Кружевной зонтик

Либо ты думаешь сама —
либо за тебя будут думать другие,
и тогда они возьмут над тобой власть, и упорядочат твои
врождённые вкусы...
Френсис Фицджеральд, «Ночь нежна».

***

Санкт-Петербург, Российская Империя, декабрь 1903 года

Габриэль, придерживая юбки, чуть приподнимая их от земли, аккуратно ступала по заледенелой дорожке, ведущей к крыльцу её дома. Резные снежинки кружились в воздухе, оставляя ледяные поцелуи на её румяных от мороза щеках. «Gli inverni russi sono insopportabilmente freddi», — «Русские зимы невыносимо холодны», — так девушка писала почти в каждом письме, отправленном тётушке в Италию.

И тем не менее огромные пушистые сугробы, — едва коснёшься их кончиками пальцев, и холод ощутится в каждой клеточке тела — завораживали девушку. Франция не была так щедра на эти прекрасные зимние подарки. И потому Габриэль была готова ещё немного потерпеть непривычный холод ради удовольствия насладиться красотами декабрьского Петербурга. В серебряном уборе он выглядел ещё величественнее и почти ни в чём не уступал Парижу.

Оказавшись в парадной дома, на втором этаже которого находились её комнаты, девушка быстро поднялась по крутым ступеням с коваными перилами. Едва она открыла дверь, на пороге возникла Адель Вьен, преданная компаньёнка и камеристка Габриэль, отправившаяся в Россию вместе с ней. Молодая Ферреро — покинув Париж, она всегда стала представляться именно этой фамилией — глубоко ценила этот заботливый поступок Адель, поддержавшей её авантюрное решение на долгое время расстаться с Парижем.

Началом этому приключению послужило пригласительное письмо из Петербуржского Мариинского театра, подписанное рукой управляющего дирекцией Императорских театров, Алексея Туляковского, с предложением о сотрудничестве восходящей диве Габриэль Ферреро. Заметив её во время гастролей Гранд Опера, он посчитал своим долгом рискнуть добиться её согласия. При других обстоятельствах Габриэль и помыслить бы не могла променять парижскую Гранд Опера на любой другой театр, но судьба приняла решение за неё. Ссора с Александром Де-Лайлом на время лишившая её дома, ибо она отказывалась находиться с ним под одной крышей, и сна: она работала без отдыха, тем самым отгоняя тревожные мысли, заставила не только девушку пойти на отчаянный шаг, но и Филиппу Де-Лайлу дать ей своё согласие и благословение. Уже через пару месяцев она отбыла в Санкт-Петербург.

— Вам пришло несколько писем, миледи, — сказала Адель, помогая Габриэль снять пальто.

— От кого? — спросила Габриэль, принимая из её рук два конверта и ещё не читая имён отправителей.

Она направилась в спалью.

— От Лии Монтойе. И от.., — девушка запнулась.

Габриэль не стала дожидаться её слов, и, отложив письмо, отправленное подругой, внимательнее рассмотрела другой конверт. «Алекс Де-Лайл, Париж, Франция». Она удивлённо вскинула бровь и усмехнулась. Затем подняла глаза на стоящую перед ней девушку, но не прочитала во взгляде той ничего многозгачительного. Адель, как всегда, оставалась бесстрастной в отношении дел своей госпожи.

— От Алекса, — протянула Габриэль, обращаясь не то к самой себе, не то к пространству. — Весьма любопытно.

Разорвав конверт, она развернула сложенный вдвое листок и быстро проскользила взглядом по тексту. Письмо действительно было написано рукой её мужа. Она тут же узнала его небрежный почерк.

Внезапно она изменилась в лице настолько, что даже камеристка не смогла сдержать своего любопытства. Она хотела было спросить, всё ли в порядке, но Габриэль подскочила с места, отбросив письмо на столик рядом с креслом.

— Он пишет, что любит меня! — воскликнула девушка. — Наглец!

Адель неловко отошла в сторону.

— Подумать только! — продолжала Габриэль. — У него хватает смелости писать мне в Петербург. Зачем только герцог назвал ему мой адрес!

— Миледи, — робко обратилась к ней камеристка, — Уж почти два месяца прошло с тех пор, как вы расстались. Вы всё не можете простить вашего мужа?

Габриэль резко обернулась к ней. В её блестящих от злости глазах не читалось ни намёка на прощение.

— Запомни, Адель, он мне не муж, — процедила она. — Больше никогда так не говори.

