Отражаясь в аметрине

Какого же цвета твои глаза? При бликах ламп они кажутся темнее, и голубого оттенка совсем не видно. Невинность ушла? Невинность спугнуло смятение. Не тебе адресованные слова умудрился принять на свой счет.

Говорил, провожая по коридору и вниз:

— Зиан, я... думаю Фэнь просто неудачно пошутил. Ну, насчет спальни. Так что...

— Ну конечно, пошутил. У твоего господина отменное чувство юмора! — смех узника звучал у порога камеры. Глаза изучали глаза. Всё-таки серые, чистые. Светлые.

— Так о чем вы... О каких развлечениях он говорил?

— Шутил, Вэй. Просто шутил. Вряд ли он сам надеялся, что узник воспримет всерьез. О, и поверь, с тобой благодарный пациент никогда не чувствовал себя... подстилкой. Выдумают же слов!.. Но приходится говорить на понятном языке.

Зеркало рябило, но не врало. Запиналось под стать отражаемому. Улыбалось, стараясь извинения выразить, выражая, как обычно, безумие. Но ты такого уже не пугаешься, на прощанье даже ладонью по щеке провел.

— Зиан... Надеюсь, Лао отвлечет его. Надеюсь, Фэнь сдержит слово и не будет больше... Но и ты, ради неба, не провоцируй его!

Когда мотаешь головой — «никак нет, невозможно», — пепельные пряди щекочут щеки. Слишком пушатся после мытья!

Когда вновь сворачиваешься в клубочек на великодушно устроенном ложе — солома в углу, накрытая тряпьем — вспоминается вся твоя нежность. Растерянность и какая-то подозрительная созревающая решимость... Привязался? Так хочется поиграться с хозяйской игрушкой? Ох, нет — понятно, что ты совсем не такой! Но что же ты можешь поделать? На что решаешься?.. Хотелось бы знать...

Тьма обступает всегда незаметно — провалом, пропастью. Раз — и в ней. Не чувствуется уже ни сырой запах подвальной темницы, ни колючая мягкость подстилки под тонким сукном. А только мысль последняя — застряла, зависла: «Хотелось бы знать... почему решилась тогда она?»

Семь лет провела с ним под одной крышей. Ложе делили — не без сопротивления, зато — каждую ночь. Она никогда не давалась добровольно. Он — не отступал.

И часто, черт знает, насколько часто, маленькие фиолетовые глаза смотрели на это из уголка. Заброшенный ребенок старался держаться поближе к тем, кто в упор его не замечает. Излишне зоркий взгляд прекрасно всё подмечал.

Как разметаны по подушке рыжие кудри, как узловатые пальцы впиваются в плечи до синяков. Как сражение взглядов высекает искру: мутный зеленый нефрит, темный аметист. В глазах маменьки почти не было янтаря. Был ли он с ней так груб поэтому?

А может, ему просто нравилось так?

Маленькие дети — сюрприз-сюрприз и великая тайна — почти всегда больше любят маму. А сердце любого живого существа не может не сочувствовать тому, кому причиняют боль. Даже если потом пострадавшая сторона сумеет постоять за себя. Даже если никак не учтет наличие в своей жизни и присутствие в данный момент рядом другого беззащитного существа.

Всё равно. Фурия в ярости своей — прекрасна. Всё равно — триумф её восхитителен! Огненным натурам суждено пылать ярко. Не стоит учить их тлеть.

Аметистовый лед не страшен, как бы ни опалял. Сам оплавился и дотла сгорел. Бесстрашная пленница не сдавалась, не уступала. Провокациями стремилась к свободе? Но пришлось всё делать самой...

Хватка жестких пальцев оставит на плече синяки. Изумрудный лед получится ли разбить? Знакомая зелень глаз за расширенными зрачками — сновидение с дополнительными эффектами. Кто бы сомневался, что заявишься сегодня будить!

