Мир железа и крови

Пока внизу шло утреннее собрание, собранное Станиславом, в княжеские покои вошли двое - Мирослав и Святомир. Не как слуги. Не как утренний обход. Как травник и знахарь, что должны были проверить не здоровье. Присутствие.

Александр сидел на кровати. Не откинувшись. Не собравшись. Просто - сидел. Как если бы тело само выбрало этот угол, эту позу, эту неподвижность.

Плед - на коленях. Рубаха расстёгнута. Грудь не дрожит. Глаза - открыты. Но не для них.

Главный Знахарь Мирослав подошёл первым. Молчал. Действовал. Пальцы - точные, как у резчика.

Осторожно разрезал наружный бинт. Затем - внутренний. Снял слои, словно шелуху, под которой - не мясо, а что-то, что не должно было выжить.

- Кровь в пределах, - проговорил он. - Нагноения нет. Швы не расходятся

Он коснулся шрама. Тот был сухим. Почти гладким. Слишком рано.

- Здесь должно было быть хуже, - произнёс он. И вдруг осёкся. Как будто что-то внутри подсказало - не говори дальше.

Старший Травник Святомир поставил сосуд. Раскрыл крышку. Запах вырвался, как свидетель: смола, жир, крапива, что варилась у стены три ночи.

- Первый состав выжигал. Второй - втягивал. Этот - закрывает. Если кожа примет, - заживёт. Если нет - расползётся. Тут уж, как решит тело

Он посмотрел на бедро. Кожа - натянута, как пергамент. Ни отёка, ни жара. Ни ответа.

- Он не выздоравливает, - сказал Мирослав. - Он... возвращается. Но я не уверен - сам ли

Святомир не поднял головы.

- Плоть знает. Иногда раньше, чем мы

Мирослав перевязал. Молчал. Потом посмотрел Александру в лицо. Долго.

- Вы сидите ровно. Но не как воин. Как что-то, что ждёт, пока его снова вызовут. Пульс - не слабый. Но чужой. Как будто внутри - другой ритм. Не телесный. Судебный

- Он не отдыхает, - отозвался Святомир. - Он доживает. Не как выживший. Как оставшийся

Александр поднял взгляд. Медленно.

- Может, я не тот, кто вернулся. А тот, кого не отпустили

Тишина осталась. Не как пауза. Как чёт - после молитвы, в которой нет ответа.

Святомир поставил сосуд на край стола.

- Мы будем приходить, - сказал он. Ровно, с усталостью. - Пока вы не начнёте беречь себя

Александр не отводил взгляда. Не прятал, не давил - просто держал. И когда заговорил снова, в голосе не было горечи. Только ясно понятое:

- Я не остался, чтобы жить. Я остался, чтобы довести

Мирослав коротко втянул воздух. Святомир ничего не сказал. Только взглядом задержался - не на лице, не на ранах. Как будто пытался запомнить: как выглядит человек, который идёт не к жизни, а в неё - как в бой.

Они ушли.

Не в тишину. В воздух, где имя осталось лежать. А тело пошло - без него.

Швы остались. Мази. Повязки.

Но тело ушло. Не в покои. Не по делам. По следу, который пока знало только оно.

Помнило битвы, в которых он не был.

Решения, за которые кто-то умер.

Он стоял в теле князя. Но не был им.

Он был - тем, кто вернулся вместо.

И пока дыхание шло - он знал:

это не его жизнь.

Это долг, облечённый в плоть.

И когда тело перестанет нуждаться в нём - он исчезнет.

Без имени. Без знака.

Без права быть собой.

Он остался один.

Тишина не звала - утверждала. Это была не пустота, а ясность.

Он не князь в пробуждении. Он мужчина, оказавшийся в мире, где даже свет дышит иначе.

Никакого стекла. Никакой синтетики. Только камень. Только смола. Только ритм, в который не войти - нужно стать им.

Он провёл рукой по подоконнику. Камень царапнул кожу - не больно, а как знак: ты чужой. Здесь шрамы не ведут к больнице. Здесь боль - доказательство, что ты ещё стоишь.

Он спустил ноги. Боль взорвалась вспышкой.

Рывок - почти падение. Рука сорвалась, и тело пошатнулось.

Этого было достаточно. В нём вспыхнула злость - не на боль. На само это время. Оно не лечит. Оно требует.

Он поднялся. Подошёл к окну.