— Я поняла вас, миледи, — потупив глаза, кивнула камеристка. — Прошу, простите меня.

Габриэль не ответила. Она подошла к окну, полному слепящего снежного света, и провела по холодному стеклу рукой. То едва слышно задребезжало.

— Адель, ты бы иначе поступила на моём месте? — вдруг спросила Габриэль, начав теребить в руках белокурый локон.

— Я не знаю, миледи.

Габриэль тяжело вздохнула. Безупречное воспитание Адель Вьен зачастую граничило с безразличием. Воспитанная верной и преданной компаньёнкой какой-нибудь знатной даме, она будто бы лишилась любых чувств. Она редко вступала с герцогиней в дискуссии, не часто отвечала на её вопросы, используя свои настоящие мысли, но покорно выполняла все поручения и оставалась преданной душой и сердцем той, кому служила. И потому в Петербурге ей больше всего не хватало пылкого сердца и трезвого разума Лии Монтойе.

— Ты хоть бы раз ответила мне по-человечески, Адель, — почти беззвучно сказала Габриэль.

— Я боюсь сболтнуть лишнего и расстроить вас, миледи, — ответила камеристка.

— Не думаю, что это тот случай, когда ты сможешь расстроить меня ещё сильнее. Я приняла бы любое оскорбление Александра Де-Лайла из твоих уст с улыбкой.

Шурша юбкой, Адель подошла к девушке, остановившись за несколько шагов от окна.

— Не наполняйте своё сердце злобой, миледи. Этот человек не стоит того, чтобы вы очерняли свои мысли.

— Эти мыли сами не оставляют меня, Адель, — вздохнула Габриэль. — Я никогда ему этого не прощу.

Последние три года совместной жизни с Алексом обернулись для девушки длительной пыткой. Порой, она задерживалась в театре допоздна, порой оставалась на ночлег у Лии Монтойе, а порой, напротив, её муж днями не возвращался домой — и эти дни девушка любила особенно сильно.

Проигрывая деньги, он искал их вновь и вновь. Однажды Габриэль изрядно заинтересовалась его источниками дохода, ведь если Алекс не брал взаймы у неё или своего отца, то у него не должно было оставаться никаких сбережений. Но совсем скоро она отказалась от этих мыслей. Девушка понимала, что иногда лучше не знать правды. И вскоре она почти научилась жить, закрыв глаза на то, что случалось не с ней. А когда любопытсво всё же брало верх над её мыслями, она спрашивала себя: «Зачем мне это знать?». В случае отсутствия ответа, она вскоре забывала о чём-то волнующем её.

Решение об отьезде в Париж настигло девушку также неожиданно, как несколько месяцев до этого её настигло письмо от директора Мариинского тетара с приглашением в Петербург. Сначала Габриэль не восприняла это пылкое послание с признанием её таланта всерьёз, однако вскоре оно стало для неё чем-то вроде спасительного прутика для утопающего — тоненькой хрупкой надеждой.

Вечер, ставший началом конца её брака, запомнился девушке ледяным ветром, смывающим любые воспоминания о недавних гастролях, ведь, как это бывает, неприятным потрясениям свойственно стирать радостные мгновения из человеческой памяти. Пусть не навсегда, но на тот короткий срок, когда они так необходимы, они, вероятнее всего, исчезают из мыслей.

Внутри девушки пылало обжигающее пламя. Оно сдавливало грудь, затуманивало разум, переворачивало чувства, спутывая, разбрасывая их в разные углы сознания. Габриэль бы очень хотелось заплакать, но слёзы так и не желали стекать по щекам. Они превращались в пар, под гнётом внутреннего огня. Девушка не знала, чем был этот огонь, — не то злостью, не то страхом, не то безумием. Однако так плохо и истерзанно она не ощущала себя ещё никогда.

Оставив карету за два квартала до дома Де-Лайлов, Габриэль самостоятельно быстро добралась до места назначения. Что бы не происходило в её жизни, а все дороги вели её к человеку, чьё превосходство над ней было неоспоримо, и чьё превосходство она и не желала оспаривать. Только он мог понять все её потаенные мысли с полуслова, а иногда слышал их сквозь молчание. Девушка порой задумывалась о том, что было бы, если бы такой человек стал её мужем?