— Неужто сам господин Фэнь... — бормотание сонное. — Ой, прости! Тебе ж не нравится официоз при интиме. Узник запомнил...

— Да-да, прекрасный мой, просыпайся. Мне, знаешь ли, нужна компания. Держи.

Бутылку вина протягиваешь. Опять. Да так и спиться недолго! Сбиваешь огненной водой свои пожары? Так не работает...

— Что мнешься? Что вдруг глаза забегали, — веселишься и издеваешься. — А в кабинете наверху сам первый за вином потянулся, такой бесстрашный был!

— Там можно было выбрать чашу! — звонкое недовольство, непосредственная искренность: — И ты пил из той же бутылки. А впрочем, как скажешь.

И плечом пожать. Что ещё остается узнику?

Отнимаешь бутылку и делаешь глоток сам. Утираешься рукавом и протягиваешь обратно:

— Ты слишком часто это повторяешь. Пустая фраза. Но сейчас вполне выполнимая. Сейчас я хочу просто выпить с тобой красненького. Белое хуже воды, действует отвратительно! Не находишь? А нам ведь нужно поговорить по душам.

Вино — обычное. Без лишних ингредиентов, без подозрительного запаха. Узник не так уж любит хмель, но разговоры по душам обожает — страсть! Чуть отдышавшись от обжигающего глотка, приступает:

— Значит, пришел сюда получить то, чего не можешь позволить себе с возлюбленным? Пресные утехи приелись? Хуже воды, да?

Фэнь морщится — резкость правды разгоняет хмельной туман. Псу под хвост четверть бутылки!..

Он ведь не сразу пришел — подскочив с постели, пил вначале один. Он и не собирался приходить! Просто...

Не получалось уснуть. Ни спящий Лао под боком, ни зудящие образы в голове тому не способствовали. Томление в груди подталкивало хотя бы залить его алкоголем! К тому же... Нежность и снисходительность Лао всегда напоминали Фэню о том, почему, собственно, он так его жалеет. А это были не те воспоминания, которые легко переносить на трезвую голову!

Жаль эти воспоминания не укроешь за черной лентой...

— Всё дергаешь за ниточки... — подрагивает уголок рта. — Всё дергаешь, а они не срабатывают. Не надоело? Чего ты хочешь от меня, Зиан? Ты говорил, что попался специально, ты говорил... что готов обменять правду на правду. Какая правда тебе нужна? И что можешь ты показать?..

Прикосновение прохладной ладони к разгоряченной кисти прерывает расспросы. Вот зачем узников держат в оковах! Руки надумал распускать!..

Фэнь не отдергивает руку.

Взгляд Зиана гипнотизирует, тон — отстраненно холодный:

— Зеркало повторяет одно и то же. Одно и то же... Изо дня в день. А посмотреть в него не желают! Разве узник уже не говорил правду? Шанс познакомиться с самим Главой Стражи выпадает раз в жизни. Что с того, что он может стать последним?

— Зиан, — нервный смешок щекочет уснувшую судорогу, — сколько ни убеждай, всё равно не поверю! Ты не выглядишь, как настолько преданный фанат. А вот идея оплатить себе билет в один конец в отдаленные обители... Тоже безумна, конечно! Неужели ты рассчитывал, что мы не узнаем о твоих связях?

Зиан пожимает плечом:

— Да узник и не скрывал! Связи... Ты хотя бы знаешь, откуда взялся этот безродный в Обители?

— Сам Цензор откуда-то притащил и отдал под опеку. Должно быть, тоже чье-нибудь внебрачное отродье. Кого-то из высших чинов?

Пепельные пряди покачиваются в отрицании. Небольшой глоток — только чтоб паузу потянуть. И ответить лишь на то, что выберет сам:

— Не знаю насчет брака. Разве это важно? В любом случае, мои родители были связаны более основательными узами, чем какое-нибудь супружество!