Камень подоконника был холоден, будто сам день ещё не проснулся. Окно выходило на юго-запад - в ту сторону, где за стенами детинца начинался город.

С высоты княжеского терема был виден не весь Киев, но многое:

Внутренняя площадь, западный рынок, часть улиц, уходящих к реке. За изгибом валов угадывались купола. Всё остальное пряталось за кручами, за домами, за дымом. Но и этого хватало, чтобы понять: город жив. Или ещё нет.

Сначала - рынок. Пыльные полосы ткани, натянутые между шатрами. Сквозь них - люди: медленные, обвязанные кожей и шерстью, кто нес бочку, кто - мешок, кто - пустые руки. Между лавок ползли дети. Псы спали, свернувшись под телегами.

Дальше - кровли. Гонт и лемех - тёмные, отсыревшие за ночь. Дерево блестело под влагой, как чешуя. Дома - низкие, тесные, будто гудели под кожей земли. Из печных труб поднимался первый дым. Где-то вскрикнула курица. Кто-то выбросил помои прямо на улицу.

Правее - двор стражи. Пика у стены, тёмное пятно загона, движение у ворот. Там - баня, хоздвор, сараи. Груда дров. Человек в длинной холщовой рубахе выносил навоз и не обернулся, хотя стук вёдер был слышен даже здесь.

Выше - купола. Те, что было видно: часть Святой Софии, кусок колокольни, край придела. Золото - матовое, не сверкающее, а глухое, как древняя печать. Они не возвышались - они придавливали. Над ними - только небо. И, может быть, Бог.

Улицы тянулись от площади, как жилы - к воротам, к торгу, к заречным слободам. Лужи - в ямах, сор - у крыльца. Где-то уже пели петухи. Где-то ругались. Где-то молились.

Город не звал. Он слушал.

Александр стоял и чувствовал: он не над этим городом. Он вшит в него. В это тело. В эту боль. В эту кровь.

- Веками строят, выживают... - сказал он. - Но поднимутся ли?

Он не знал - про них ли он, или про себя. Или про обоих.

Вспышка - не мысль. Память. Но не его.

Тетива, лёд под ногами, голос наставника - короткий, как удар. Меч - тяжёлый, но верный. Это не воспоминание. Это команда. Внутри тела, что помнит войну, которую он не вел.

Он не знал, кто это. Но тело - знало.

- Политика, - прошептал он. - Самая тихая смерть

В том мире он избегал её. Здесь она - воздух. В каждом взгляде, в каждом молчании, в каждом медленном кивке.

Он подошёл к столу - не сразу.

Как к телу, которое может либо спасти, либо подменить.

Книга. Не память. Узел.

Он открыл её - и текст перестал быть текстом. Схемы. Решения. Не слова - действия.

Пальцы перелистывали, глаза просчитывали. В голове выстраивалась система: не дворец. Механизм. Кто держит меха. Кто соль. Кто слухи.

Каждая строка - как болт, который нельзя потерять.

Он встал. Больше не было боли. Был вес. Ответственность, вставшая с ним.

- Меч. Экономика. Доверие

Слова не как формула. Как устав.

Пальцы, что держали меч - теперь держали страницы.

Шрамы - не напоминание.

Они - печати. Под каждым решением, которое ещё не принято.

Он видел карту. Укрепления. Потоки. Людей. Слои власти. Каждый узел - точка силы. Завтра - он начнёт. Не с вопроса. С приказа.

- Я не лежу, - сказал он. - Я выстраиваюсь

Он посмотрел на книгу. Осада. Стратегия. Смерть, расписанная по шагам.

- Ошибка здесь не цена. Ошибка - это тело под твоим окном

Он закрыл книгу.

- Князь, который медлит - не проигрывает. Он исчезает. Без имени. Без знамени. Без шанса быть понятным

И город это почувствует - раньше, чем он сам.

Голос прозвучал не как мысль, а как присяга. Без грома. Но с весом. Как звон молота, ударившего по воздуху.

Он не дал себе права на сомнение. Не позволил остановиться между "почему" и "а вдруг". Он уже выбрал.

Не вопрос.

Решение.

Он двигался, как движется лезвие: не от себя, а через.

У порога висел плащ. Он накинул его, не как одежду, а как знак: это не выздоровление.

Это власть.

Рука - на засов. Щелчок - как знак. Не шаг, а запуск. И он вышел.

