Клевер цветёт

И вот я сижу в своей комнате за столом. Ночь. В окно осторожно заглядывает тонкий серпик месяца.

Конечно, я должен был понимать, что всё в мире гармонично и сбалансировано. И если нечто или некто этот баланс нарушает, то последствия неизбежны.

— И что, думаешь, ты смог бы что-то сделать, нуу? — тянет Валерьянка.

— Не гони. Во снах ты никогда не говоришь «нуу».

— И это всё, что тебя заботит?

— Нет. Но в этом тоже есть несоответствие.

— Ладно, как хочешь, — он пожимает плечами и пропадает.

Я стряхиваю с себя остатки сна. Нет. Спать мне нельзя.

Ника спит. Она такая умиротворённая сейчас, такая спокойная...

— ...Побудешь со мной немного, пока я не усну, хорошо?

— Конечно.

Она улыбается, но улыбка выходит слабой, чуть слышной.

— Не волнуйся, Гекко. Это просто усталость. Вот увидишь, всё будет хорошо...

...Ходики на стене почему-то ужасно нервируют, хотя всегда действовали на меня успокаивающе. Я встаю, подхожу к ним и останавливаю механизм. Пусть время остановится, хотя бы ненадолго.

Ночь полна звуками. Стрекочут не знающие усталости кузнечики. Где-то — слышишь, Ника? — кукушка. Что-то немного она нам отмерила...

— А ты десятками считай, — советует Валерьянка.

— Не поможет...

Но ведь всё было так хорошо! С тех пор, как Ника поселилась в доме, прошло чуть больше трёх недель.

— А ты знаешь, клевер скоро отцветёт, — говорит Валерьянка задумчиво.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Всё однажды заканчивается, братка.

— Неправда.

— Правда. Спроси у матери.

— А при чём тут она?

— Она многое знает, но не так уж много рассказывает.

— Точно, даже мне. А тебе что, что-то рассказала?

— Ну, мы встречались пару раз, — уклончиво отвечает Валерьянка. — В снах, конечно же. Там она обычно куда более разговорчива, чем тут. Эх, да нуу... Знаешь, я думаю... уйду я скоро.

— А ты-то куда?

— Да мне один... друг предложил к нему перебраться.

— Кто?

— Неважно. Но его можно назвать гуру. Я таких, как он, и не встречал никогда. Кроме того, рубецкие меня достали. А уж после инцидента со старухой так вообще.

— Значит, уйдёшь...

— Ага. Но ты не беспокойся. Я недалеко. Потом всё расскажу поподробнее, может быть.

Тут Ника тихонько вздохнула, и Валерьянка снова пропал.

Чёрт, порой у меня такое чувство, что я окончательно разучился определять разницу между сном и не-сном.

— А всё одно, — шепчет невидимый Валерьянка мне на ухо, — всё одно. Что наверху, что внизу. И всё проходит, со временем. Знаешь, а было бы неплохо вот так вот, как ты, остановить часы. И остаться в этом моменте. Хотя, конечно, для тебя лучше не в этом, а где-нибудь пораньше. Но не суть. Время не остановишь, братка. Ничего с этим не поделать. Единственное, что ты можешь сделать, это вернуться с ней обратно. На поле. Пока клевер ещё цветёт. Увидишь, там ей станет легче. Там место непростое. Ты же не думал, что я туда от балды пришёл? Красота — это замечательно, но это ещё не всё. Место там особое. И они смогут найти её куда быстрее, если она будет там.

— Почему?

— Потому что вместо пирога там печенька, — загадочно отвечает Валерьянка и вновь пропадает.

Я смотрю на Нику.

Да. Видимо, именно так и придётся поступить.

Одному богу известно, откуда взялась эта её слабость. Ну и, быть может, группе аврорианских учёных, работающих в каком-нибудь Институте Времени...

...

Было утро. Я встал, убрал постель. Мама вовсю колдовала на кухне.

— Доброе утро, юноша.

— Доброе. А что, Ника ещё не вставала?

— Нет. Вообще, даже странно. Обычно она просыпается раньше тебя. Уж и не знаю. Впрочем, может быть, на неё воздух наш так действует?

