Глава 2. Оставшийся
Он очнулся - не в теле.
Внутри оболочки, которая ему не принадлежала.
Воздух - как наждак. Гортань - защёлкнулась. Пальцы - пыль. Сердце - на паузе. Сознание сжалось в тугую свинцовую каплю. Паника подползала - не трясла, а давила.
- Дышать... - вырвалось хрипом.
Выдох выгрызал тепло.
Свет - не вспышка. Насквозь. Как если бы мозг ударили с внутренней стороны черепа.
Он не вернулся - он проснулся внутри чужого. А мир смотрел на него - как на подмену.
Всплыли обрывки. Радомир. Шрам. Анна - и стрелы. Один выдох - как строй. Без дрожи. Без слов.
Дым. Кровь. Железо. Пепел - как соль на дёснах.
Он ткнулся в щеку - грубая щетина. Кожа - не его. Пальцы дрожат. Но держат.
Он поднял взгляд.
Факел - не для света, для жизни. Свет не светит - дышит. Комната сжимается, как лёгкие чужого тела.
Он глотал воздух - как команду. Но ответ не пришёл. Только копоть. Рука дрогнула - жест, которым всегда включался интерфейс в доме.
Пусто. Воздух - глухой. Мир - не реагировал.
- Система... - выдохнул. И сам понял: нет больше никакой системы.
Он повернул голову к тени. Не экрана. Не линия связи. Просто кусок дерева.
На столе - резной кубок. Пустой. Но отпечаток губ - тёмный, почти чёрный. Он потянулся. Металл - жёг.
И в пальце - рвануло. Тот же. Которым он подписал. Боль - та же.
Он понял: это не сон. Потому что боль узнаёт быстрее мозга.
И тогда - голос. Сквозь дверь. Не имя. Вопрос:
- Он выжил?
Шаг. Скрип. Удар по дереву. Кто-то рядом. Он не один.
Он хотел встать - но тело гудело. В груди - не пульс. Что-то другое. Не сердце.
Змея.
Ожогом. Кольцом. Тепло - но не живое. Жар, который не даёт умереть.
Он дернулся - и вспышка прошила бок. Как кнут, свитый из боли. Он сжал зубы. Лоб - в поту. Спина - в камне.
Он попытался снова - медленно, как человек, вылезающий из-под завала.
Он будто раскрыл грудную клетку - и не нашёл себя.
Только её.
Он опёрся на край ложа. Грубая ткань впилась в кожу. Под пальцами - дерево. Не полимер, не сталь. Живое. Мёртвое. Свежее.
Он медленно огляделся. Комната.
Стены - не глина, но и не камень. Туго сбитые брёвна, в стыках - не щели, а следы рук. Не трещины - замысел. Потолок коптил - и не впервые. В углу - след от жаровни: как от руки, приложенной к чреву дома.
Окна - проёмы. Один заколочен. Другой - мутный пузырчатым стеклом. Свет - как если бы сам боялся войти.
Воздух держался плотный. Не пыль - тяжесть. Мёд и пепел. И что-то тёплое, пряное - от ткани или тела, которого давно нет.
Он встал - не просто смотреть, считать.
Высота - около 240. Считал по дыханию. До выхода - три шага. Дверь - не под старину, а настоящая. Толстая. На тяжёлом навесе. Без ручки - только кольцо. Ни скрытого замка. Ни доступа. Только вес.
Лазов - ноль. Интерфейсов - ноль. Запасов - не видно. Если жить - то как в осаде.
На стене - щит. С дубовым сердцем. Знак не вырезан - выожжён. Родовой. Даже пепел знал, чей он.
Он подошёл к окну. На подоконнике - щепа. Почти сожжённая. Но на ней - линия. Как резь. Как чья-то черта. Как его собственная подпись. Он провёл пальцем - и вздрогнул. Не от боли. От узнавания.
Он пытался назвать своё имя. Настоящее. Из прошлого.
Не получилось. Он прошептал:
- Кто я...
И не поверил ответу. Из-за двери - другой голос:
- Князь, разрешите войти?
Он замер. Потом:
- Не входи
И из-за двери - тишина. Мгновенная. Он сказал - и его послушались.
Не потому что узнали. Потому что поверили.
Он уже стоял. Но не как человек - как раненый.
Рывок - и тело отозвалось: болью. Под рёбрами - словно вбили колья. Он не рухнул. Но согнулся. Глубоко. Почти до пола.
Висела не кольчуга - акетон. Пропитанный потом, дымом и временем. Его? Не его?
Он провёл ладонью по боку - ткань влажная. Слишком. Тёмная. Пахнет железом. Он сжал зубы. Снова выпрямился.
