кивнул, не раздумывая:
- Верно. Это то, о чём почти никто не спрашивает первым. Позвольте - я вас проведу
- Веди, - коротко бросил Александр.
Они двинулись по коридору. Ровно, как по узкому мосту: ни вправо, ни влево.
- На собрании не было Мирослава. Ни главы разведки. Ни... Лебединского. Почему? - голос Александра звучал не упрёком - проверкой. Он не смотрел на Станислава, говорил вперёд, в движение.
Станислав замедлил шаг, будто этот вопрос весил больше, чем ожидал. Потом снова выровнялся.
- Мирослав возвращается из Константинополя. Должен быть здесь к вашей коронации. Что касается разведки - её глава... не обычный человек. Его знал только ваш отец. Настоящее имя - никто. Даже я
Александр кивнул, но глаза сузились.
- Призрак?
- Не совсем. Но если он жив - он сам вас найдёт. Когда сочтёт нужным
- Найдёт... когда я буду достоин? - князь усмехнулся. Коротко. Без радости.
- Он не ищет достоинства
- Тогда что?
- Он просто появляется. Или нет
Станислав не улыбался. Но в его взгляде что-то дрогнуло - будто знал больше, чем мог сказать.
- Иногда - слишком поздно
Александр молчал. Он не верил в сказки. Но знал: тот, кто умеет исчезать, умеет и выжидать.
- А Лебединский? - спросил он.
Станислав чуть наклонил голову:
- Ярослав Лебединский... был правой рукой Святослава. Один из самых сильных воевод Чернигова. Он не ждёт приглашений. Едва завершили формирование думы - уехал. Не дожидаясь, пока вы оправитесь. Уехал не из обиды - в Чернигов. Там - его основа
Он помолчал. Не из заминки - чтобы не сгладить.
- Думаю, после известия о вас он уже собирается в путь. Не из верности. Из интереса. Он не любит пустых собраний - но умеет приходить, когда дом уже стоит
Александр всмотрелся в проход вперёд - как в зеркало.
- Пусть идёт, если решился. Но звать я не стану. Мне не нужны те, кто ждёт, пока всё поднимут другие
Он говорил не громко. Но каждое слово - как отсечка.
- Я не собираю силы. Я строю. А кто опаздывает к началу - пусть не требует места у центра
На миг в груди - провал. Не страх. Пустота в связке, как треснувшее звено в механизме. Как будто шагнул вперёд - а земля под этим шагом ещё не создана. Только решена.
Боль вспыхнула коротко. Где-то внутри, там, где ещё заживает.
Александр едва замедлился - и сразу взял шаг обратно в ровный ритм. Не вслух. Внутри.
Станислав заметил. Но не сказал. Лишь чуть сильнее выровнял плечи рядом.
Князь шёл - значит, всё держится.
Они вышли из Княжеского терема, пересекли двор.
Под сапогами влага. Мох липнул, словно память. Камень пах гнилью. Как будто сама Русь выдохнула после тяжёлого дня.
Гридни расправляла плечи при их подходе.
Князь шёл - и воздух вокруг уплотнялся. Всё, что утром было спором, теперь складывалось в дорогу.
Перед ними поднимались деревянные стены казначейства. Низкие, тяжёлые. Скованные каменным цоколем, как грудь в боевом кольчуге.
Резьба не для красоты. Для тяжести. Для земли.
Здесь хранили не золото. Вес будущего.
И потерять её было бы тяжелее, чем проиграть битву.
Дружинники выпрямились. Как по сигналу.
- Приветствуем, княже! Глава Станислав! - Голоса - ровные, как строки в свитке. Без пышности. Без заминки.
Александр чуть замедлил шаг. Не из гордости - чтобы дать месту откликнуться.
Станислав тоже остановился на миг. Не проверяя строй - чувствуя, как стена становится стеной не от камня, а от людей.
Из-за угла донёсся крик мальчишки - звонкий, как удар по медному тазу. Где-то посыпались монеты - короткий пересчёт утреннего сбытка.
Город жил.
Дышал.
И знал - власть идёт.
Александр шагнул вперёд.
Что-то под ногой - хрустнуло.
Не звук - память. Не камень - след.
Кто-то до него уже пытался нести вес. Не дошёл.
Теперь - он.
Он не замедлил.
Но пятка - запомнила.
Они вошли.
Пахло пергаментом, смолой и горячим металлом.
Как будто удары по слиткам ещё не остыли в воздухе.
Как будто деньги - только что вырвались из огня.
В центре зала, за тяжёлым столом, сидел Радомир Серебряный.
