Отражаясь в аметрине

После того как Глава Стражи перестал приезжать в логово заговорщиков и практически отстранился от дел, Вэй стал единственным полноправным хозяином замка. Место Фэня в организации он тоже занял. Вэй не слишком смыслит в функционале лидера тайной ложи — просто старательно подражает другим. И не делает вообще ничего. При его способностях к политике, а точнее, при их отсутствии, получается совсем неплохо! Члены тайной ложи за десятилетия существования виртуозно научились делать одно — Ничего.

Связь с Фэнем Вэй поддерживает с помощью переписки. В письмах Фэнь уверяет, что всё идет именно так, как должно. Никто не может упрекнуть Главу Стражи за отсутствие нарушителей. Новых узников для обителей не появляется уже шестой месяц. Рекорд.

У тайной организации тоже нет никаких претензий: новая власть в Ордене встала прочно, поставки светским правителям с назначением нового Главного Лекаря не иссякли. Эффективность панацеи вопросов не вызывает: это ведь только на праведника Луня она воздействует безупречно, менее возвышенные натуры могут рассчитывать лишь поправить здоровье — в зависимости от своих духовных заслуг.

На этот раз перемены стороной обошли тайную ложу. Чему они несказанно рады. Рады были бы ещё больше, знай, каких потрясений им удалось избежать!

Но Вэй правда не хочет вникать! И так голова гудит всякий раз, как подумаешь!..

Вэй выходит из кареты, поправляет складки дорожного платья — черный бархат должен придать солидности. Одеяние хозяина замка не напоминает орденский наряд. Элегантности добавляет и приглаженная прическа: волосы отросли за полгода и легко собираются в хвост. Правда, пряди по бокам так по-прежнему и мешаются. Выбиваются, выбивают из образа — пушатся совсем невинно!

А казалось бы, с невинностью Вэй распрощался. Нет, не в плотском даже смысле, а... Многое пришлось осознать.

Ещё тогда, при свершившемся таки прощании, он всё допытывался у Зиана, правда ли тот простил.

— О небо, Вэй, ну о чем ты? — Зиан всплескивал руками. Сидя в повозке, он поглядывал иногда в окно, проверить, как проходит встреча Главы Стражи с Сюином. — Что тут прощать? Главное, Фэнь всё понял. И он не будет мешать Сюину. Он, может быть, даже не будет больше терзать себя...

— А ты? — Всегда необходимо было его одергивать. Всегда — возвращать к себе. Напоминать: — Как ты можешь беспокоиться о нем, когда сам так несправедливо пострадал от... его действий?

— Несправедливо? Упокоенный этими руками стражник не согласился бы, — опускался двухцветный взгляд.

Вэй не нашелся, что ответить, только руку утешительно пожимал, переплетал пальцы. Зиан продолжил сам:

— А насчет пострадал... — плечом дернул. — Этот огонь нужно было выпустить, Вэй. Хотелось понять его. Увидеть и показать. Это как... особый язык. Особое взаимодействие. Максимальная степень открытости возможна, когда есть тот, кто готов принять...

— Зиан, — Вэй перебил и не смог удержать улыбку, — тебе не говорили, что грешно изображать при жизни святых?

— М? — брови непонимающе хмурились. Святым этого котейку ещё не называли. Пробовал на вкус: — Святых? — Усмехался: — Ну, тогда уж блаженных! — Опять пожимал плечами: — Никто и не изображал.

Вэй действительно не нашел в нем и тени обиды. Зиан наоборот словно светился весь — от облегчения неожиданного, от извинений и прощения, от оплаченного долга. От спокойствия гарантированного.

И хотелось бы верить — и Вэй точно знал — что от возможности проститься по-человечески с ним тоже.

За всё это они должны были быть благодарны Фэню?

Нет. Всё это просто помогло Вэю попытаться понять его. И принять.

Когда Фэнь вернулся в повозку, было уже темно. Вэй не мог разглядеть, какие чувства играют на сдержанно-гордом лице. Светильник едва теплился, отбрасывая резкие тени, мешал лунному свету хотя бы через окошко лизнуть...

— Ну что, удовлетворен ты таким правосудием?

Ответить Вэй не успел, не нашлось слов. К тому же начал Фэнь в своем обычном тоне — насмешка горькая, маска приставшая. Но вдруг — резко, Вэй не заметил как — она раскололась, спала. Голос понизился:

— Вэй. Мне жаль. Я виноват. Вэй, если ты только сможешь... — посыпались отрывистые фразы. Рубленые, короткие, как обычно, но насколько чужеродный смысл! Насколько чудовищно чуждый тон! Вэй не хотел видеть таким своего хозяина.