Герцог Де-Лайл встретил её на пороге. Несколько минут они молчали. Габриэль прислонилась спиной к стене и потупила взгляд. Напрасно она надеялась на его порыв узнать о её состоянии. Филипп Де-Лайл, как, впрочем, и всегда, выжидал того момента, когда эмоции девушки поутихнут, и она без лишних прелюдий ответит ему, в чём провинился его сын на этот раз. Но Габриэль продолжала молчать, не в силах вымолвить и слова. Что бы не происходило раньше, оно не могло сравниться с поднятой на неё рукой мужа.

Уже сильнее заинтригованный, герцог спустился со ступеней и подошёл к ней поближе. Внимательнее разглядев девушку сквозь тонкое стекло очков, он убедился в том, что та старается удержаться от слёз. Одобряя попытку девушки сохранить лицо даже тогда, когда это практически ей не подвластно, он помог ей снять пальто. Бледная и ослабевшая, она испытующе смотрела на него своими ясными голубыми глазами, не то желая что-то от него услышать, не то, напротив, убеждая дать ей ещё немного времени.

Герцог взял её холодную руку и сочувствующе сжал её в своих тёплых ладонях. Для него уже давно не было тайной, что брак с его сыном не приносит девушке никакого счастья. И пускай он никогда не считал счастье чем-то столь возвышенным и благоговенным, как его описывали мыслители и поэты, он желал ей хотя бы не испытывать никаких терзаний.

— Он ударил меня, — негромко сказала девушка, не переставая глядеть мужчине в глаза.

На смену едва заметным в них размышлениям и сочувствию, внезапно пришло сильное удивление, а чуть позже нечто похожее на ярость. Нахмурившись, он выпустил её руку и отпрянул в сторону. Спустя недолгую паузу, одёрнув манжеты рубашки, мужчина вновь подошёл к ней и негромко спросил:

— Что он сделал?

Габриэль не стала медлить с ответом и, сглатывая комок подступивших к горлу слёз, сказала:

— Он пришёл сегодня вечером совсем пьяный. Сказал, что выиграл много денег. Я была очень зла и сказала ему, что.., что будь он проклят со своими картами и деньгами. А он.., — девушка глубоко вдохнула и, собравшись с духом, вновь пропустила сквозь себя события злосчастного вечера, — он сильно ударил меня, я ударилась об лестницу.., — девушка потянулась рукой к виску, но герцог опередил её, чуть сдвинув локон её белокурых волос. На месте удара образовалась небольшая ссадина. — Я не могу так больше, понимаете? — с трудом добавила Габриэль, приложив к губам белый носовой платок.

— Какой кошмар, — послышался голос за спиной у мужчины.

Агнис Де-Лайл, ставшая случайной свидетельницей разговора, шурша о ступени юбкой, спускалась вниз.

— Это ужасно, голубушка, — сказала она, оказавшись рядом с девушкой и обнимая её.

Габриэль почувствовала едва слышную дрожь, пробиравшую женщину.

— Простите меня, однако я просто.., — слова девушки сорвались на слёзы, и она почувствовала, как герцогиня крепче, по-матерински, прижала её к себе.

— Люсьен! — раздался громоподобный голос Филиппа Де-Лайла. — Вели закладывать экипаж.

Не сразу, но вскоре Габриэль поняла причину внезапных сборов. Она тут же выскользнула из объятий Агнис Де-Лайл и схватила герцога за руку.

— Вы едете к Алексу? — спросила она, чувствуя непомерную злость мужчины. За все шесть лет, что она прожила с ним под одной крышей, в роли подопечной, ей ещё ни разу не удавалось видеть его таким. — Что вы намерены делать? — с мольбой в глазах посмотрела на него она. Девушка знала, что взбешённый возмутительным поступком сына, мужчина не остановится ни перед чем.

— Мне очень жаль, что Александр не оценил того, что имел, — жестом поторапливая слуг, ответил герцог.

— Может, не стоит ехать к нему сегодня?.. — начала говорить Габриэль, но Филипп Де-Лайл, чуть смягчившись, остановил её.

Перед тем, как он ушёл, Агнис что-то негромко сказала ему, ненадолго оставив девушку одну. Габриэль не знала, каким именно напутствием снабдила его жена, но она явно пыталась усмирить его разъяренное сердце.