Он уже успел вернуться после совета - думал, день закончен. Когда дверь открылась и вошёл князь, он поднял взгляд - и впервые за долгое время удивился.
Но не показал.
Он встал. Не из уважения. Как шахматист перед доской: не фигуры - ходы.
- Княже. Станислав, - голос глухой, но точный. - Я не ожидал визита так скоро
- Я не жду, когда казна сама заговорит, - сказал Александр, ступая ближе. - Мне нужно видеть всё: сколько осталось, где спрятано, что добыто, что потрачено
Радомир кивнул. Один раз - как будто нажал на весы. Не удивился вопросу. Только тому, что он прозвучал сразу.
- Прошу, - он указал на массивный стол, усыпанный свитками.
Писцы замерли. Как корни в земле перед бурей.
Перья дрожали, будто тянулись к небу.
Свитки лежали открытыми.
День был завершён.
Но перо требовало нового слова.
- Казна - сто двадцать пять тысяч гривен. Но на руках - лишь сорок. Остальное - в добрах: зерно в ямах, меха в кладовых, металл в кузнях, обозы в пути, оружие на складах
Он говорил не как слуга - как тот, кто сам перепробовал все сундуки и закрома.
- Пятьдесят тысяч - в натуре. Тридцать пять - в ратном запасе. Чистых денег - ровно сорок. Без заминок. Без прикрас
Александр слушал. Без слов.
Глаза ловили цифры - как щёлк замка.
Стоял.
Усталость не вытекала - сдавливалась под кожей.
Станислав, стоявший рядом, хрипло спросил:
- Из тех сорока - сколько уже ушло?
Радомир молча откинул один свиток, разложил второй:
- Дружина - две тысячи двести девяносто одна
- Дипломатия - шестьсот двадцать пять
- Дороги - тысяча сорок два
- Резерв - четыреста семнадцать
- Духовенство - четыреста двадцать
- Коронация - тысяча
Пальцем провёл по краю:
- Остаток - тридцать три тысячи с лишком
Александр чуть отступил, опёрся на стол. Почувствовал холод. И в этом холоде - короткий, чёткий удар.
- Доход за год?
Радомир раскрыл третий свиток:
- Прошлый год - от тридцати пяти до сорока тысяч
- Этот - слабее. Ожидаем тридцать
- Налоги дадут пятнадцать-двадцать
- Пошлины - десять-пятнадцать
- Дань - пять, семь с половиной
Он говорил без украшений. Как ветер шуршит по пустым мешкам.
- А расходы?
Радомир открыл ещё один свиток. Не торопясь. Но без промедлений - как палач проверяет лезвие.
- Годовые:
Дружина - одиннадцать тысяч.
Дипломатия - три.
Дороги - пять.
Резерв - два.
Церковь - два.
Коронация - одна.
Он поднял взгляд:
- Плюс новые расходы.
Школы - до трёх сотен на запуск.
Содержание - шестьдесят в год.
Укрепления - четыре тысячи сто двадцать пять.
Ваша доля - половина.
Александр стоял. Скрипело не в ушах - в шее.
Мысли не текли. Они ломались, как стрелы о щит.
Цифры били - не складывались. Вонзались.
- Чистый итог?
Радомир кратко:
- Чистая прибыль - от четырёх до девяти тысяч. Если ветер будет попутный. Если не сорвёт
Александр провёл рукой по свитку. Не с сомнением. С решимостью. Как будто проверял - не сотрётся ли цифра под пальцем.
Видел, как рушится уверенность. Как у Ярослава.
Тогда думали: хватит.
Хватило - на похороны.
- Этого хватит, чтобы начинать. Но не хватит, чтобы пережить провал
Радомир кивнул. Без одобрения. Без тревоги. Просто - как счётчик, который умеет ждать сбоя.
- Тогда, княже, вам придётся не просить больше - а выжимать лучше
Александр стоял. И видел: перед ним - не казна, а кости прошлого.
Ошибки - не от слабости, от усталости.
Дыры - не от глупости, от времени.
Даже великий отец не сумел заткнуть всё.
Он не осуждал. Он считывал.
Не управлял - догонял.
В груди - провал. Как трещина под снегом, ещё скрытая, но уже слышная в костях.
Хотел ответить словом уверенности. Вышло другое:
- Ошибка уже была. Второй я не позволю
Он поднял взгляд. Тяжёлый. Как удар по замершему своду.
- Мы не просим. Мы выжимаем
Не из строк.
Из крови.
И счёт будет не чернилами - живыми.
Радомир не сразу ответил.
Лицо не дрогнуло. Только в пальцах - будто соскользнула незримая жилка.
Он служил Ярославу двадцать лет. Видел князей, что громили столы, били гусей, рвали указы на пиру.