Но я уже поднимался по лестнице, осторожно, стараясь не шуметь.

— Ника...

Тишина.

— Ника, ты спишь?

Я вошёл в комнату.

Она спала. Я невольно улыбнулся и присел на пол возле кровати.

— Эй, соня, просыпайся...

— Ммм... что..?

Она открыла глаза и заулыбалась.

У меня перехватило дыхание.

— Ника... Ты как себя чувствуешь?

— Нуу, — протянула она совсем как Валерьянка. — Не знаю. Сонная я ещё.

— Ника, твои глаза...

Глаза. Твои глаза.

Она сразу же посерьёзнела. Встала, подошла к зеркалу. И ахнула.

Красный цвет словно уходил из её глаз. Они светлели, становясь голубыми.

Она обернулась и с минуту смотрела на меня. В глазах её был страх.

— Гекко... Я... Я не вижу!

— Как?!

— Нет, я хочу сказать, не вижу, как видела всегда. Цветов стало гораздо меньше... Подожди-ка!

Она подбежала к окну и стала всматриваться вдаль, словно пытаясь что-то там разглядеть. Это длилось, наверное, минуту. Потом она развернулась и, дойдя до кровати, села на неё. В её лице читалось удивление и досада.

— Гекко... Я не вижу. Как тогда. Я смотрю вдаль, но не вижу ничего, кроме цветных пятен. Раньше отсюда я видела «Дзинсоку», а теперь не вижу...

Я был здорово встревожен.

— Почему это случилось? — произнесла она. — Почему?

— Может быть, всё дело в том газе, которого нет в нашей атмосфере? — робко предположил я.

— А ты прав, я думаю, — она кивнула. — Это самое логичное объяснение... Что мне делать, Гекко? Это так... так непривычно, так неприятно... Такое ощущение, словно я разучилась ходить или говорить. Или не разучилась, но стала делать это гораздо хуже. Гекко, мне страшно...

Я обнял её.

— Не бойся... Это... Ты, думаю, просто ещё не привыкла, для тебя это новые ощущения. Но это... пройдёт, наверное.

— А что потом? А вдруг я вовсе ослепну? Что тогда будет, Гекко?

Я сжал зубы.

Что же я могу сделать для тебя...

С минуту мы просто молчали. Потом она невесело усмехнулась.

— Ладно. Будем считать, что я просто стала обычным человеком. Обычной земной девочкой. А может, это просто адаптация? Естественная адаптация, ведь условия среды-то изменились... Ладно. Идём завтракать, Гекко, а то Инна Иннокентьевна, наверное, волнуется.

Я пробормотал что-то типа «да, конечно» и вышел из комнаты. Минуту спустя она вышла следом. Мы спустились вниз по лестнице.

И был завтрак. Очень молчаливый завтрак. Мама видела её глаза, но ничего не сказала, молчала. Ника молчала тоже. А я смотрел на неё и видел, что она изменилась. За, быть может, час, она словно стала другим человеком. Было ли дело в глазах или в чём-то ещё, но не было больше той смешливой девчонки, что временами, конечно, могла быть и серьёзной, а временами — сущим ребёнком. Она была больна — вот что я видел. Между бровей пролегла складка. Казалось, даже её смуглая кожа стала бледнее.

Я чувствовал себя, должно быть, немногим лучше. Раньше я, наверное, никогда об этом не задумывался, но теперь я в полной мере осознал весь ужас собственного бессилия. Есть совсем не хотелось, но я всё-таки доел свой завтрак, чтобы не обижать маму.

— Я, наверное, пойду... Прогуляюсь...

Даже её голос звучал совершенно безразлично, бесцветно.

— Я с тобой! Можно?..

Она отрицательно покачала головой:

— Извини, Гекко. Думаю, мне нужно немножко побыть одной. Ты не обидишься на меня за это?

— Что ты! Но я буду волноваться...

— Не волнуйся, — она улыбнулась, но и в этот раз её улыбка вышла совсем невесёлой. — Со мной ничего не случится. Думаю, всё, что могло, уже случилось... Словом, не беспокойся обо мне. Мне просто нужно побыть одной.

— Хорошо...