Хозяина?..

— Господин Фэнь, — перебил, чтобы только перестать слышать сложное. — Зиан не держит на вас зла. Значит, и я не имею права...

— Имеешь, Вэй! — горечь резкая. — Я ведь понимал!.. Знал, как ты к нему привязался, но... не смог остановиться вовремя.

— Он этого и хотел...

— Да... И это не оправдание.

— Вам это было нужно.

— Да! И это хуже всего!

— Всё позади. Что было, то было, — вспомнились фразы Зиана. Чего только не скажешь, лишь бы не ранить сильней! Лишь бы прикрыть эту внезапно обнажившуюся, болезненную искренность: — Мы могли бы... оставить прошлое в прошлом. Если позволите...

— Ты смог бы вернуться, Вэй?

Фэнь не позволил договорить, успел сам позвать обратно. И Вэй был за это ему благодарен. Вот за это — был.

А сейчас — Вэй благодарен Сюину, который послал провожатого встретить его на мосту. Который помог устроить сюрприз. Интересно ужасно, как на гостя отреагирует наследный принц?

Он ведь не покидает темного замка. Может, и мог бы, но запретил себе. Вэй понимает, что вряд ли Зиан таким образом отбывает самоназначенное наказание — то ли за убийство стражника, то ли за грехи предков, — но со стороны это порой выглядит именно так.

Зиан предупреждал, что обители держат прочно. Оттуда не возвращаются.

А вот Вэй о своем визите предупреждать не стал. О визите почти согласованном, но отложенном. Да, когда-то они договаривались... Потом через Незваного поддерживали связь. Ждали, когда всё уляжется, наладится. Ждали, проверяли — не забудется ли эта блажь. Но кажется, момент настал. Апрельское солнце не способствует терпеливости. Когда весна вступила в свои права, ждать дольше стало решительно невозможно!

Что ж, если обитель скорби не выпускает своих обитателей, почему ей не научиться принимать — и отпускать — гостей?

♤♤♤

Темный замок — такой же, не тот же. Остался прежним, но изменился во всем.

И жильцов своих необратимо меняет. Запахом сырости, слепотой полумрака. По бескрайним гулким коридорам — эхо шагов. Атмосфера совершенно особого рода! Музыка для ушей.

Для того, кто умеет слышать. Кто слушает, как и болтает, со вкусом и ненасытно.

Для того, кто умеет видеть — свет и тени особенно хорошо. Кто после занимательной беседы покинул старого знакомца, который так и не смог объяснить...

Ничего, попробуем в другой раз! Попробуем с другими! Рано или поздно природа зла должна быть исследована до конца. Благо, подходящего материала до конца жизни хватит! По крайней мере — их жизни. Остаток дней они проведут тут.

Впрочем, как будто они ожидали другого! Да только — ошиблись с ролью. Ошиблись в том, что роли неизменными будут всегда.

Так не работает.

Все, так или иначе, одновременно — и жертвы, и палачи. Нет непричастных. И все, без исключения, в центре — своей собственной истории. Статистов нет.

— Зиан, ты освободился на сегодня? — окликают проходящего по коридору.

— Освободился навсегда, Сюин, — улыбчивый ответ невпопад. Но тут понимают, о чем речь. Тут нас всегда поймут.

— Отлично. Мы с Шином пойдем на клумбы, ужин будет позже. Ты пока отдохни.

Немного чрезмерная забота. Самую малость подозрительная. Но ты ведь заботлив всегда! Суть твоя в том, чтобы заботиться о других. Не этому Зеркалу тебя осуждать.

Только взмахнуть рукавом — до сих пор радуют переливы серого шелка. До сих пор щедрая дарительница не перестает удивлять! Почему ее цветолюбивая натура выбрала для пепельного котейки пепельный же, серенький цвет? Но все говорят — он и правда к лицу.

Все говорят — в калейдоскопе и так слишком много цвета.

— Вы с Шином совсем неразлучны стали. Может, пора прекратить делать вид, что не живете в одних покоях?

Зеркало не изменяет себе — обожает обличать правду и дразнить неловким резким скрипом. Отмытого дочиста. А нечего тут скрывать! Совсем как маленькие, видит небо! Почти румянец на щеках.