Прозвучало почти надменно — Зиан будто фыркнуть готов от нелепости инсинуаций, будто гордится происхождением.

— Ну, рад за тебя. А обители тут при чем?

— При том. Этот служитель сразу понял, что первый реабилитированный узник вернулся не оттуда. Оттуда — не возвращаются. Там долго не живут. Ему это с детства известно, как дважды два!

— Откуда?

Резкий вопрос гасится упрекающим видом. Зиан недоволен его непонятливостью!

— Оттуда! Вот и представь себе, как заинтересован был этот служитель, когда всем объявили о возвращении бывшего узника. Не будем уж говорить, как замечательно это совпало со смертью старого Цензора. А ещё более замечательно, что исполняющим обязанности Цензора в это время становится твой младший брат!

— Ты как-то наоборот мыслишь, разноглазый, — привычная ухмылка выталкивает привычные оправдания: — Вполне логично, что получив такую должность, Юань захотел пересмотреть дело брата. Нам всё же дорога честь рода...

— Ну да, ну да, — Зиан с важным видом кивает: — Честь! Видимо, это то, о чем думаешь в первую очередь, возвращаясь в Обитель после публичной казни! И ещё интереснее думать о ней, поселившись в особняке с видом на площадь...

А рук-то не разнимали. Поэтому сейчас — непроизвольно, не слишком сильно — сжимается на запястье кольцо пальцев. На хрупком запястье, на котором уже есть ушибы. Но что он несет!..

— Зиан... — шепот почти. Чем тише, тем больше шансов удержаться. Ни с кем и никогда Фэню не приходилось так сдерживаться, как вот с ним! — В последний раз говорю, в обители я тебя не отправлю. Этот план сорван. А какой запасной?

— Этот узник похож на стратега? Не было никакого плана. Да и первоочередная мотивация не в том...

— Мотивация!.. Может быть, ты как-то связан с тем узником, к которому должен был наведаться Гуй? Мы проверяли его — обычный Архивный секретарь. Из тех, что принимали доносы. И отстранен от должности уже давно. Если ты так спешил к нему, то вряд ли... Что тебе до него?

— Ничего, — Зиан улыбается обезоруживающе. — Вот вообще ничего, клянусь небом! Фэнь, мы говорим сейчас совсем не о том! Не на то тратим время. И если на то пошло, то и полбутылки уже израсходовано зря! — кокетливый взгляд украшает Зиана, энтузиазм оттеняет безумие: — Расскажи о себе, Фэнь. Расскажи тому, кому действительно интересно — где ты был? Как тебе там пришлось? Ну же, удовлетвори юношеское влечение! Ты же такая загадка, Фэнь! На тебя возлагали такие надежды — к власти пришел борец, ниспровергатель устоев. И что в итоге? Куда всё делось? Почему ты... такой?

Вспышкой короткой в изумрудных глазах — и боль, и отчаяние, и страх потери контроля. Но пальцы на запястье не сжимаются плотней, когда тянешь на себя, а сам садишься рядом на убогое ложе. Мы готовы?..

— Так интересно, ненаглядный? — утомительно спокойный голос! — А мои интересы, стало быть, можно не брать в расчет?

Даже на грани стараешься улыбаться. Вот почему тебя это так раздражает в Зеркале!

— Наоборот, Фэнь! Каждому интересней всего говорить о самом себе. Не каждому доводится встретить того, кто сможет услышать. А тебе повезло — твою боль хотят разделить. Прочувствовать.

— Прочувствовать!.. — смеешься судорожно, как только и умеешь. Из рук отнимаешь бутылку, делаешь снова глоток. А потом отставляешь её подальше. Полным вниманием одаряешь того, кто практически в твоих руках. Уже больше на объятия похоже. Новый этап? — А знаешь, невероятный, когда ты был наверху, на столике в моих покоях ты не заметил нож? Почти такой же, каким ты так ловко орудуешь. Он лежал там же, среди чаш...