Но когда человек говорит так - без злобы, но с могилой в голосе - тогда замолкают даже те, кто умеет врать числами.
Перо выскользнуло.
Скользнуло по столу.
Застыло на самом краю.
Второй писец подсознательно перехватил ремень на поясе, будто бы готовясь к бою.
Даже пергаменты на столе будто вскинулись - сжались, вжавшись друг в друга, как испуганные вьючные кони.
Не от страха.
От понимания:
если этот князь ошибётся - похоронят не его.
Но он всё равно берёт.
Радомир кивнул.
Ладонь соскользнула со свитка.
Будто хотел закрыть глаза.
Но только провёл пальцем - и оставил открытым.
Понял: теперь не служба. Теперь - клятва.
Александр не смотрел на них.
Он знал: тишина - тоже ответ.
Он опустил взгляд на свитки.
Не для счёта.
Чтобы не смотреть внутрь себя.
Потому что внутри уже гудело.
Не боль. Не паника.
Гудение стали, когда её сжимают сильнее, чем она привыкла.
Цифры не предупреждают.
Они судят.
Первая ошибка была.
Суд начался.
Приговор - впереди.
Александр задумался, устремив взгляд на свиток.
Чистая прибыль - 4,5 тысячи. Может - девять.
Для них - просто цифры.
Для него - почти три миллиона.
Мало, чтобы повернуть реку.
Хватит, чтобы не утонуть.
Но не чтобы вести.
Взгляд скользнул по пергаменту, затем поднялся на Радомира. Тот стоял у стола, ровно, как стоял бы перед отцом Александра.
Без лести. Без страха. Просто - как человек, который привык держать цифру и князя одновременно.
- Эти деньги, княже, - заговорил он первым, - лежат не под рукой, а под обетом. Кто хочет взять больше - сперва должен склонить думу. Казна - не кошель, а основа
Александр чуть кивнул. Не согласием - согласием на то, что теперь всё будет иначе.
Он подошёл ближе, положил ладони на стол, заваленный свитками, будто хотел удержать саму казну, чтобы не развалилась меж пальцев.
- Радомир. Хочу видеть счёт каждый месяц. Не сводный. Живой. Где всё: кто внёс, кто взял, кто скрыт. Без прикрас
- Будет, - коротко отозвался казначей. Не спорил - уже взвешивал, как строить новое.
Александр развёртывал свитки один за другим. Пергамент трещал, как промёрзлая кора. Цифры слипались, но глаз ловил главное - пустоты. Повторы. Плесень на бумаге.
- Есть единый список? Один. Не россыпь. Где записано: пошлины, дань, сборы, долги?
Радомир нахмурился. Не от спора - от горечи.
- Нынче нет. Волости шлют каждый по-своему. Кто на бересте, кто на обрывке. Кто датой отметит, кто - молитвой
Он перевёл дыхание, тяжело, как после долгой дороги.
- Я пытался собрать - да только это не ткань. Это клочья. Где один писал от скуки. Другой - от страха
Александр кивнул. Он уже знал. Он спрашивал - не для ответа.
- Тогда будет. Выдели лучших. Пусть начнут писать по новой. Пошлины. Налоги. Города. Всё
Один из писцов - седой, с лицом, потрескавшимся, как старая береста - дрогнул. Перо выпало из пальцев. Тихо.
- Простите, княже...
Голос - срезанный ножом по сухожилию.
- Я... двадцать лет вел свитки Чернигова. По старой форме. По чести. По указу вашего отца. Там был порядок...
Он осёкся.
Александр смотрел. Не давя - просто стоял. Как камень, на который натолкнулись.
- Если перепишем... - едва слышно прошептал писец. - Тогда всё, что мы берегли...
Он не договорил.
- ...будто не было, - тихо сказал князь.
- Будто и мы не были, - выдохнул тот.
Стоял. Как обгорелая балка.
Радомир подошёл. Положил руку ему на плечо.
- Иди
Писец пошёл. Тяжело. Как уходит обвал, когда кончился звук.
А в зале - треснуло. Не перо. Не свиток.
Что-то глубже.
Радомир помолчал. Считал - не числа, шаги. Потом сказал:
- Времени уйдёт много. И стража нужна будет. Ломать проще, чем хранить
- Станислав, - Александр повернулся, - выдели дружинников для охраны писцов. Чтобы никто не лез и не поджигал. Всё будет под княжеским знаком
- Уже думаю, кого поставить, - кивнул Станислав.
Радомир тихо выдохнул. Не от усталости - от перехода. Он понял: князь пришёл не на проверку. Он пришёл на смену порядка.