— Не твое дело, котик! — Теплые пальцы поправляют серебристую прядку.

Наследному принцу волосы собирать не по чину — пусть развеваются на ветру. Пусть устрашают и очаровывают. Или что там кто видит в Зеркале? Ты вот — раз-навсегда — перепуганную сломанную куклу. Увидел, подобрал, починил. Как смог. Так до сих пор и сдуваешь пылинки. Так и греешь. Улавливаешь встречную улыбку — и согреваешься ей.

Кто бы мог подумать, что Чжоу, с таким трудом оставленному в сохранности, ты предпочтешь кастрата! Ну, воспитанник не сомневается в твоей смекалке. Ты же всегда учил: есть и другие способы...

Ты на прощанье сжимаешь плечо, перевязанное черной лентой, и уходишь. Возделывать свои сады. Прививать жизнь в омертвевшей обители.

Черная лента — та самая. Только теперь на другом, по-другому. И о другом. Не перенял, не заразился — снял и переиначил.

Помнится, как подрагивал изумрудный взгляд. Помнится, как мялся неловко перед последним прощанием первый горячий партнер. Захотелось поторопить:

— А ты сегодня без ленты, — улыбочкой ядовито-сочувствующей. — Потерялась?

Совсем растерялся, опустил глаза, а нервные пальцы принялись что-то нашаривать в складках одежд.

— Нет. Нашлась, — усмешка — нервная, обычная — сорвалась с выдохом.

Сколько же в тебе горечи! Никак не избыть...

Протянуть руку:

— Отдай. На память. Тебе же не нужна больше?

— Не нужна.

Взгляд оставался растерянным, но появился проблеск — надежды, облегчения. Понимания уместности. Отдал без возражений.

Шарада разгадана? Сложился узор?

Симметрия: лента боли, в обители скорби, на плече порождения мрака. Лента со лба — порождения огненных бурь.

Смогло ли помочь тебе Зеркало? Снять лишнее. Вернуть неоплатный долг слепой судьбе.

Почему Зеркалу важно было помочь? Рожденный во тьме не мог не стремиться к свету. Почему таким способом? Выживший в промозглом холоде не мог не хотеть сгореть.

Да и вообще — чем богаты!.. Как умели, как научили. Только лететь на пламя — учить не пришлось.

А сейчас полеты только под темными сводами — из допросной в собственную спальню — стоило сделать шаг.

Стоило ли?

Под дых отдаются удары сердца. Ну как так — снова — не тот, не о том!..

♠♠♠

Пожилой служитель в лекарском одеянии провел Вэя во внутренние покои. После узких мрачных коридоров, после черных гранитных стен — спальня Зиана выглядит неуместно тепло и воздушно. В неё точно проникла весна: шевелит газовые занавеси персиковых и мятных оттенков, играет ветерком в россыпи бумаг на столе. Солнце не слепит глаза — окна выходят на восток, а день уже клонится к закату. Окна — выходят на молоденький, свежепосаженный кипарис.

Сквозняк — и лист со стола всё же пускается в недолгий полет. Сквозняк — из-за открытой двери.

Бесшумно, будто ступая по воздуху, в комнату входит хозяин. Бесшумно запирает за собой дверь.

Сюрприз удался. Глаза распахнутые, оторопь на лице, скованность в теле. Движения слишком аккуратными становятся — будто боится спугнуть. Будто моргнуть лишний раз боится!

«Не бойся, Вэй!» — как часто он бормотал, когда сам замирал от ужаса. Как жестоко точны отражения Зеркала! Да только, зачастую, к самому себе.

Сейчас оно блистает — серебром струящихся длинных одежд и волос. Сейчас оно чуть дрожит — застывшей влагой в двухцветных глазах. Сохраняет нездоровую неподвижность.

Вэй такого уже не пугается. Знает: Зеркалу нужно перенастроиться. Котейка должен узнать. Присмотреться, привыкнуть...

Не о том думало, не о том вспоминало Зеркало! Как будто только и мыслей, что о зеленоглазом тиране! Но нет же, правда — большую часть времени — между беседами с узниками, между узнаванием чужих-родных сводов, между десятками лиц — чаще всего помнится только одно. Твое.

Вначале искаженное — страданием духа. Затем прояснившееся — удовольствием плоти. Омрачившееся вновь — болью незаслуженной, неожиданной. От того — от тех — кто никогда не хотел бы усугубить!.. И опять — по цепочке — принимал ласки, отдавал сердце... Отпускал. Отпустил.