— На что он нужен? — замешательство подталкивает хмыкнуть, поводя плечом. Ты рядом настолько, что любой жест становится прикосновением. — Там не было закусок, для которых бы он пригодился.

— Там был ненавистный тебе тиран. Такой разочаровывающий. Такой жестокий. Такой... как я.

Хрипотца обещает многое. Как и прерывистость голоса, и подрагивание горячих пальцев. Как кричащий вопрос в зеленых глазах. Скоро. Скоро ты получишь ответы. Потому что сам осмелишься показать.

Нелепый щенок. Податливое тело под пальцами, тепло плеча. Недоуменный взгляд и дерзкая обида:

— Проверка, Фэнь? Провокация?.. Какая прелесть! И как наивно! Ну с чего бы этому узнику кидаться на тебя с ножом? Даже если рассчитывать на успех, за дверями ведь полно стражников...

— Да кто ж тебя знает! Может, самопожертвование ради великих идей. Если допустить, что ты в них веришь... Как видишь, Глава Стражи использует все методы, чтобы выяснить, зачем ты к нему заявился.

Фэнь и не заметил, как заразился манерой говорить о себе в третьем лице. Странное чувство: будто бы отстраняешься — от угрожающей должности, от неумолимого прошлого, от себя самого...

— Не все, Фэнь. Не все... — взгляд, как шепот — щекочет. Заставляет прижать покрепче.

Заставляет, не задумываясь, так приобнять хрупкое тело, чтобы развернуть и на колени себе усадить. Не задумываясь, протянуть руку к паху. Спокойная упругость скрыта одеждами. Спокойствие нужно стереть, одежды убрать. Потом. А пока поинтересоваться:

— Так настойчиво предлагаешь себя, будто секс с тобой ядовит. Но я же видел Вэя — ничего, выжил! — Фэнь прячет усмешку в паутине седых волос. В такой позе двухцветный считыватель жертву не видит, не может поймать — ни тени смущения, ни жадности в полуприкрытых глазах. — Одурманен немного, ну да это он по неопытности. Со мной такой номер не пройдет, Зиан. Ты что, на это рассчитывал?

— О нет! — Странно ощущать, как хрупкие косточки подрагивают от смеха. Странно слышать от пьянящего воздух создания: — Зеркалу не нежность твоя нужна. Не ласка. И упаси небо, не любовь! Твоя любовь вообще замысловата, не находишь?

Пальцы на уязвимом органе слегка сжимаются — всего лишь напомнить о положении. Может ласкать, а может и причинять боль.

— Что ты знаешь о моей любви?

— Что показываешь. Пришел сейчас, прямо из постели своего ненаглядного. А вы ведь так редко видитесь!.. Не можешь получить от него то, чего хочешь? Наверняка, после того, как обошелся с ним, боишься и пальцем его лишний раз тронуть, не то что причинить боль...

Стон прерывает бесконечную провокацию — отнюдь не наивную, грубую — но быстро глушится прикушенной губой. Потом Фэнь разжимает пальцы.

— Откуда ты знаешь?

— Ой брось! Ты что ли, думал, в Обители не ходят слухи? Картину в общих чертах несложно восстановить. Пять лет назад произошло столько занимательных событий! Столько зрелищ! Как думаешь, сколько они породили толков? Этот узник, кстати, своими глазами видел... совершеннолетие справил как раз на днях.

Фэнь каменеет. Боль и стыд пронизывают раскаленным железом. Хуже даже собственных воспоминаний. То, что он сделал с другим... С единственным.

Славно, что мягкое тело можно прижать к себе. Чтобы не думать, не представлять... Как же это нелепо! Да, сразу после своего освобождения Фэнь, уверенный в предательстве Лао, обрек его на ту же пытку, которую испытал сам. Тогда он действовал чужими руками — как участник тайного общества скрыто влиял на Орден. Впрочем, Глава Стражи тоже не собственными руками правосудие свое вершит... И только сейчас в руках Фэня что-то настоящее, живое. Трепещущее тело в его власти, а вот живой беспокойный ум, беспокоящие ядовитые речи — нет.