Что произошло тогда между герцогом и её сыном, узнать Габриэль так и не удалось. Оставшись на ночь в доме Де-Лайлов, девушка всю ночь и до утра ждала возвращение мужчины домой. Но он пришёл только к полудню и сразу же, минуя взволнованные распросы жены, направился в комнату девушки. Взяв её за руку, он непривычно ласковым тоном заверил её, что по возвращении домой она может быть уверена в том, что на пороге её встретит лишь камеристка Адель Вьен. Более того, он заверил её в том, что отныне усадьба перейдёт в её полное распоряжение, и она сможет владеть ей на правах настоящей хозяйки. Чуть позже, почувствовав, как потеплел её взгляд, он добавил некоторую деталь, заставившую девушку принять окончательное решение. Он попросил её повременить с разводом. Габриэль ожидала этой просьбы и потому затушила назревающую внутри бурю, ответив коротким согласием. На её слова об отъезде в Петербург герцог отреагировал не менее благосклонно, молча выслушав все её доводы и пообещав помочь всеми возможными силами. Тётушку Габриэль от этой новости, напротив, чуть не хватил удар. Лоренцо, услышав весть о намерении девушки служить в другом театре, налил стакан виски и, опорожнив его, лишь спросил, имеются ли у неё действительно веские причины для такого безрассудного поступка. Габриэль ещё долго пришлось уверять своего покровителя в своём безграничном уважении к  нему и «Гранд Опера», чтобы он с улыбкой благословил её путь. Алекс же не явился даже на вокзал: гордость девушки была задета, зато сердце спокойно.

Так, в начале октября тысяча девятьсот третьего года, Габриэль Ферерро Де-Лайл, прибыла на Петербуржский вокзал вместе со своей камеристкой Адель Вьен и тремя чемоданами. Медленно привыкая к плохо знакомой ей стране, она всё больше влюблялась в неё. Но сколько бы она ни прожила в русской столице, а всё никак не могла приноровиться к гордому и неприступному нраву холодной России. Каждый день ей приходилось удивляться чему-то новому: людям, нравам, порядкам. Не было здесь изящества Франции, но была некая не приукрашенная честность. Горожане не скрывали своей весёлости, высший свет не стеснялся своей наигранной чопорноси. Со временем чувство того, что всё, к чему она не прикоснётся в этой стране — настоящее, стало Габриэль роднее и приятнее.

Но тем не менее непостижимым для неё оставался русский язык. Девушка в совершенстве освоила французский не больше, чем за несколько лет. Также красноречиво выражалась она на итальянском и английском, но русские слова оставались для неё невыносимо сложными, и потому она обходилась лишь короткими приветсвиями, благодарностями и прощаниями, в основном уповая на то, что немало людей высшего света владели французским.

Довольствуясь помощью лишь двух служанок и камеристки, Габриэль с удивлением обнаружила, что не требует многого и вовсе не скучает по роскоши своего дома в Париже. Хорошо обставленные аппартаменты с проведенным в них электричеством, не накопившие ещё неприятных воспоминаний, были ей куда больше по душе. Окна её квартиры выходили на бульвар, откуда не громко доносились голоса и цокот копыт вороных лошадок о мощёную дорогу.

В России девушке стало легче дышаться. Пускай она не знала многого об этой стране, однако та быстро проникла в её сердце и легла на душу. Девушка была полна вдохновения, и, не смотря на косые и заинтересованные взгляды служителей театра, всё же была счастлива возвращаться туда. Ведь  кое-кто всё же был рад её появлению.

Основной балетный состав Мариинского театра можно было бы назвать кладезью талантов. Эти юноши и девушки обладали поистине русской выносливостью и невероятной гибкостью. Их танцы захватывали у Габриэль дух. Как-то она оказалась на репетиции «Щелкунчика», и с тех пор не могла позабыть эту поистине великолепную постановку. Там же началось её знакомство с молоденькой полькой Анной Вишневской.

Хрупкая девица, гибкая и лёгкая, со снежно-белой кожей, танцевала в тот раз «Вальс цветов», и, не смотря на схожие с остальными танцовщицами костюмы, всё же чем-то выделялась среди них. Случилось так, что не только Габриэль заметила её. Анна в ответ также обратила на неё внимание. Остановив Габриэль на главной лестнице, она, пожалуй, первая по-дружески улыбнулась ей, и с тех пор они стали почти неразлучны. «Две одиночки слились в стаю, и теперь их не могут за это простить», — шутила балерина, наблюдая за тем, как их приятельство стало обрастать слухами и пересудами. Но если к Габриэль относились с должным холодным уважением, то Анна становилась объектом порой грубых насмешек и жертвой бесчестных доносов.