И как же так?..

К перепаду освещенности привыкли глаза. Тихонько прикрыты двери.

Ты стоишь спиной к окну, и пряди вокруг лица подсвечены, как мистический ореол. Если этот котейка — блаженный святой, то посетитель его — точно ангел!

А всё стремишься выглядеть строже — всё не выходит — не выйдет! Не помогут ни черные одежды, ни туго затянутый хвост. Цепкие пальцы уже предчувствуют, чем придется заняться!

А пока — можно чуть протянуть вперед. Так кошек пугливых приманивают — бывает найдет на них что-то, вобьют дурь в голову — и шарахаются ото всего... Мы ведь не такие?

— Вэй... — тихо-тихо слетает вместо приветствия имя. Медленно-медленно вскидывается рука.

Можно прикоснуться? К ожившему чуду, к живой теплой статуе, произведению искусства?..

Можно дотронуться — до тепло-фарфоровой кожи тонких пальцев изысканных рук.

Разряд? Нет, вибрация легчайшая. Только в самом начале и на самых кончиках. А дальше — нежности океан. Будто прорвалась тонкая пелена — и безбрежный штиль оказался спрятан за ней. Теперь можно дышать им! Дышать полной грудью. Хвоей и пеплом, цветочным тонким ароматом, запахом снов.

Зиан — наяву, в его объятьях, и больше Вэю нечего желать.

Больше им ждать нечего. И совсем уж нет причины молчать:

— Ты такой красивый, Зиан! Волшебный, — шептать в щекотное серебро, обнимать хрупкую тонкую талию. Рука подрагивает неверяще, а голос уверенный: — Самый лучший.

— Вэй! — смех россыпью, трелью: — Ты научился делать комплименты? Тренировался на ком?

— На кошках.

— Ты завел кошек? — Зиан даже от объятий оторвался — так восхищен.

— Ага. Госпожа Цинь передала. Рыженького. Помнишь?

— Значит, завел на память?

— В честь.

Разговор не мешает снова прижать к себе и целовать — живой фарфор, трепетные драгоценности — гладкие щеки, дрожащие веки, ленту бровей... Вэй успел заметить и другую ленту. Узнал даже. Но это так не важно!

Вот и Зиану не важно, что на нем по-прежнему красуется повязка — только другого оттенка теперь. Выбрал серенькую. Совпало.

Просто повязка.

С Зианом всегда — всё — просто.

За болтовней несерьезной провести несчетный каскад минут. К ужину они не спустятся — его подадут в спальню. В постель.

Из постели — не вылезут долго.

Но прежде — традиционные водные процедуры. С шутками и взаимным подтруниванием смывать обыденность быта с жаждущих восторгов духа тел. Смывать — забывать-вспоминать — заменять износившиеся воспоминания на свежие, чистые, новые. В брызгах весны и смеха — тонуть.

А потом — позволить себе раствориться. В экстазе, в моменте. В Зиане.

Вэй ведь обещал: в другой раз... В этот.

Затопить его нежностью, заполнить — внутри и снаружи — прикосновениями, взглядами и улыбками. Словами восторженно-честными. Заполнить — собой.

Вэй старался не задумываться, насколько Зиану всё это нужно. Нужно ли вообще? Помнит ли? Вэй старался не преуменьшать того, что произошло. У них, между ними. Просто ли плотская близость? Или — пусть прерванное, пусть на расстоянии, но всё же — единение душ?

И он не пожалел, что решился: не проверить — поверить. Принять — те чувства, что пришлось угадать тогда. Решился приехать, не предупреждая. Напомнить о себе и увидеть воочию реакцию желто-фиолетовых глаз.

В моменте — они поглощают доверчиво. Не доверяют, кажется, только собственным ощущениям. Но Вэй знает — точно знает — как избежать боли. Ответственно изучил вопрос. Зиан ведь всегда убеждал, как важна теория! Теперь Вэй пожинает плоды.

Смотрит, как поджимаются тонкие губы. Слушает, как слетает с них жалобный стон. И то ногти в спину впиваются, то щекочут поглаживания невесомые. Зиан под ним — открытый, распластанный. Отдающийся. Зиану с ним хорошо.

Ты весь — невыразимая сладость. Непереносимый экстаз. Неистребимая нежность, должно быть, неотъемлемая часть твоей сущности. Ничем её не затмить!