Не наружу. Вглубь.

Узкий коридор второго этажа встретил его тишиной.

Потолок - низкий, балки - тёмные. Доски под ногами скрипели не громко, но с характером - будто вспоминали, кто шёл здесь до него. Лампады на стенах бросали дрожащий свет, который не освещал, а подчеркивал: здесь не место праздному взгляду.

Здесь - только шаг и тень.

У стены, напротив его покоев, стояли двое.

Мстислав и Мирномир.

Гридни.

Не просто воины - ближние. Те, кто рядом не по уставу, а по клятве.

Их не видно в тереме - потому что не стоят на дверях. Они появляются тогда, когда князь идёт. Или падает.

Если он рухнет - падут с ним. Если встанет - будут уже впереди.

А эти двое - мастера меча. Не охрана - сцепка. Связка. Отобранные Станиславом ещё при Ярославе, как кость под печать.

Они не охраняли дверь. Они чувствовали момент. Как псы, что не лают - замирают, когда ветер несёт опасность.

Увидев князя, не сразу кивнули. Не как подчинённые - как те, кто знают: если он вышел - значит, ждать больше нельзя.

На миг в их глазах мелькнуло то, что не должно было быть: сомнение. Не от недоверия. От слишком быстрой реальности.

Он не должен был уже стоять. Но стоял.

- Доброе утро, княже, - произнёс Мстислав, выпрямляясь. В голосе - жесткая дисциплина, но на лице - сбой. - Вы выглядите... сильнее, чем мы ожидали

Мирномир не говорил. Его ладонь - медленно - легла на эфес. Не угроза. Привычка. Он чувствовал: кто-то изменился. Внутри князя - другое соотношение веса и тени.

- Княже, вы уверены, что хотите идти? Вы ведь ещё...

- Уверен, - отрезал Александр. - Я не могу терять время

Он говорил ровно. Без нажима - но так, что за словами не оставалось тени сомнения.

Память князя держала спину. Взгляд. Интонацию.

А тело - нет. Тело молчало с трудом. Оно сопротивлялось.

Под кожей шевелилось то, что не успело зажить. И каждый шаг давался не силой - решимостью. Он не шёл легко. Он шёл, как пробивающийся сквозь лёд: осторожно, сдержанно - но неотвратимо.

- Следуйте за мной, - бросил он.

Мстислав кивнул первым. Уголок губ дёрнулся - не усмешка, а признак того, что что-то в нём переключилось. Мирномир шагнул за князем почти одновременно, но взгляда не отвёл. Он всё ещё всматривался - не в лицо. В походку.

Так ходят не те, кто идёт. Так ходят те, кто уже не могут не идти.

Они двигались медленно. Не из почтения - из точности. Потому что в этом коридоре каждый шаг звучал, как слово в молитве: не ошибись.

Слева - молельня. Справа - сундук. Лампа дрожит, воздух пахнет вяленой травой. Всё тише, чем должно быть. Как в доме, где кто-то умер - но тело ещё не вынесли.

Через несколько шагов - лестница.

Она вела вниз: узкая, как щель между эпохами.

Каменные ступени - облизанные веками. Скользкие не от воды - от времени. Поручень - тёплый, тёмный, шершавый. Прогнутый под ладонями тех, кто уже ушёл.

Александр ступал осторожно. Не как больной. Как тот, кто считает шаги, потому что знает: каждое "вниз" может стать "больше не встанет".

Мстислав шёл чуть впереди, Мирномир - сзади. Без слов. Только звук шагов.

Их броня не звенела - ткань поверх кольчуг глушила всё. Но под этой тишиной чувствовалась готовность: если князь споткнётся - они не поддержат. Они подхватят - как стену.

Воздух менялся с каждым поворотом.

На втором этаже - аромат смолы, пыли, лампадного огня. Кедровая щепа. Мята от пустой спальни княгини.

На первом - запах хлеба, воска и железа. Глубокий, насыщенный, как дыхание кузнеца. Где-то - дым. Где-то - вино. Где-то - кожа. Воздух был не тёплый - ответственный. Как перед судом.

Терем не пах как дом. Он пах как решение, которое ещё не произнесли, но уже знают.

Стены - не гладкие. Штукатурка, глина, доска. Всё - как будто не строилось, а сдерживалось. На одной - вышивка: птицы, солнце, люди. На другой - щиты, за которыми уже никто не встанет. Крест - вплавлен в дерево. Икона - не молится. Смотрит. Сквозь.