Габриэль была счастлива обрести подругу, так сильно напоминавшую ей Лию Монтойе. Они были так схожи звонким смехом, похожим на звон колокольчиков, пылким умом, полным мудрых рассуждений, лёгкостью и воздушностью, что девушка не переставала удивляться неожиданным совпадениям каждый день. Однако до их встречи, Габриэль отнюдь не чувствовала себя столь же уверенно и безопасно. Под масками лести всегда таилась пара тройка свежих сплетен, готовых с позволения их хранителя тотчас вырваться наружу, вновь выдвинув образ знаменитой француженки на первый план. Пожалуй, с искренним восторгом относился к ней только директор театра,  господин Теляковский. Девушка стала для него настоящим подарком, способным создать сенсацию и попасть сразу в несколько статей еженедельной  прессы. Он относился к ней как к своеобразному бриллианту, коим порой и называл её, готовый обеспечить девушке и её таланту лучшие условия пребывания в Петербурге. Он же и отдал ей один из репетиционных залов, который, по его словам, она могла использовать тогда, когда ей вздумается.

В один из первых дней её появления в театре, Габриэль тут же направилась туда, желая поскорее оценить его внешний вид. Дверь зала оказалась прикрытой, а за ней отчётливо слышались чьи-то голоса. Несколько раз постучав, Габриэль переступила порог репетиционного зала. В глубине души она искренне надеялась, что  он пуст. Однако, внутри небольшого, но хорошо обставленного помещения, оказались две дамы: одна из которых была, вероятно, чуть старше другой. Они с интересом наблюдали за неожиданно появившейся девушкой, продолжительное время не приветствуя её.

— Bonjour, —первой  негромко поздоровалась Габриэль, и её голос эхом отозвался под сводчатым потолком зала.

Женщины нашлись не сразу, не зная, что ответить. Лишь через пару секунд, перекинувшись друг с другом любопытными взглядами, та, что была постарше, высокая дама с копной чёрных блестящих волос и лисьим взглядом, ответила ей на безупречном французском.

— Bonne journée, — сказала она, сложив руки перед собой. — Je peux supposer que vous êtes Lady Gabriel Ferrero,* — она сделала несколько шагов в сторону от рояля и улыбнулась Габриэль.

Удивленная отсутствием акцента в речи женщины, Габриэль улыбнулась ей в ответ и подошла на несколько шагов ближе. Она была польщена и одновременно взволнована тем, что о её визите известно по меньшей мере половине театра. И слухи продолжали разноситься  всё стремительнее. Печально было то, что ей не удалось заявить о себе самой. Чьи-то чужие слова уже представили её театру вместо неё самой.

— Вы очень хорошо говорите по-французски, — заметила Габриэль, приблизившись к женщине на несколько шагов. — Могу я узнать ваше имя?

— Конечно, — ответила та. — Моё имя Елизавета. Но вам, пожалуй, ближе будет имя Элизабет? Что ж, называйте меня так.

Дама держалась уверенно. Её звонкий голос отражался от стен глухим эхом, заполнявшим зал. Габриэль, привыкшая зачастую вести себя с неменьшей смелостью, была сбита с толку тоном женщины. Она, вероятно, чувствовала себя здесь  хозяйкой: расправив плечи, с каким-то благородным достоинством, дама расхаживала из стороны в сторону и разглядывала незнакомую леди, нарушившую её покой. Габриэль не отказалась бы однажды оказаться на месте Элизабет.

— Очень приятно, — Габриэль протянула руку женщине, и та легонько её пожала. — Завтра вечером здесь будет концерт, — не желая выносить тягостное молчание, перешла к делу девушка. — Мне сказали, что я могу отрепетировать свой номер здесь, если позволите.

— Oui, — кивнула Элизабет, проведя тыльной стороной ладони по крышке рояля. — Мы оставим вас одну...

— Позвольте! — в игру наконец вступила другая дама.

Габриэль перевела на неё взгляд. Коренастая русоволосая женщина, предположительно старше своей компаньёнки не меньше, чем на десять лет, поднялась со своего места перед инструментом и выжидающе оглядела присутствующих. Пускай она вела себя не так сдержанно, но Габриэль прониклась к ней большей симпатией. Не было в ней ни капли ощутимого превосходства. Она была обычным человеком, судя по всему, без каких-либо характерных достоинств, а девушка любила иметь дело с обычными людьми. Не поддаваясь их влиянию, Габриэль читала их, как открытую книгу. Так однажды она прочитала Сигрид Арнольд, благодаря которой оказалась в Петербурге.