- Живой, - сказал. Не голосом. Телом.
Он не стоял. Его держало что-то внутри. Не мысль. Не мускул.
Привычка идти, даже когда смерть - уже позади.
Он понял: это - не его воля. Но она - в нём.
Кольцо под рёбрами - жар. Не даёт забыться. И не даёт сойти с пути.
Рядом - пусто. Но внутри - две оси.
Одна - его. Сломанная. Вторая - чужая. Но прямая.
Как если бы в грудь вбили древко. Не для знамени. Для опоры. Он не просил стоять. Но стоял. Потому что лежать - уже нельзя.
Он не вспомнил. Он вспыхнул. Как будто кто-то внутри сказал:
«Князь не падает. Он идёт, пока не сгорит.»
Он не узнал голос. Но кивнул. Не вопросом. Согласием.
Как те, кто на рассвете встают, хотя знают - будет мясо.
Он коснулся груди. Там, где должно быть сердце. Теперь - кольцо. Как клятва. Как нож, застрявший остриём внутрь.
Он не знал, кто он. Но знал: уже не тот.
Что-то - внутри. Глубже страха. Не имя. Не мысль. Воля.
Не его - но ставшая его.
Он не дышал - а принимал. Не стоял - утверждался.
Без памяти. Без прошлого. Но уже не гость. Уже - часть.
За дверью - ни звука.
И вдруг - Шаг. Один. Время вошло.
Дверь открылась без стука. Не грубо - просто так, как делают те, кто всегда имел право входить.
Вошёл человек. Груда плеч, кольчуга сросшаяся с телом. Лицо обожжено. Глаза - как у того, кто видел, как хоронят своих, но не закопали тебя.
Он остановился. На миг - просто смотрел. Не испуг. Не признание. Что-то между: как если бы мёртвый вдруг дышит, но ты не знаешь, кто он.
Он сделал шаг. Рот приоткрылся - и закрылся. И только потом, будто принял решение:
- Княже... Стоите. Значит, кто-то ещё держит
Голос проходил сквозь, словно земля говорила с костью.
- Кто ты? - голос Александра дрогнул, словно внутри треснуло.
- Князь, Я - Станислав, воевода великого князя Ярослава, вашего отца
Александр слышал слова - но смысл не складывался.
«Князь. Воевода. Ярослав». Слова звучали - как реконструкция.
Как будто кто-то ставит спектакль, а он - не актёр, а зритель, случайно попавший в кулисы. Он замер. Не от страха. От анализа.
Мозг работал - сканировал, как на заседании. Но мир - не отчёт, а рана.
«Князь». Не титул - роль. «Воевода» - ранг, а не просто должность. «Ярослав» - не имя, не друг. Фигура. Язык. Структура обращения. Манера говорить.
Слишком... настоящие. Слишком плотные, чтобы быть фантазией. Он уже знал, что не XXI век. Знал, но не принял.
А потом - вспышка. Не свет. Воспоминание. Не его.
Грязь. Грохот. Знамя в руках. Глаз - режет звон. Под пальцами - пергамент. Сургуч. Печать. Всё - не его. Но тело знало.
Он отшатнулся. Как будто кто-то вошёл в него изнутри.
Станислав приблизился.
- Неужели вы забыли?
Имя прорезало туман.
- Ярослав...
Он выдохнул. Почти вслух. Почти к себе:
- Подождите... Ярослав Мудрый?
Тишина - не пауза. Слом. Сбой. Как если бы в чужую речь врезался чужой век.
Станислав не ответил сразу. В лице - ни дрожи. Но глаза дёрнулись. Как у пса, услышавшего слово, которого не знал - но понял: чужое.
Он смотрел на Александра. Не как на князя. Как на человека, сказавшего не то время.
Потом - кивнул. Медленно. Будто взвешивал. Не правду - место.
- Ваш отец.. да. Великий князь Ярослав
Слово «Мудрый» он не повторил. Не потому что не согласен. Потому что не знал, что оно - уже при нём.
Александр замер. Как будто древо рухнуло - и корни вросли в грудь.
- Мой... отец?...
Станислав замер. Не потому что не знал, что сказать.
А потому что впервые услышал это - от него. От князя. От сына. От того, кто должен был помнить - и забыл.
Александр шагнул ближе:
- Он... где?
Станислав не ответил.
- В Киеве?.. В Вышгороде?..
И тогда в лице Станислава - что-то надломилось. Не кожа. Не голос. Верность. Как если бы присягнувший услышал: "я не знаю, кому ты присягал"
- Княже, - выдохнул. - Вы... держали его руку
Александр не понял.