Проход вёл вдоль стен - не коридором, а хребтом. В нишах сидели слуги. Кто шил. Кто считывал с бересты. Кто держал пальцы сложенными, как будто знал: ждать - это тоже труд.

Миновали:

Слева - малая палата. Полумрак, свеча, стол, голос.

Справа - писцовая. Перо, пергамент, шорох счёта. Свитки в стопках, как приговоры.

Дальше - малая казначейская. Дверь с медной петлёй. Внутри - не мешки. Печати. Знаки. Грамоты, от которых зависит, кто завтра сядет за стол.

Миновали оружейную. Запах металла и кожи. Доспехи на крюках. Пахнут потом, дымом, победой. Один гридень прижал меч к груди, будто молча благословил.

Прошли мимо молельни. Там - тень. Лампада. Тишина, в которую никто не вступил.

И везде - люди. Но не как масса. Как сцепленные звенья. Слуги двигались точно. Не суетились. Не торопились. Взгляды - резкие, касательные. Один опустил глаза. Второй - замер. Третий - прижал свиток, будто знал: он теперь лишнего не скажет.

Александр шёл сквозь них, как сквозь механизм, где каждый знал: не тот князь вернулся. Но вернулся именно тот, кому теперь придётся подчиниться.

Потому что в его шаге - не было сомнения. Ни в походке. Ни в дыхании. Ни в тени.

Терем чувствовал. Не как дом. Как тело. И то, что шло по его коридорам, оно не просило пройти. Оно шло - и терем распознавал. Прогибался. Молчал. Не мешал.

Потому что в нём двигалась власть. Не назначенная. Возвращённая.

Они подошли к северному крылу.

Здесь потолки - выше. Воздух - холоднее. Свет - тусклее.

Как будто стены держали не тени, а сдержанные крики. Здесь, в конце коридора, Ярослав приказал сделать проход к Софии. Чтобы князь мог дойти до собора - не выходя из дома.

Не показывая страха. Не прося сопровождения. Только шаг. Только он и Бог.

Галерея начиналась, как рана.

Узкий нерв, натянутый между властью и верой. Балки не держали - сдерживали. Свет не лился - цедился. Воздух был как между двумя пощёчинами: не удар, но уже не пауза.

Стекла не было. Только промасленные полотна, натянутые на рамы. Сквозь них - не видно. Но чувствуется. Шевелится.

Там - Киев. Не город. Ожидание.

Колокола били. Но не как радость. Как предчувствие. Как пульс. Не тревога - пульсация. Город звонил в себя и ждал, кто ответит.

Гридни шли за ним. Молчали. Но присутствие их было плотным, как щит, который пока не поднят - но уже занял позицию.

Александр вошёл в галерею. Не быстро. Как в артерию. Где каждое движение - удар.

Впереди - София Киевская. Храм. Сердце. Вес.

Он приближался. Не как молящийся. Как тот, кому должны открыть. Или не осмелятся не открыть.

Доски под ногами - скрипели, но не жаловались. Этот скрип был не от старости. От нагрузки.

Переход выдерживал вес власти.

На повороте галереи - вид на собор. Через открытый проём в дальнем торце - кусок неба и золотой купол, который не сиял - смотрел.

София не возвышалась. Она стояла. Как бы говоря:

"Ты - не первый. И не будешь последним."

Александр остановился на миг у проёма. Ветер ударил в лицо. Пахло пеплом, пылью, человеческим потом. Из города тянуло не зовом - ожиданием. Как будто кто-то уже понял, что князь идёт. Но не знал - с чем.

Он шагнул дальше. Последние метры галереи гудели под ногами. Свет становился жёстче. Пространство - выше.

Порог собора не встречал. Он проверял. Здесь не вход. Здесь - отсев. Кто прошёл - станет. Кто нет - исчезнет.

И каждый шаг был слышен.

Собор Святой Софии не встретил князя звоном - но воздух, когда он вошёл, будто затих.

Холодный, сухой, с лёгким запахом ладана и золы, он не просто хранил тишину - он требовал её.

Внутри было не пусто, но почти. В боковом нефе - движение.

Один из ключей храма, старший дьякон, раздавал указания молодым послушникам. Их шаги были почти бесшумны, речи - приглушены. Кто-то нёс ткани. Кто-то - свитки. Видно было: готовятся к чему-то большему.