Ни стонами, ни объятиями. Ни мольбами:

— Да, Вэй! Ещё!..

Движения настолько размеренны и осторожны, что распаляют желание ещё острей. Хотя казалось бы — куда уж?..

Хотя кажется — тебе хорошо. Это видно. По участившимся глубоким вдохам, жарким выдохам. По дорожке пота, стекающей солью с дрожащего адамова яблока на сахар ключиц. Сладость...

По зажмуренным глазам — распущенные волосы спадают на лоб, но не скрывают ни восторга, ни отчаянья. Волосы не держит повязка. В этой постели сейчас нет места для старых оков.

Потом — наденем обратно. И ленты, и роли. Сейчас остается молиться, чтобы оно поскорее (никогда не?) наступило, это вожделенное (окончательное?) «потом».

Конечное.

— Зиан, подожди, прошу... — беспощадно замедляешься, склоняешься ниже и лбом упираешься в лоб.

— Подождем, — гладить тебя, улыбаться, иногда вспоминать дышать. — Спешить некуда.

Незачем. Некем? Но пожалуй, в такой момент — когда можно совсем раствориться, когда приходится сливаться нерасторжимо — именно в этот момент нельзя отрицать себя.

Кто-то же испытывает всё это несказанное счастье! Кто-то же борется с тобой (и с собой) за право (за опасение), как бы побыстрее (как бы никогда не) — дойти до конца. Кто-то терзается двойственностью. Ощутимой — внутри и снаружи. На грани — неприлично-изысканных аллегорий.

Пожалуйста, двигайся. Не бойся. Потом — повторим ещё.

Счастье — в уникальных событиях и их нежданных повторах. Правда — в дрожащих телах и искаженных лицах. Искажения отражений? Почему всё всегда похоже?

Почему повторяется наоборот? Левое в зеркале становится правым. Страдание кончается радостью. Удовольствие венчает боль.

Нет-нет, не переживай, с тобой не было больно! Ты всё сделал — ты всегда всё делаешь — правильно.

Даже двигаться вновь начинаешь. Да!..

Гладишь бока, осыпаешь поцелуями. Вытесняешь ошметки теней. Что-то о том, что подобное не представлялось даже в теории! Что-то о том, что этот повтор совсем — совсем — не похож.

Не похож — на холодный подвал, на разрыв обжигающий. А похож — на ту нашу нежданно-негаданную, извечно-первую близость. Тот же трепет и нежность взаимная. То же удивление восхищенное. И неукоснительная деликатность. Отраженная наоборот.

Возвращаешь однажды подаренное? Слишком много подарков! Тогда ведь тоже — просто хотелось тебе угодить. Хотелось — оправдать оказанное доверие. Хотелось...

Хочется.

— Зиан, Зиан... — шепчешь, жалуешься: — Не могу больше...

И касания легкие обнажают эфемерность границ. Между плато неизбывного вожделения и легкодоступностью неизбежной разрядки. Теплые пальцы на средоточии страсти. Пару движений...

Одновременность. Безвременность.

Общий стон. Несдержанность выплескивается наружу. Содрогания длятся и длятся — обнаженностью голого нерва — молниеносный разряд.

Затмевает мир внешний — мягкость постели и теплого вечера. Обнажает очевидное — чистый зеркальный скол.

Да, это Зеркало раздроблено. Но именно расщепленность помогает понять... Помогла принять тогда и чужую боль сделать своей. Помогает осознать невероятное — собственную ценность в твоих глазах. Осознание, отраженное тысячи раз — с каждым толчком, поцелуем и вздохом — становится всё более четким: не обязательно быть целым, чтобы делиться своим теплом. Не обязательно быть здоровым. И даже быть в своем уме не обязательно! Просто... котеек нельзя обижать. А люди — некоторые люди, в некоторых обстоятельствах — иногда, порой — не сильно хуже.

— Вэй, знаешь... — выскакивают слова, звучат отдельно, — ты...

Затихают.

— Удивительный? — слышно улыбку. Не видно — спряталась в сгибе шеи, превращается в поцелуй.

— Ты!.. — смешок лихорадочный, не только от щекотки. — Ты даже лучше кошек!

Застыл. Не смеешься. Поднял голову и смотришь в глаза. Понял?

— Вот как?.. — Понял: — Зиан, я тоже тебя люблю.

— Конец —Написано 18-го февраля 2025 года