- Вы стояли рядом. Когда он уходил. Слово - нам. Сынами - вам
Он говорил спокойно. Но в каждом слове - как будто зашивалась рана, которая не хотела зашиваться. Александр побледнел.
- Я?.. - не спросил. Произнёс, как проклятие.
- Вы были с ним. В последний день. Вы слышали, как он говорил: "не пустите кровь между собой"
Пауза. Глухая.
- И вы забыли
Станислав не осуждал. Но в глазах - трещина. Как у воина, которому сказали: ты не воевал.
- Пропал... - прошептал Александр. - Я не...
Он не опустился - в нём что-то провалилось.
- Что с братьями?..
Станислав выдохнул. Не как человек, сдерживающий боль. Как тот, кто больше не мог отводить взгляд.
- Пали. Не вместе. Не сразу. Но один за другим
Он смотрел не в лицо - в прошлое, которое уже не отвечало.
- Князя Изяслава выманили в лес. Засада. Держал до конца - но один. Я просил ждать. Он ушёл - с малой дружиной. Не дождался основного стана
- Князя Святослава предали купцы. Ворота открыли изнутри. Он встретил - и закрыл. Своим телом
- Князя Всеволода сожгли недалеко от Переяславля. Осталась только железо. Ни одного тела
- Князь Вячеслав ушёл на Смоленск. Не вернулся. Нашли позже. Всё - кровь
Станислав не замолчал - остановился. Потому что дальше - не слова. Пустота.
Александр не пошатнулся - провалился внутрь. Как будто в груди открылся мешок - а внутри: соль, кровь и чьи-то имена.
Он не знал их. Но тело дёрнулось, как если бы кого-то не удержало за руку.
Он попытался сказать - вышло только:
- Это... не я...
Станислав не ответил.
Александр закрыл глаза. Не чтобы спрятаться. Чтобы не видеть лица, которых не помнил - но знал, что они были.
Не в памяти.
В костях. В голосе. В походке. В шрамах, которые остались - а имён нет.
- Я не знаю их, - выдохнул. - Но будто... что-то вырвали
Он зажал грудь - не от боли. От пустоты, которая болела.
Станислав выдохнул. Не словами. Памятью.
- Когда нашли - не поверили. Лицо - ваше. Шрам - ваш. Но лежали, как мёртвый. И молчали, как не вы
Он не оправдывался. Он вспоминал, как хоронил - живого.
- Мы думали - пал. Как остальные. Просто позже. Без слова. Без меча в руке. Один
Он замолчал. Не чтобы оставить паузу. Потому что дальше - нельзя было сказать без срыва. Он сжал кулак. Не гнев. Рефлекс того, кто не удержал. И всё равно остался.
Александр стоял. Но будто на кромке - за которой всё было не его. Ни имя. Ни тело. Ни прошлое.
Пальцы дрогнули. Станислав хотел подать руку. Или отступить. Но между ними была смерть. Общая. Непрожитая.
Змея под кожей сжалась. Он дёрнулся. Боль вспыхнула - будто железо в кровь.
Он рухнул. Глухо. Не на пол - в пустое место, где должны были быть имена.
Станислав подхватил. Без резкости. Без утешения. Как в бою. Под того, кто жив - но ещё не знает об этом.
- Дышите, - тихо. Но голос держал, как клинок за острие. - Пока вы дышите - что-то стоит
Он смотрел - прямо. Как смотрят на древо, которое срубили - а оно снова растёт.
- Вы - последний сын Великого Князя
- Я?.. не голос. Отголосок.
- Уже неважно. Хотели - не хотели. Были - не были. Остались вы. А значит - теперь вы и есть
Спина не встала. Её вытянуло, как будто кто-то изнутри натянул сухожилия на древко копья.
Александр не выпрямился. Его выпрямила необходимость.
Всё ушло: братья, лица, свет. Остался пустой трон и митрополит Илларион, чертивший крест не на челе, а на отсутствии.
Станислав подошёл. Не ближе - ближе уже некуда. Он не просил. Он подводил - к моменту, за которым не будет «назад».
- Здесь не молятся на мрамор. Здесь держат то, что дышит. Живой нужен. Не лучший. А вы - живы. Мы не бросим, но и спрятаться не дадим. Отдыхайте. Утро придёт. С ним - кровь
Он вышел. Тишина рухнула вместе с дверью.
Остался только Александр. И комната. И тьма - как гарь. Не дым. Осадок.
Он хотел вдохнуть. Не смог. Как будто внутри - только пепел.
Тело шевельнулось. Пластом. Без имени. До стены.
Щит висел. Как глаз. Как вопрос: «Ты - чья плоть?»