Она взяла с вешалки панамку и надела её на голову, надвинув козырёк на глаза.

— Я недолго. Наверное, дойду до «Дзинсоку» и вернусь домой.

Я не сразу оценил двусмысленность этой фразы. Но она уже вышла из дома. Я добежал до двери и долго ещё стоял, глядя, как её хрупкая фигурка понемногу тает в полуденном мареве июньского дня.

— Не волнуйся, Гек.

— А?

Мама стояла возле раковины и вытирала тарелки белоснежным вафельным полотенцем.

— Не волнуйся. Она не уйдёт. Не сейчас.

В мамином голосе было что-то... Какая-то странная грусть.

— Почему?

— Потому что. Если бы она ушла, ты бы понял это. Я знаю. Я тебе никогда не рассказывала, но однажды со мной тоже произошло нечто... похожее.

«То, о чём говорил Валерьянка? Тайна?»

— Расскажешь?

— Если не будешь перебивать, — ответила она. Потом вздохнула: — Давно это было. Я тогда была, наверное, как Ника. Лет шестнадцать мне было или семнадцать. Ты знаешь, я ведь детдомовская.

— Как?? — изумился я. — А твои родственники?

— А они не мои были, а папы твоего. Вспомни. Ты просто забыл.

А ведь верно. Я как-то никогда особо не заострял на этом внимания, мне казалось, что мы все — одна огромная семья, так или иначе. Но мама была права: все эти дяди михаси и тёти изольды были папиной роднёй.

— Ну так вот. Я тогда закончила школу, у нас же была «восьмилетка». Училась в училище, на художке. А после пошла в пединститут — тот самый, в котором твой папа работал. Но это было уже потом... А пока я училась в училище, жила в общежитии. Представляешь, вот ты нелюдимый. Я была такой же, но я ежедневно была окружена людьми, с которыми не только училась, но и жила бок о бок. Иногда я настолько от этого уставала, что уходила оттуда куда глаза глядят. Денег у меня не было, стипендия была мизерная. Поэтому я ходила в книжный магазин, который был недалеко от общежития, и проводила там всё возможное время. Поначалу меня оттуда гнали, когда я задерживалась надолго, но потом привыкли, наверное, да я ещё сказала, что поблизости нет библиотеки, а мне нужны книги для учёбы. Тамошние тётеньки-продавщицы меня пожалели тогда и сказали, что с собой они мне книги дать не смогут, конечно, но я могу приходить и читать тут, если мне нужно. А мне только это и было нужно, — мама улыбнулась. — Правда, не из-за учёбы... Словом, так продолжалось довольно долгое время, пока однажды я не встретила там одного... человека. Там не так уж и много народу бывало, в том книжном. Редко кто-то заходил. Что, конечно же, меня несказанно радовало, — понимаешь, почему. Но однажды... Так, а ну-ка, погоди немножко.

Она встала, дошла до секретера, и достала оттуда небольшой металлический портсигар. Из него она извлекла тонкую сигарету и, чиркнув спичкой, закурила. Я был немного шокирован, я никогда не видел её курящей, даже не знал, что она курит или курила. Но на моё удивление она не обратила никакого внимания. Вообще, казалось, что она была не здесь, не в этой комнате, а где-то ещё... Наверное, в том самом книжном магазине.

Дым колечками срывался с кончика сигареты, а она вдруг показалась мне совсем другим человеком. Как много я всё-таки не вижу, сколь многого не знаю о людях, о которых, как мне казалось, я знаю всё или почти всё...

— Был вечер, магазин скоро должен был закрыться. Кстати, продавщицы разрешали мне даже на обеденный перерыв оставаться. Это случилось после того, как я им рассказала о своём детстве в детдоме. Жалели меня... Ну так вот. Я тогда уже собиралась уходить и вдруг услышала, как тяжело хлопнула входная дверь. Интересно, подумала я тогда, кто это там пришёл. Я любила наблюдать за людьми издалека, а в идеале — чтобы они меня не видели, а я их видела. Мне нравилось следить за их мимикой. Читать по их лицам. Видеть их эмоции, чувства. Подмечать какие-то смешные детали... Ну ладно, я отвлеклась.