— Княжна Орловская, — протянула Габриэль руку женщина. — У вас такой мягкий голос, дорогая, — изо всех сил соответсвуя светскому тону, но при этом не без присущей ему дерзости, сказала она. — Даже не верится, что вы поёте. На первый взгляд и не скажешь, что вы столь одарены, как о вас говорят.

Коротко Габриэль посмотрела на Элизабет. Та молча стояла рядом, не замечая редкой бестактности недвусмымленного намёка. Ферерро едва заметно улыбнулась. Она рисовала подобную сцену в своих тревожных фантазиях по пути в Петербург.

— Вы на что-то намекаете, княжна? — спросила Габриэль, кончиками пальцев перебирая складки тёмно-синей юбки.

Элизабет, едва скрывая своё удивление, окинула стоящую перед ней девушку взглядом.

— Я? — переспросила княжна, чуть подавшись в сторону; щёки её порозовели. — Что вы, я лишь хотела сказать пару слов о том, что я так наслышана о вас. Надеюсь, завтра услышать ваш дебют на русской сцене.

— Боюсь, я уже дебютровала на этой сцене около двух лет назад, — снисходительно ответила Габриэль. — Жаль, вы не слышали меня в тот раз. Я хорошо пела.

Княжна покраснела. В её тёмных глазах засверкали недобрые огоньки. «Неплохое начало», — подумала девушка.

— Не окажете ли нам честь, леди Ферреро, исполнить одну из композиций? — вдруг вступила Элизабет. — Прошу, простить нас за бестактность.

— Спеть сейчас? — переспросила девушка, чуть замешкавшись. — Отчего же? Извольте, — пожала плечами она, подходя к роялю.

Княжна сделала несколько неловких шагов в сторону, и её глаза ещё раз недобро сверкнули, как у дикой кошки, готовящейся к прыжку. Но Габриэль это даже забавляло. Поудобнее устроившись на твёрдом дубовом стуле, придвинув его чуть ближе к инструменту, девушка сыграла пару аккордов будто знакомясь с роялем поближе.

— У вас очень мягкий голос, — неожиданго сказала княжна. — Даже не верится, что вам так легко досталась слава. Я бы сперва и не подумала, что вы способны так хорошо петь, как об этом говорят.

— Похоже, его стоило бы немного настроить, — не заметив слов Орловской, сказала девушка, чуть нахмурившись продолжая наигрывать что-то на чёрно-белых клавишах. — К кому следует обратиться?

Княжна хотела было что-то сказать, но Элизабет прервала её попытку, и вежливо заметила, что обязательно скажет об этом кому следует. Габриэль удволетворённо кивнула. Не такой приём она ожидала.

Ещё минуту в зале стояла тишина. Мысленно девушка уже напевала мелодию. Осталось лишь воплотить её в жизнь.

Наконец, прогремели первые правильные аккорды. После короткого вступления Габриэль начала петь. Всё внутри неё трепетало: это было чувство сродни вдохновению, которое приходит не до, а во время того действия или события, которое заставляет  человеческое сердце биться чаще. Воздух заполнял лёгкие девушки: казалось, она отчётливо чувствовала его прохладу, и покидал их вместе с прекрасной мелодией. Это была песня леди Изабеллы Штейн.

О том, какую роль должна была сыграть Габриэль в жизни этой поистине роковой женщины, девушка узнала почти сразу, как та покинула Париж раз и навсегда. В порыве чувств ей рассказала это тётушка, примчавшись во Францию так скоро, как только смогла. Наблюдая за побледневшим личиком племянницы, она беспокоилась, что эта история разобьёт юное сердце, однако девочка лишь удивилась, прокручивая в мыслях хитрую схему действий своей покровительницы. Она показалась ей весьма интересной. В конце концов она так и не почувствовала ненависти к леди Штейн, которая  будучи уверенной в том, что скорее разрушает жизнь своей подопечной, напротив, возводила первые стены крепости, в которой Габриэль оказалась в полной безопасности. А ведь за это можно быть лишь благодарной? А впрочем, с тех пор Габриэль почти не думала о ней. Дописав мелодию, некогда придуманную леди Штейн, девушка стала исполнять её, как свою, и вскоре сроднилась с ней так, что начала считать эту песню первым плодом своего музыкального таланта.

Не обращая внимания на удивлённые лица Элизабет и княжны, Габриэль допела до самого конца, показав всё, на что способна. Закончив, девушка услышала негромкие неуверенные апплодисменты.

— Вы весьма талантливы, дорогая, — объявила Элизабет.

— Merci, — сдержанно улыбнулась девушка, поднимаясь со своего места.