«Ты - князь», сказали.
«Ты - остался».
Он смотрел на щит. И вдруг понял: никто не придёт. Ни врачи. Ни полиция. Ни система. Никакая «сеть», которую он сорвал.
Никто.
Он понял, что это смешно. Но тело - не согласилось.
Он ждал приговора - а проснулся в нём.
Не отменили. Переписали.
Мир не выносил вердикт. Он дал ему тело. С кровью - как срок.
Сломанного, дымного. Где он теперь не приговорённый. А последний.
Он выдохнул. Долго. Как будто вытягивал из себя остатки прошлого.
- Я не просил. Остался. Значит, вынесу
Он провёл пальцами по груди. Там, где змея. Она не шевелилась. Но он чувствовал: смотрит.
Он не знал, что делать. Не знал, кто он. Но знал: назад не пустят.
И потому - только вперёд.
Он закрыл глаза. Не чтобы уснуть. Чтобы принять. Когда открыл - был другой.
Не сильнее. Но - без прошлого.
Он посмотрел на руку. Она уже не казалась чужой. Кожа - своя. Вес акетона - привычный.
Он не заметил, когда мир перестал быть враждебным.
Как щит перестал быть архаичным. Как дерево стены стало не «не панелью» - а домом.
В будущем он бы созвал экстренный брифинг. Запустил протокол. А здесь - протокол один: выжить, пока можешь. А потом - повести.
Он потянулся и поднял щит. Не как артефакт. Как продолжение руки.
Где-то в груди - снова кольнуло. Вспышка.
Пыль - как каша. Между зубов - земля. Чужая. Влажная. Кровь - как чай из ножа. Под ногами - сырой настил. И голос. Его. Или не его.
- За мной
Память не вернулась. Она дёрнулась. Как будто рвётся из мешка. Не его бой - но его рука. Не его глаза - но слёзы.
Он - не на месте. Он - под кожей у кого-то. Или это кто-то - под его кожей.
- Пока так, - прошептал. Голос - дрогнул. Не от слабости. От правды. Он знал, что врёт.
Щит был в руке. Тяжёлый. Свой.
Значит, всё уже началось. Без разрешения. Без имени.
Он не выбрал. Его - выбрали.
И пока он сидел в каменной тишине, где-то, сквозь стены, уже шло имя.
Не его - но к нему.
Не молитвой. Не просьбой.
А как приговор. Как свод. Как имя, которое ставят не по рождению, а по остатку.
В малой княжеской палате - пауза. Глухая. Как перед приговором. Камень - не ждал мнений. Ждал решения.
Внутри - только двое. Но казалось: в зале - тесно от теней. От голосов, которых не слышишь. Сначала - Великий князь Ярослав. Потом - сыновья.
Русь осталась - как тело, в котором сердце бьётся, но никто не слышит.
Говорили о половцах. О печенегах. Удар с четырёх сторон. Но слишком точно. Слишком... вовремя. Шёпот полз из волости в волость. Угры. Ляхи. Но чаще - свои.
Кто-то знал расположение. Кто охранялся - кто был один. Кто бил - и где прятался. За дымом. За словом.
Из коридора - голос. Без слов. Один тон. Как у того, кто говорит - но знает: за дверью уже пламя. В этом голосе было то, чего в зале не было. Страх. Народ.
Митрополит Илларион стоял в полумраке. Руки сложены - не для молитвы. Чтобы сдержать дрожь. Он не смотрел ни на Княжеского Боярина Олега Вышгородского, ни на дверь.
Взгляд - внутрь. Как у того, кто уже поставил точку - но жалеет.
Олег молчал. Но всё в нём уже решилось. Он видел: князь или не князь - Русь всё равно уйдёт в чужие руки. И ждал, когда ей выберут имя.
В эту тяжесть - шаги. Без спешки. Без стука. Тяжёлые, как если бы входящий нёс тела, а не вести.
Станислав вошёл. Не как гонец. Как тот, кто остался. Прямо. Без поклона. За спиной - смерть. Перед ним - приговор. Назад - только трупы.
- Что с князем Александром? - спросил Илларион.
- Жив, - отрезал Станислав. - Очнулся
Молчание. Олег медленно кивнул.
- Значит, у трона есть лицо. И значит - никто не полезет в распад. Будут ждать. Смотреть. Пока он не скажет - или не упадёт. Но все будут рядом. Не из веры. Из расчёта. Чтобы успеть подставить плечо. Или кинжал. Вовремя
Станислав всмотрелся. Глухо, без украшений:
- Говоришь, как будто уже выбрал момент
Олег не ответил сразу. Повернулся - не к нему, к Иллариону. Но сказал ему.