Вошедший был мужчиной, чуть постарше тебя, наверное. У него были тёмные, коротко стриженные волосы и синие глаза. И вот когда я заметила его глаза, у меня почему-то перехватило дыхание. А продавщица, представляешь, она его будто не заметила! Он, впрочем, тоже не обратил на неё никакого внимания и сразу же направился к отделу научной фантастики. Представляешь? — она улыбнулась. — Да... Я следила за ним тихонько, прикрывшись книгой. Он, казалось, был увлечён поиском... Я... Да что там — я им откровенно любовалась. А он был одет просто, на нём была синяя, в тон глазам, ветровка, тёмные брюки со стрелками... Не знаю... Он казался мне совсем не похожим на всех этих мужиков, которые пили пиво у ларька; он был похож, скорее, на Алена Делона. Ну не улыбайся. В те годы он был секс-символом и мечтой любой девочки, девушки, женщины... А тут, ты представляешь, я такого увидела, как говорится, вживую!

А он тем временем, кажется, так и не нашёл нужной ему книги; если только ему нужна была книга... Он вдруг повернулся и посмотрел прямо на меня.

Я страшно испугалась и смутилась. И не смогла придумать ничего лучше, чем закрыться книгой! Да уж...

А он смотрел на меня, смотрел, а потом сказал:

— Так ты, выходит, меня видишь.

Это было скорее утверждение, чем вопрос, и всё же я кивнула.

— Замечательно, — в его голосе прозвучала ирония.

— А почему бы это мне тебя не видеть? — спросила я, набравшись храбрости и попутно заметив, что продавщица дремлет.

— Да как тебе сказать... Это вот так вот просто и не объяснишь... — задумчиво произнёс он. Затем вдруг хлопнул в ладоши, — я аж вздрогнула: — Ладно. Идём. Надо бы тебе кое-что рассказать.

— Что рассказать?

— Узнаешь.

Всё это казалось мне подозрительным, но любопытство пересилило, и я, поставив книгу на полку, вышла вслед за ним из магазина. Продавщица так и не проснулась.

Мы шли по улицам, а мне казалось, что вокруг как-то непривычно тихо. Наконец, мы дошли до парка — там был парк неподалёку. В парке — скамейки, и возле одной из них часы.

Вечерело. Я посмотрела на часы — они показывали половину шестого.

— Для начала представлюсь: меня зовут Эбби, можно просто Эбб, — сказал он.

— Инна.

— Инна. Замечательно. Так вот, Инна. Я удивился, когда понял, что ты меня видишь, и этому есть весьма веская причина. Дело в том, что таких, как я, люди испокон веков называли духами.

Эта фраза привела меня в замешательство. Он вздохнул и пожал плечами.

— Да, я всё понимаю. В этой стране люди считают наше несуществование чуть ли не научно доказанным фактом. Мы их, впрочем, не переубеждаем, так даже проще.

— «Вы»? А что, таких, как ты, много?

— Немало. Мы всегда жили с людьми бок о бок, и в разные времена они относились к нам по-разному. Боялись, считали богами, демонами, молились, крестились... А иные наоборот, пытались установить с нами связь, даже подчинить нас. Глупость, конечно, несусветная, но иногда это даже забавляло. Да... И, так или иначе, всегда существовали те, кто видел и чувствовал больше, чем остальные. С такими людьми мы порой общались, иногда даже находили в этом своеобразное удовольствие. И вот, Инна, так уж вышло, что ты — именно такой человек. Знаешь, я даже рад, что встретил тебя. Давно уже ни с кем из ваших не говорил вот так вот...