— О, что вы, — остановила её женщина, чуть выставив затянутую в перчатку ладонь вперёд. — Этот репетиционный зал полностью принадлежит вам.

Про себя Габриэль усмехнулась. Она прекрасно знала это и так. Но видимо не все обитатели театра разделяли решение его директора.

— Я знаю, — кивнула девушка. — Но у меня есть некоторые дела, которые я хотела бы закончить в течение вечера. Если желаете, то сегодня вы можете задержаться здесь столько, сколько нужно. Благодарю за тёплый приём, — выразительно, с некоторым пристрастием произнося каждое слово, ответила Габриэль, и, устав от испытующих пристальных взглядов дам, покинула зал.

Спустя два месяца работы в русском театре, девушка перестала волноваться о том, как ей уживаться с остальными его служителями. Сплетни потеряли свою новизну, оперные дивы были вынуждены принять присутствие француженки, как должное, а некоторые даже прониклись к ней сдержанной симпатией, косые взгляды почти перестали беспокоить девушку.

Куда важнее для неё были зрители. Но отпев партию Кармен, она убедилась, что театральная публика встретила её с должной приветливостью и восхищением, а пресса сменила свои компрометирующие заголовки на "Новый бриллиант Мариинского театра". Габриэль была уверена, что статьи не обошлись без участия Теляковского, но это ничуть её не заботило. Главное, что со временем она перестала чувствовать себя в Петербурге чужой.

***

В последние дни Габриэль задерживалась в театре до поздна. Готовясь к новому спектаклю, она, не обращая внимания на советы Адель Вьен о необходимости должного отдыха, посвящала всю себя длительным репетициям.

Вечером к девушке заглянула Анна. Почти беззвучно  ступая по начищенному паркету, она подкралась к подруге.

— Ты не сможешь добиться идеала, если совсем не будешь спать, — негромко сказала она.

Габриэль вздрогнула и обернулась. С секунду в её глазах читался испуг, но узнав свою компаньёнку, её взгляд значительно потеплел.

— Сколько раз я просила тебя, Анна! — рассмеялась она. — Предупреждай, когда входишь.

— Даже если бы я крикнула тебе о своём приходе, ты бы вряд ли обратила на меня внимание. Ты так сосредоточенно что-то напевала — улыбнулась девушка, обходя рояль вокруг. Она опёрлась о него рукой и мечтательно запрокинула голову, рассматривая потолок.

— Это «что-то» — моя партия в «Валькирии». Скоро премьера.

— Так вот почему я не узнала мелодию, — пожала плечами Анна. — Решительно не понимаю, что тебе не нравится. Ты ведь прекрасно поёшь.

— Любой талант требует огранки, — посерьёзнев, ответила Габриэль.

— Чья эта фраза? Любопытно, — заинтересованно спросила девушка.

— Моя, — засмеявшись, ответила Габриэль.

— А ты оказывается у нас ещё и поэт, — Анна скользнула рукой по крышке инстумента и загадочно добавила, — А знаешь, что мне только что передали внизу? Кое-что для тебя...

Габриэль подняла взгляд на любившую дразнить её подругу и склонила голову на бок:

— Только не тяни.

— Так и быть, — девушка достала из маленькой сумочки конверт и протянула Габриэль. — На самом деле, мне долго не хотели отдавать его. Сказали, что письмо должно быть передано лично в руки леди Габриэль Ферреро, — манерно протянула она. — Я не знаю, от кого оно, не читала. Но судя по конверту...

Габриэль хотела было взять письмо в руки, но Анна игриво приподняла его вверх и зачитала:

— Приглашение от... Императора на бал в Зимний дворец, — с каждым следующим словом Анна всё больше менялась в лице, — Подумать только... — после паузы сказала она. — Ты будешь танцевать в одном зале с Николаем Вторым, cheri! — глядя на Габриэль глазами полными удивления, сказала девушка. Она будто бы не верила, что письмо, которое она держала в руках, действительно материально и не является сном.

Габриэль улыбнулась и протянула руку:

— Дай-ка сюда.

Нехотя Анна передала ей письмо. Габриэль аккуратно надорвала конверт и достала сложенный вдвое лист.

— Надо же, — сдержанно улыбнулась она. — Его Императорское Величество проникся моим талантом.

— Ты говоришь об этом так, будто бы это нечто совсем обычное, — скептически произнесла Анна.