- Тогда начнём сегодня, - сказал он. - Я выдвину старших писцов, кого ещё при вашем отце обучали точности. И соберу список сборщиков по всем землям
- Именно. Хочу личную аудиенцию. Пусть приходят. Со своими свитками. Со своими словами. И со своими делами. Посмотрим, кто держит дело, а кто держится за кресло
- Это разумно, - признал Радомир. - Эти люди в большинстве своём надёжны. Но проверка не повредит
- Верность не в словах. В учёте, - бросил Александр. - Если они честны - останутся. Если нет - уйдут. Быстро
Станислав хмыкнул. Глухо. Как камень о камень:
- Князю не казна надобна. Чтобы счёт был - как сталь. Без кривды. Без плесени
Александр не ответил сразу. Только повернулся к Радомиру, глаза - как ножи на обнажённой шее:
- Когда будет собрано - сам принесёшь. Без гонцов. Без подмены. Глазами своими проверишь
Он стоял - крепко, как гвоздь в своде.
- Я не прошу. Я сам кладу меру. И спрошу сам
Радомир склонился в поклоне. Коротко. Без зла и без угодливости.
И взгляд его уже не был взглядом служки.
Это был взгляд того, кто понял:
перед ним - не князь счёта.
Перед ним - князь суда.
Александр на мгновение замолчал. Шорох свитков под пальцами звучал как напоминание: порядок - это не строчки, это действия.
Не проверял - сканировал. Глаз выхватывал структуру. Или её отсутствие.
Казна при его отце Ярославе не позволяла ошибок. Там не писали дважды.
Там вычёркивали - и выбывали. Радомир служил тогда - и прошёл сквозь фильтр времени.
Он поднял голову.
- Радомир. Пошлины. Весь счёт - за два месяца. Кто платил, сколько, где. Купцы, караваны - всё. Не для красы - для разбору
Казначей кивнул коротко, перо уже скользило по дощечке.
Александр повернулся к Станиславу:
- Дороги. Проверь. Своими. Не мечом - глазами. Где берут сверх меры - знать мне
Кто берёт - ответит. Быстро. Больно
Станислав усмехнулся. Горько:
- Сделаем. Пару гнид вспороть - остальные вспомнят: закон не на пергаменте. Он в крови
Александр всмотрелся вперёд, словно в камень:
- Порядок - не в строках. Порядок - в том, чтобы лишнего не брал. И молча не кривил
Александр развернул свиток.
Пустой. Только печать и место для суда.
Перо легло в руку.
Он написал:
«Реестр. Княжеский. Торговые пошлины. Ответ держит - Радомир.»
Подпись. Крепкая, как удар.
Он поднял взгляд. В нём - не приказ. В нём - приговор.
- С этого дня - если писец согнёт истину - его кара. Если сборщик скроет - его суд
А если вы ошибётесь - падёт на меня.
Но ошибётесь - один раз.
Тишина сгустилась.
Все поняли: этот лист - не пергамент.
Это - саван для тех, кто дрогнет.
Александр посмотрел на Радомира. Ровно.
- Вы служили моему отцу. Служите и мне. Я не ищу преданности - я её вижу. Своих не бросаю. Но и не покрываю. Кто держит - тот идёт дальше
Радомир чуть склонил голову. Не формально. С внутренним решением. Он понял: этот князь будет другим. И по-своему - правильным.
Станислав двинулся к выходу первым. Александр чуть задержался, взглянул ещё раз на стол, на бумаги, на будущую систему.
- Начинайте сегодня, - бросил он, уже спиной. - Не жду - проверю
Радомир молча кивнул.
Внутри поднялось чувство, что приходит редко - когда видишь: строй, что давно стлался, снова собирается в тело. Он не думал, что юный князь сможет взрастить державное стояние. Но теперь - видел.
Радомир молчал. И стоял дольше, чем надо.
Как будто что-то взвешивал. Или уже решил.
За дверью - шаги. Потом пустота. Не тишина - затаённый отсчёт. Первый удар. Первая плата.
Он остался. Потому что знал: держать - или сломаться.
Писец, тот, что выронил перо, был с ним с молодости. Видел, как рушили стены, как писали налоги на золоте, когда не было чернил.
Он знал: тот не вернётся.
Знал: князь был прав.
И оттого горечь стала тяжелей.
Он сел. Не на место - на край стола.
Плечи осели. Старое время легло, как мокрый войлок.
Рука потянулась к свитку. К тому самому.
Коснуться. Не открыть.
Пальцы прошли по треснувшей печати.
Свиток хрустнул под кожей - тихо.
Он замер.
И только после - убрал его. Медленно. Не в полку - в прах.
И больше ничего.