— Мы долго разговаривали о самом разном... — мама смотрела в окно. — А потом, когда я вдруг снова посмотрела на часы, то обнаружила, что стрелки так и остались стоять на полшестого. Эбби объяснил это тем, что вывел меня из нашего мира в свой... В итоге мы простились, и он сказал, что я могу в любой день прийти сюда, под эти часы, и найти его здесь. Сказал, что всегда будет рад пообщаться... А потом, когда я пришла в общежитие, ты знаешь, я вдруг поняла, что влюбилась в него. Он был таким... понимающим. Добрым. Внимательным. Умным. С ним я чувствовала себя легко и свободно, как ни с кем другим. У меня ведь тоже были проблемы с друзьями... Но ты бы видел меня тогда! Меня было не узнать. Я улыбалась. Я никого не боялась, не пряталась больше в книжном, вела себя так же, как и любая нормальная девочка. А всё потому, что у меня была тайна, у меня был Эбби, и я в любой свободный момент убегала в парк, к скамейке под часами, и он всегда ждал меня там. И улыбался. И время снова останавливалось. И мы могли сидеть так сколько угодно, вечно, и вечно разговаривать, болтать на самые разные темы. Он очень много знал о нашем мире, о нас, о нашем прошлом. Слушать его было невероятно интересно. Хотя, — она улыбнулась, — я порой и слушала его вполуха, потому что просто любовалась им, каждой чёрточкой его лица, каждой линией, тонула в его синих, как самое синее небо, глазах... Поначалу он не обращал на это внимания, а может, делал вид, что не обращает, но со временем я стала замечать в его глазах необъяснимую грусть. Я спрашивала его, в чём дело, но он только улыбался и никогда не признавался мне, не говорил, о чём он так грустит... Так продолжалось почти полгода, даже чуть больше. Я чувствовала, что стала совсем другим человеком. Эбб научил меня верить в чудеса, видеть их. Он научил меня слышать Голоса с Той Стороны. Научил видеть людей, видеть их мысли и желания. Научил верить в себя, и никогда, никогда ни в чём не сомневаться. Он рассказывал мне о далёких мирах, и красота этих рассказов завораживала. Я чувствовала, что весь мой мир вращается вокруг него. С его помощью я рисовала этот мир заново, и теперь уже он принадлежал только мне. Нам. И не было ничего невозможного. Я с лёгкостью окончила училище на «отлично» и с первого раза поступила в институт, — потому что он научил меня знанию о том, что всё будет так, как должно быть, что всё будет хорошо, что не бывает плохо, что любые неприятности — это испытания, что... Словом, всему тому, чему я когда-то учила и тебя... А потом...

Она прикурила вторую сигарету. Вздохнула.

— Потом он исчез. То есть не сразу, — до этого мы с ним успели увидеться, как обычно, и волшебно провели время вместе. И он даже не казался грустным, как это бывало в последнее время. Но перед тем, как нам расстаться, он сказал мне одну вещь. Знаешь, что?

Он сказал: «Инка... Дороги духов и людей смежны, но рано или поздно любые дороги расходятся. Не потому, что таков злой рок или что-то в этом роде, потому что нет никакого злого рока. Просто есть дороги. И дороги идут в разные стороны. Знаешь, ведь было бы нелогично строить две дороги, которые вели бы в одну и ту же сторону и шли бы параллельно друг другу. Поэтому дороги расходятся. Твой путь тоже будет вести тебя с одной дороги на другую, всю твою жизнь. А мне просто хочется, чтобы ты никогда не была одинока».

«К чему ты это говоришь?» — спросила я.

Но он только покачал головой и улыбнулся. А потом сказал:

«Я всегда буду рядом с тобой, Инка».

И ушёл. Я видела, как он растворился в сыром осеннем воздухе, и на сердце было неспокойно. Я подумала тогда, что он имел в виду что-то абстрактное, тем более, что меня и правда вывело на новую дорогу, впереди был институт, жизнь менялась... Однако... Однако, когда я назавтра пришла на наше место, его там не оказалось. Я ждала его, долго ждала, но он так и не появился, а я вдруг поняла, что часы идут, и сумерки спускаются на город. Время шло. Я была в этом мире, не в том... Но я не отчаялась. Я пришла и на следующий день. И потом тоже. Я приходила каждый день на наше место, но он так ни разу больше и не появился. Никогда. А я всё вспоминала его последние слова, и думала: ну как же так, Эбб? Ты же сказал, что всегда будешь рядом, так почему же тебя нет?