Зиан не умолкает, не дает передышки. И погрузиться в бездну запоздалого, бесполезного раскаяния — не дает:

— И ещё насчет слухов... Ты правда думал, что в Ордене никому не известно о вашей связи с милым Ли?

— Какое мне дело до того, о чем судачат в Обители?

Странно, но удается ответить. Хотя и глухо и отрывисто, но спокойно. Как будто мир не рухнул в очередной раз. Как будто Фэнь не заметил, что Зиан сам специально сгладил углы. Растягивает удовольствие?.. А ведь до этого всю дорогу только и старался, что обострить! Теперь же внимательно слушает, как Фэнь разъясняет с обстоятельной монотонностью:

— С кем развлекается Глава Стражи никого не касается. Каждый сам решает свои половые вопросы. За прелюбодеяние по обоюдному согласию больше не наказывают.

— По согласию — это хорошо... — почти шепчет Зиан, прижимаясь теснее. Назад откидывается и голову поворачивает, стремясь заглянуть в глаза: — Так он для тебя — всего лишь развлечение? Прелюбодеяние и половой вопрос? И как решили?

Фэнь обернуться не позволяет — сейчас не до аметриновых глаз. Поэтому седую косу на кулак наматывает, фиксирует, но до ответа вежливо снисходит, проглотив надоевший вопрос: «Тебе-то какое дело?» Повторяться не хочет, потому отвечает, как есть:

— Решили, что нет вреда в том, чтобы получать удовольствие в постели. Не обременять себя обязательствами. Не отнимать свободу. И видеть в постели только постель.

— А Лао? — коса, зажатая в ладони, натягивается.

Зиан готов потерпеть боль, лишь бы взглядом пронзать насквозь. Но Фэнь не позволит. Дернет сильней, до шипения недовольного. Надо же, недоволен он! Кто его тянул за язык произносить это имя?! Произносить опять:

— Лао — это другое? Чистое и светлое? Не только постель?

— Зиан...

Нет, не заткнуть.

— Так почему тот, кто радует сердце, не может дать необходимого плоти? И почему того, кто ублажает плоть, нельзя любить? Или всемогущему Главе Стражи недостаточно одного человека для близости? Нужен гарем? Или верность, которой ты требуешь от других, не для тебя?

И Зиану всё-таки удается извернуться — голова неловко склонена, исподлобья двухцветный взгляд — чтобы сверлить насмешливым упреком. Знакомое выражение... Повадки общие, учитель один. Одна из причин, почему Фэнь вообще так долго с ним возится! Ли говорил — отпустить?..

— Ты меня в легкомыслии обвиняешь? Серьезно?

Нет, этим не разозлить. Не безумие за стеклянной зеленью глаз, только насмешка. Подтрунивание почти. А если... Руки свободны ведь — редкость! Можно шею обвить, а другой упереться в плечо. Но душить, как обычно, лишь едким взглядом и речью:

— Ты и легкость? О нет, Фэнь! Нет. В тяжеловесности. Слов, убеждений. Четких градаций. Этот узник для тебя — подстилка. Ли — развлечение. Лао — нечто священное. От одного имени вздрагиваешь, а при этом...

Не пытаешься прервать болью, не избегаешь взгляда, но и договорить не даешь:

— Что ж такого? — деланная усмешка. — Не хочу слышать их имена из твоего поганого рта.

— Что не так с этим ртом? Сам будто членов во рту не держал! О небо, какая чушь, Фэнь! Упрекать кого-то за его сексуальность...

— Предлагать себя на каждом шагу каждому встречному — это не сексуальность. Это распущенность. Этим ты развращаешь других. Задумывался ли ты, что того, что ты так запросто предлагаешь, они потом могут начать требовать от других?