— Здесь приглашение на двоих, — не обращая внимания на слова девушки, удивлённо вскинула бровь Габриэль. — Может, они думали, что я смогу посетить бал вместе с мужем? Что ж, этому не суждено сбыться никогда, — пожала плечами она. — Так может.., — Габриэль сделала короткую паузу. — Ты пойдёшь со мной?

— Нет! — отпрянула Анна в сторону, будто обожглась о что-то.

Девушка настороженно посмотрела на подругу. Та, побледнев, округлившимися глазами смотрела на неё в ответ.

— Анна, всё в порядке? — спросила Габриэль, сделав к ней несколько шагов.

Чуть замявшись и изобразив нечто наподобие улыбки, девушка заправила выбившийся из причёски своевольный локон и сказала:

— Прости, я просто не думала, что кто-то однажды предложит мне пойти на бал в... Зимний дворец, — последние два слова она произнесла с таким изумлением, что Габриэль наконец поняла, как сильно смутила подругу. — Я не думаю, что моё место там, Габриэль.

— Отчего же? — удивилась девушка. — Ты талантлива, ты прекрасная балерина...

— Ещё ни разу не танцевавшая главных партий.., — выставив ладонь вперёд, перебила её Анна.

— И всё же, — пожала плечами Габриэль, пряча лист приглашения обратно в конверт.

— Я не дворянка, — добавила девушка.

— Разве есть большая разница в том дворянка ты или нет, когда речь идёт о бале, на который, пожалуй, здесь мечтает попасть каждая девушка, даже будучи ещё ребёнком? — усмехнулась Ферреро.

— Ты говоришь так, потому что тебя там ждут, cheri, — холодный взгляд Анны стал благосклоннее.

— Но если ты захочешь.., — сделала ещё одну попытку Габриэль, однако балерина, коротко коснувшись её плеча, голосом на тон ниже обычного, отказалась.

— Не рассчитывай на меня, — сказала она. — К тому же, на какое числа запланирован этот бал? — девушка вновь приняла конверт из рук подруги и прочитала. — Двадцать пятое декабря. Это же Рождество! Я хочу быть рядом с семьёй в этот день.

— И всё же знай, что приглашение твоё, — улыбнулась Габриэль.

К вечеру разбушевалась сильная метель. Как бы ни хотелось девушке задержаться в тепле подольше, пора было возвращаться домой. А иначе Адель Вьен создала бы панику, опасаясь всего, что могло поджидать их в ещё плохо знакомой стране.

Колючий снег, повинуясь порывам ветра, летел девушке прямо в лицо. Пытаясь спастись от него, чуть прикрывая лицо ладонью, Габриэль осторожно ступала по скользкому тротуару, мечтая поскорее добраться до своего экипажа. Путь в десяток метров казался девушке невыносимо долгим и, к тому же, не простым. Ещё ни разу она не сталкивалась со столь сильной наледью в Париже. В голове девушки возникли новые строки, которые она решила обязательно включить в письмо тётушке. «Она и представить себе не может, каково здесь», — подумала Габриэль.

Позади неё послышались чьи-то женские голоса. Предположив, что это Анна, девушка, щурясь от колючих снежинок, попыталась обернуться, но в ту же секунду, поскользнувшись, она потеряла равновесие. Как это часто бывает, она почти не осозновала себя в момент падения. Чувства вновь вернулись, когда она услышала над ухом чей-то бархатистый голос, и почувствовала, как кто-то сильно сжал её руку. Ещё чуть погодя ей стало ясно, что подхватить её успел некий господин в чёрном пальто.

— Осторожно, мадемуазель, — отпуская её руку, сказал он по-французски с лёгким акцентом. Почти также, чуть изменяя звучание буквы "r", говорила с ней Анна Вишневская.

Габриэль отпрянула в сторону, безуспешно желая разглядеть черты его лица. Никому, кроме некоторых служителей театра, знавших её лично, не было известно, кто она и откуда.

Девушка хотела было что-то сказать, но незнакомец быстрым шагом направился в противоположную от неё сторону. И лишь отойдя на несколько метров, он один раз обернулся, окинув её коротким взглядом. Спустя несколько секунд мужчина скрылся за поворотом.

Сердце девушки почувствовало, что однажды  ещё раз тревожно забьётся, столкнувшись с этим человеком. Отчего-то оно жаждало увидеть его ещё раз.

Ночью Габриэль не спалось.
——————————
*Je peux supposer que vous êtes Lady Gabriel Ferrero. — (с французского) Могу предположить, что вы леди Габриэль Ферреро.