Мама затушила сигарету, потом встала и налила себе стакан воды. Я молчал. Она выпила немного воды и продолжила:

— Я ошибалась, конечно. Он, как и обещал, всегда был рядом со мной. Просто с Той, со своей Стороны. Притом, что я часто слышала Голоса, я никогда не слышала его голос. Жизнь моя продолжалась, скоро твой папа стал преподавать у нас биологию и влюбился в меня. Он был такой смешной и совсем молодой, сам только недавно закончил этот же институт. Я его поначалу вообще всерьёз не воспринимала, потому что думала только об Эбби. Но папа был упорен и скоро сумел завоевать моё расположение, так что, хотя подобные отношения никогда не поощрялись, мы всё же поженились, когда мне исполнилось девятнадцать. А через год и ты родился. И я, казалось, успела позабыть о том времени, которое проводила с Эбби. Несмотря на то, что я всегда его помнила, потому что знала: если бы не он, я никогда бы не жила так счастливо, я бы просто не сумела... А он, ты знаешь, однажды меня навестил. Ну как «навестил»... Я гуляла в том же парке, с коляской, в которой мирно спал ты. И случайно заметила человека в плаще и шляпе, который сидел на той самой скамейке под часами. Я сначала не придала этому значения; ну сидит человек, читает газету. А потом, когда я уже прошла мимо, меня вдруг словно молния ударила: Эбби! Я обернулась, хотела броситься к нему, отругать за то, что тогда вот так вот ушёл, но... Скамейка была пуста. И на аллее тоже никого не было. Всё, что я обнаружила — газету, которую он выбросил в урну. И с тех пор он уже никогда не появлялся. А я решила: ну что ж. Значит, так надо. Ничего не поделаешь. И стала жить дальше с твоим папой и его многочисленной роднёй, — она рассмеялась. — Вот такая вот история, Гек. Такая вот история...

Я сидел на диване и не мог сказать ни слова. Меня охватила странная апатия. Моё будущее внезапно стало для меня исключительно ясным и понятным. Все дороги рано или поздно расходятся. Да. Конечно. Как я вообще мог об этом забыть. Теперь можно было не думать о том, что будет, если Ника вернётся домой, на Аврору, в своё время, к своим друзьям. Потому что ответ прост: ничего не будет. Она вернётся, а я останусь. Каждому своё. Свой путь. Своя дорога.

Видимо, на моём лице всё это читалось, как в открытой книге, потому что мама хмыкнула и сказала:

— Сдаётся мне, мой рассказ принёс вреда не меньше, чем пользы. Но я смею тебя уверить: польза его станет тебе видна. В свой черёд ты оценишь её. В свой черёд тебе будет легче. А пока... Пока что она всё ещё здесь, пока что она ещё никуда не улетела. И ты можешь провести с ней, возможно, ещё немало времени. Цени то, что имеешь, Гек. Пойми: между твоей и моей историями есть существенное различие. Эбби проводил со мной время, потому что ему это нравилось. Но он не нуждался во мне так, как Ника нуждается в тебе. Он просто был рядом, а ей нужна твоя поддержка. Твоя помощь. Он жил в своём мире, настолько непохожем на наш, и мог в любой момент уйти туда отсюда, а она здесь совсем одна, на чужой планете, в чужом времени. Кроме тебя у неё никого нет и не будет, пока она не вернётся домой. Вот почему ты, милый мой, должен быть рядом с ней. До самого конца должен быть рядом с ней. И неважно, чем всё закончится. Живи сейчас. Не думай о том, что будет. Думай о том, что есть. Понял?

Я молча кивнул. Да. Мама была абсолютно права.

— Ну что? — спросила она. — Ты так и будешь тут сидеть, или, быть может, всё-таки поищешь её? Что бы она ни говорила, как бы ни хотела побыть одна, одной ей куда тяжелее, чем с тобой. Так что давай, беги, Гектор, беги! Найди её, пусть она увидит, что ты рядом, что ты будешь рядом до конца! Давай, малыш, действуй!

— Ты права... Ты совершенно права!

Я сорвался с места, подхватив свою шляпу, и выбежал из дома. Путь мой лежал в сторону клеверного поля.

Мама достала из портсигара ещё одну сигарету, потом подумала, улыбнулась и положила её обратно.

— Конечно права, — сказала она. — Конечно...