Митрополита не было. Но чувствовалось: его тень здесь есть. Как бы задержка дыхания перед словом. Как начало литургии, до удара первого колокола.

Александр свернул в сторону, к арочному переходу, что вёл в библиотеку. Он знал путь. Память тела вела его, как по нитке. Миновав арку, он оказался в другом пространстве - не храмовом, но не менее священном.

У входа стояли двое. Не как часовые. Как сторожа не дверей - входа.

В их взгляде не было враждебности - только та внимательность, с которой смотрят на того, кто вернулся не вовремя.

- С выздоровлением, княже, - произнёс один, слегка кивнув.

- Я буду внутри, - коротко ответил Александр.

Он вошёл.

И воздух там изменился снова.

Это была не библиотека.

Это было хранилище не знаний - решений.

Своды - высокие, как в нефе. Дерево - тёмное, вытертое ладонями поколений. Стеллажи уходили вверх, как колонны. Между ними - не проходы, а коридоры времени.

Свитки, берестяные грамоты, переводы с греческого и латыни, киевские летописи, списки законов. Всё - дышало знанием. Но не отвлечённым. Практическим. Цепким.

Это было не для учёных. Для князей. Для тех, кто решает.

Каждый ряд подписан. Не по алфавиту. По сути: Земли. Люди. Торг. Суд. Война. Вера.

Имена - не писателей. Владельцев. Кто читал, кто вносил правки. Кто вычеркивал.

Кое-где - шкатулки. Печати. Символы договоров. Переводы из Византии, из Хазарии. Список даней с племён, которые уже не существуют.

Книги лежали, как оружие. Подперты камнями, кольцами, тяжёлыми знаками.

Свет лампад не освещал. Он сторожил.

И в этой тишине Александр понял: не стены хранят книги. Книги хранят стены. И князя.

- Княже, могу ли я быть вам полезен? - прозвучал голос. Не громко. Но так, будто не прозвучал - возник.

Он вздрогнул. Обернулся.

Монах. Старший хранитель. Лицо - сухое, как пергамент. Глаза - будто помнили всё, что здесь читалось. Не за год. За века.

Александр смотрел на него - и в первый миг не нашёл слов. Потому что понял: этот человек - не служка. Он - часть этого места. Его страж. Его дыхание.

- Мне нужны тексты о земле. О людях. О праве и торговле, - наконец проговорил он. - Не от учёных. От тех, кто управлял

Монах кивнул. Не как исполнитель. Как хранитель, услышавший правильный запрос.

Ушёл - и вернулся с тем, что нёс не руками, а как бы между эпохами.

Не один свиток. Несколько. В коже. На тонкой бересте. В обвязях. Имена. Метки. Некоторые листы - с вырезанными фрагментами. Некоторые - с чужой рукой на полях.

- «Правда Руси», - сказал он. Тихо. Почти не для ушей. - Первые списки. Не как закон. Как договор. Кто кому что должен. Кто кого может. Кто не имеет права молчать

- Земельные грамоты. Реестры. Переводы из Византии - как управлять, как брать, как защищать. Не в теории. В реальности

Александр не взял сразу. Он смотрел.

Руки дрожали. Не от слабости. От той плотности времени, которая вдруг оказалась рядом. Ближе, чем его дыхание.

Он протянул руку - не как к книге. Как к живому.

Принял - как меч. Осторожно. С осознанием веса. Это был не свиток. Это была воля. Пульс того, что он только начинал понимать.

Он сел. Поставил лампаду. Свет дрогнул - и вырезал страницы из тьмы. Страницы расправились - не как листы. Как крылья. Как знамёна.

И в этот миг София перестала быть храмом.

Она стала крепостью.

Но не из камня. Из памяти.

Крепостью разума.

Каждая строка, каждый выцветший знак - не просто текст. Это было то, чего не знала археология. То, что пепел не сохранил. Право. Уклад. Порядок. Карта мира, разложенная по слоям: кто держит соль. Кто суд. Кто страх.

Он провёл пальцем по строке. Она крошилась. Как живая. Как умирающая.

- Они не успели это сжечь, - прошептал он. - Но почти

Он читал. Не глазами. Системой.