Увлекательные интеллектуализации вызывают лишь сдержанную ухмылку, покачивание головой. Ты продолжаешь уже менее бодро:

— В любом случае заниматься этим без... да хотя бы желания, влечения — мерзость.

Голос всё-таки дрогнул. Что-то поколебало бронебойное спокойствие. Надо бы уточнить.

— Не-ет, Фэнь, — протянуть на ухо, почти шепотом, почти касаясь серьги. — Мерзость — пытаться унижать этим. Хочешь заставить почувствовать себя грязным? А может... это ты чувствуешь себя грязным, Фэнь?

Хороший вопрос. Настолько, что вновь скручиваются в узел ледяные плети в груди. Настолько, что заново запустить сердце поможет только глоток обжигающей влаги.

Фэнь тянется за бутылкой, другой рукой — грубо, до сдавленного писка — прижимает к себе зарвавшегося собеседника.

— Хочешь поговорить о грязи, мой непорочный? — слова падают медленно, почти беззвучно, бездушно, как взвесь осадка в вине. — В отличие от тебя я никогда не соглашался на сексуальный контакт... с кем попало. Не преследовал какие-то побочные цели. Всё было...

— По любви? Ах нет, прости, по желанию, влечению... А ещё ты, кажется, говорил по согласию? Похвальная принципиальность! Ну, за одним досадным исключением, да?

Фэнь держит его крепко — не то что смотреть в глаза, голову повернуть не позволяет. Фэнь мелко сотрясается в судорожном смехе — полезном своем приобретении. И старается не думать, не вспоминать, не замечает — говорит про себя или вслух:

— Исключение? Вот как это называется!.. О небо...

Зиан замер в руках — неподвижная осторожность зверька. Зиан орудует словом, как скальпелем, с аккуратной непреклонностью рассекая старые раны:

— Узник просто напомнил, вдруг забыл, — смешок маленький. — Вряд ли публичное наказание на площади можно считать добровольным, взаимно притягательным актом. — Встревоженная заинтересованность: — А что ты так дрожишь? Фэнь, неужели ты считаешь, что это происшествие дает тебе право на любые ответные меры? Неужели только из-за этого готов презирать сексуальность как таковую? И после того единственного насильственного раза ты настолько вошел во вкус, что...

— Вошел во вкус?.. — ниже слышимости.

— Твоя страсть к наказаниям. Непреклонность мести. Жадность к страданиям «виновников». А ведь ты уже давно перебил всех причастных! Неужели ты не понимаешь, что это всё об одном?

— Ты не прав, Зиан, — кажется, что онемели даже губы, про сердце и душу нечего и говорить.

— В чем?

— Во всем. Во-первых, извращенная пытка на площади не имеет никакого отношения к сексуальности. Это демонстрация власти. Демонстрация того, что они могли распоряжаться нашими телами по собственному усмотрению. Её публичность — напоминание каждому зрителю о необходимости подчиняться. Половые вопросы здесь ни при чем.

Ещё пару глотков. Зиан слушает внимательно, в кои-то веки не перебивает. А Фэню было бы интересно знать, согласен ли он... Но ведь это так очевидно! Дальше будет объяснить сложнее:

— Во-вторых, в стремлении к справедливости я не вижу никакого порока. Удовольствие от покарания — чистое чувство. Когда в мире хоть что-то наконец становится на свое место, разве это не повод порадоваться? Так и при чем тут... страсть?

Хотя фразы и звучат вопросительно, на этот раз Фэнь не хотел бы, чтобы Зиан отвечал. Перед очередным пунктом потребуется вся его выдержка. Нужно набрать в легкие побольше воздуха — перед тем, как прыгнуть со скалы:

— А в-третьих... с чего ты взял, что в жизни узника за десять лет заключения случилось только одно «исключение»?