- А ты посмотри, кто рядом. Кто не рядом. Где Верховный Воевода Игнат? Где Лебединские? Где все старшие бояре? Они ждали, что не будет даже тела. А теперь будут ждать, что князь встанет - и качнётся. Чтобы быть рядом. Или первым. Или последним
Станислав сжал пальцы. Плечи напряглись.
- Не тебе говорить о лояльности воевод Ярослава. Они держали щит, когда другие - писали завещания
Олег не спорил. Но говорил жёстко. Без яда. Просто как знахарь:
- Лебединские уже в Чернигове. Закрепляют княжескую Святославову линию. Их земля, их право. Но слишком быстро
- Игнат был в Переяславле. Собрал своих. Остатки княжей Всеволодовой дружины - с ним. Уже в Киеве. Ждёт. Не идёт - выжидает. Выносит слово, как знамя. Но молчит
Он выдохнул. Словно запомнил что-то важное.
- Никого не осталось при троне. Все - при короне
Илларион - тише, чем свеча в сквозняке:
- Значит... времени мало. А может - и благодати. Если все ждут корону - а не лицо
За дверью - голос. Слишком громкий. Слишком живой. Илларион вздрогнул. Рука - к груди. Почти крест. Но не перекрестился. Только держал. Будто боялся: рука - провалится в пустоту.
Олег поднял взгляд. Говорил спокойно. Но в голосе - трещина.
- Они не ждут корону. Они ждут... замены. Князь - как гвоздь. Либо держит, либо ломает доску. И если этот не выдержит - вбьют другого. Потемнее. Поглубже
Станислав шагнул ближе. Медленно. Как тот, кто ставит знак. Слова звучали не голосом - весом.
- В Полоцке венчают Всеслава Брячиславича. Не в храме - под деревом. Волхв с ножом. Ни венца. Ни слова
Он говорит: «Я не венчан - я воссоздан.»
Станислав задержал взгляд на Илларионе - будто сверял: слышит ли.
- Люди к нему идут не за правом - за страхом. Потому что в его глазах - не власть. Грань
Станислав молчал. Он уже всё сказал. Теперь только дышал.
Олег посмотрел в пол.
- Князь жив. Это - факт. Но он не поднимется сегодня. Ни к окну. Ни к трону. Ни к народу. Если выйдет - не дойдёт. Если дойдёт - рухнет. А с ним - престол
Он замолчал. И тишина была не пустота - ожидание.
- Врачеватели дали два дня, - сказал Станислав. - Я выжал - больше не дают. Меньше - опасно
- А Русь даст? - спросил Илларион.
- Даст, - твёрдо сказал Олег. - Она ждёт, не рвётся. Ещё держит. Потому что никто не сказал «нет». Потому что ещё звучит «может»
Илларион поднял глаза. Не к ним - в пустоту.
- Два дня, - произнёс он. - Не для князя. Для нас
Пауза. Как если бы он запомнил это как дату.
- Через два дня он поднимется. Или поднимем мы. Одного
Станислав не ответил. Только кивнул - будто вырезал это из себя. Словно приказ шёл не от слов, а от кости.
- Тогда не ждём. На рассвете - совет, - сказал он. - Все, кто жил при Ярославе - будут. Кто не явится - решим без них. Пусть выбирают: стоять - или стать подписью под чужим решением
Он развернулся. До двери - два шага. Потом, уже в пол-оборота:
- Мы не ждём, когда он встанет. Мы решаем, как встанет Русь - чтобы ему было куда вернуться
Илларион медленно опустился на лаву. Не молитва. Не усталость. Как будто с него сняли слово, и тело - осталось.
- Я не знаю, кому мы молимся, - сказал он. - Всё рушится, и я всё ещё думаю, в какой день говорить "да". Он посмотрел не на них - вверх. В пустой потолок.
- Прости, Господи. Но, может, ты уже не здесь
Олег хотел что-то сказать - не смог. Станислав остановился, но не обернулся.
- Если рухнет - значит, Русь всё это время была эхом, - ответил Станислав. - Не домом. Только криком по убитому отцу
Он ушёл.
За ним остались двое.
Один - молчал, будто всё уже случилось. Второй - будто ещё надеялся.
Молчали оба. Но один - знал, что делать. Другой - знал, что ждать нельзя.
Не земля пошатнулась. Люди. Кто не упал - сжал зубы.
Их не раздавило. Но под ними что-то хрустнуло.
За дверью кто-то кашлянул. Услышал - и не вошёл. Понял: теперь всё - не на князе. На голосе. На том, кто скажет первым.