Он вёл заметки - сначала на полях, потом на отдельной бересте. Отбирал, вычленял, пересобирал. Он видел не законы. Он видел узлы. Кто держит соль. Кто страх. Кто цену жизни.

И каждый узел в ней - не идея. Человек. Семья. Земля. Сделка.

Свет в храме менялся. Монахи входили, меняли лампады, приносили свитки, удалялись. Без звука. Как будто София жила своим дыханием - не Божьим. Историческим.

Мстислав и Мирномир дважды подходили. Он кивал. Но не поднимался. Пища была не здесь.

Он не чувствовал усталости.

Потому что впервые с пробуждения был не случайностью. А смыслом.

Он читал не о прошлом. Он читал то, чего его будущее не получило. То, что исчезло - в пепле, в небрежности, в разрыве памяти. Право. Порядок. Вес решения. Ритм власти, которую не назначают - берут.

Он читал - не глазами. Системой. И каждая строка не просвещала. Вшивала.

Он был не в библиотеке.

Он был в ядре.

Где не знания ждут применения. А время - ответа.

К ночи спина заболела. Александр откинулся на спинку стула - не чтобы отдохнуть. Чтобы убедиться: он ещё здесь. Тело не оторвалось от духа.

- Довольно, - сказал он. Не устало. Как точка в чертеже

Позвал хранителя:

- Я возьму несколько. Это возможно?

Монах кивнул. Не как слуга. Как страж:

- Лишь бы вернулись. Здесь - не просто книги. Здесь - кости Руси

- Верну, - сказал Александр. - Или из них встанет новая

Он повернулся.

- Мстислав. Мирномир

Шаги - сразу. Лица - собраны. Руки - уже готовы.

- Всё это - в покои. Аккуратно. Без задержки

Мирномир чуть нахмурился:

- Княже... может, позже? Вам бы -

- Сейчас, - перебил Александр. Резко. Почти как плеть. - Время больше не наше

Молчание. Полудавка.

Мстислав медленно кивнул. Не согласием - пониманием.

- Мы не спрашиваем. Мы несём

Александр кивнул - коротко. Не благодарно. По-своему.

Гридни взяли. Он - короб с чернилами, пером, ножом для зачистки бересты.

Он шёл первым. За ним - документы, в которых была Русь.

В покоях он молча кивнул на поздний ужин. Густой хлеб. Похлёбка. Солёная редька.

- Разнообразие, - пробормотал он. - Вот что даёт власть

Он ел быстро. Как солдат. Не как князь.

А потом - снова к столу.

Свитки разложились, как карта фронта. Береста шуршала под рукой. Свеча трещала.

Он выписывал. Сравнивал. Складывал.

Это не была учёба.

Это была подготовка к наступлению.

Но боль не ушла. Она не кричала - дышала рядом. Тупо. Упрямо.

Как напоминание, что тело ещё не отпустило. Под рубахой - бинт, пропитанный мазью. Он прилипал к коже, натягивался при каждом движении. Где-то в районе шва - лёгкое покалывание.

Не опасное. Просто - своё.

Дверь скрипнула. Без стука. Осторожно - как в храм, где боятся спугнуть молитву.

- Мы не мешаем? - тихо спросил Старший Травник Святомир, скользнув взглядом по свиткам.

Александр не ответил сразу. Закрепил строку, дописал знак, лишь потом - кивнул. Не отрывисто. Медленно. Как тому, кто пришёл не ради него - ради дела.

Главный Знахарь Мирослав подошёл ближе. Не осматривал - считывал. Тело не тревожило его больше. Его тревожил взгляд.

- Вы не отдыхаете, - констатировал он. - А раны - ещё не молчат

- Тело молчит, если занято, - отозвался Александр. - Пока движусь - живу

Святомир, стоя у стола, усмехнулся. Без радости. Но без спора.

- Пока движешься - кровь не густеет. Это тоже жизнь. Но не значит, что путь

Он поставил сосуд - не Александру. Его шрамам. Как вызов.

Александр молча встал. Расстегнул завязки, стянул рубаху - медленно, будто снимал не ткань, а оболочку. Не как князь - как человек, у которого тело всё ещё спорит с ним за право быть его.

Под рубахой - бинты. Потемневшие, с запахом трав и боли. Мирослав шагнул ближе. Без слов. Без просьбы. Взгляд - не лекаря. Чтеца.

Он поддел ножницами край бинта, разрезал. Начал разматывать.

Слой за слоем.

Запах мазей и плотной ваты наполнил воздух. Ткань отлипала с хрустом.

Александр не дрогнул. Не от силы - от притуплённой, привычной усталости. Эта боль уже не была болью. Она стала голосом - низким, постоянным, как фоновый гул в каменном зале.

Под бинтами - кожа, как карта. Плоть, будто промятая зубцами. Шрамы были тугими, застывшими, как знаки на металле. Чужие - но теперь вросшие в него.

- У вас ритм не тела, - сказал Святомир, чуть наклонившись. - У вас - ритм приговора

Мирослав не поднял взгляда.

- Вы боитесь? - спросил Александр. Прямо. Без давления.

- Не вас, - отозвался Мирослав. Его голос был мягким. Почти ласковым. - Того, что идёт за вами

Он не уточнил, что. Не нужно было.

Они ушли. Тихо. Без благословений.

Александр остался, не поднимая рубаху. Тело дышало. Стол ждал. Свеча трещала, как голос в темноте.

Он сел. Вернулся к свиткам.

Потому что не мог иначе.

Тем же вечером Станислав, глава княжеской дружины, поднимался к княжеским покоям не с отчётом и не с приказом. Он шёл - смотреть.

Слухи уже ползли. Шёпотом, как недосказанное проклятье:

- Князь выздоравливает. Слишком быстро. Слишком... иначе

У дверей князя стояли Грыдни Святомир и Владимир. Молчаливые, прямые, будто вырезаны из тех же досок, что крепили врата.

- Глава Станислав, - первым отозвался Владимир. - Добро пожаловать

- Как он? - тихо спросил Станислав, бросив взгляд на лампу у двери. Свет не качался. Значит - не спит.

- Всё ещё за столом, - сказал Святомир. - Пишет. Читает. Не отдыхал ни на миг

- Знахарь Мирослав с травником только что ушли, - добавил Владимир. - Ран не узнать. Будто неделя прошла. Или две. Они в недоумении. Святомир, тот, что с зельями, даже поклялся, что мазь сама стала живой - от княжеской воли

Станислав помолчал. Глаза его оставались неподвижными, но внутри - работала сталь. Молча. Резко.

- Меня другое тревожит, - проговорил Святомир. - Он не просто выздоравливает. Он будто... вспоминает то, чего не знал. Работает, как будто всегда знал, что именно искать

Владимир осторожно усмехнулся:

- Юный князь, который прятался за мечом, теперь читает, как будто память отца в него вселилась. Это даже не странно. Это... не по-человечески

Станислав опёрся на эфес.

- Вы говорите, что он изменился? - произнёс он ровно.

- Слишком быстро, господин, - сказал Святомир. - Словно вернулся... другим

Станислав шагнул ближе к двери, провёл пальцами по железной ручке. Затем - отступил.

- А вы знали его? Раньше? - спросил он тихо. - Знали того, кем он был?

Грыдни переглянулись. Владимир отвёл взгляд.

- Нет, - признал Святомир. - Мало кто знал

- Вот и я не знал, - отозвался Станислав. - Он всегда был - рядом. Но никогда - среди. Как тень за братьями. Как меч на стене: есть, но к нему не тянутся

Он замолчал. Потом резко - как будто отрезал лезвием:

- Может, он таким и должен быть. Не тем, кто был - а тем, кто пришёл на его место

Слова повисли в воздухе. Как приговор. Или как спасение, которое ещё не знает, что оно спасение.

- Сейчас он князь, - сказал Станислав. - И нам нужно научиться не узнавать его - а принимать. Не как знакомого. Как необходимость

Он отвернулся. Шагнул в сторону лестницы. Факелы бросали тени на стены, будто шрамы - чужие, древние, но всё ещё живые.

- Если это не его путь, - пробормотал он, - то наша земля погибнет

Он не оглянулся. Потому что если оглянешься - начнёшь вспоминать. А сейчас нужно забывать.

- Русь держится на тех, кто не спрашивает, кем он был.

А делает - кем должен стать.

Потому что выбор, княже, делает не ты.

Его делает земля. А она - не прощает.

***

Спасибо тем, кто дочитал.

Эта история - не чтобы вести за руку. А чтобы дышать вместе.

Я не стремлюсь облегчить текст. Я хочу, чтобы он жил - с вами или без вас. Но если вы остались, значит, он дышит не впустую.