Глава 42 "Это произошло"
И тогда я оказался в шаге от бездны. Знаете, на следующее утро после свадьбы я проснулся в постели рядом с девушкой, которая мне никогда не была приятна, но, чтобы другие не разочаровались во мне, я был обязан натягивать на лицо глупую маску с тошнотворной улыбкой. Эти омерзительные поступки совсем не красили меня и совсем скоро превратили в двуликого Януса, который по вечерам часами не вылезал из-под струи горячего душа. Вода обжигала моё лицо, и я специально задерживал дыхание, чтобы жидкость заполонила всё тело. Я искренне ждал того момента, когда потеряю сознание, и стихия умертвит меня, однако инстинкт самосохранения всегда рывком выдёргивал меня из помутившегося состояния, и реальность вместе с её жестокими, дикими мыслями поглощали меня. Я ложился спать рядом с Лолитой, которая пыталась быть ко мне как можно было ближе, но её объятья лишь больше напоминали мне об обмане, и отбрасывая её длинные, тоненькие руки, я вскакивал с кровати. Бессонница одолевала меня, а вместе с ней и кошмарные головные боли из-за испорченного распорядка дня. Упадок сил, не имеющая конца ложь и изнуряющая учёба в универе превратили меня во вздрагивающего от каждого шороха невротика и агрессивного хама. Лолита или Лоли, ведь именно так я порой называл её, если пытался быть серьёзным и добрым, была постоянно близко. И спустя неделю я практически привык к постоянному нахождению жены рядомсо мной, она буквально увязывалась хвостиком и не останавливаясь говорила о своих невозможных, бескрайних мечтах, которые были немыслимы для того, чтобы когда-то исполниться. Меня безумно раздражала эта назойливость, этот непонятный, чуждый оптимизм и тот факт, что она вечно коверкала моё имя и так до конца брака и продолжила называть меня «Кайл». Я садился на диван, чтобы хоть пару минут отдохнуть от этого простого, миловидного лица. Однако Лолита тут же садилась на пол, прижималась ко мне и клала руки и голову. Её невероятно пушистые рыжие, как у лисы, волосы, которые она тщетно пыталась сделать кудрявыми, лишь сильнее путались и становились от этого объёмнее, и только голубой бант, еле сдерживал их. Эти белые, как у аристократок девятнадцатого века, ручки обвивали мои ноги и гладили их. Во всё это время Лоли напевала незнакомую мне песню, может она просто не умела молчать, а может боялась разъедающей мозг тишины и одиночества, впрочем, это уже неважно. В какой-то момент я насильно заставил себя полюбить эту девушку, которая, по правде, была добра ко мне, хотя, пожалуй, сама догадывалась о том, что в этих отношениях никогда не было любви. Лолита, кажется, сама не особа была увлечена мной, она лишь ожидала того, что я дам ей то, чего по определению не было во мне и никогда бы не появилось. Я успокаивал себя мыслями о её нежности и заставлял думать себя о том, что подобное отношение подобно симпатии, но я слишком быстро добрался до осознания.
Хоть мы и жили в доме Лолиты, который её оставил по наследству дедушка, я всё равно приходил к матушке и приводил с собой её любимую невестку. Вместе они и готовили угощения, и общались на разные темы, и вязали. Мама с восхищением смотрела на девушку, которую она выбрала мне в жёны, но весь сюр был в том, что только родительница так счастлива была от присутствия Лолиты, меня же бросало в дрожь. Я заставлял себя через силу хвалить успехи жены и после улыбаться ей в ответ, но на самом деле на моём лбу выступал пот от всей этой лжи. А, когда, матушка совсем занемогла, я практически не появлялся на занятиях и практике, чтобы не отходить ни на милю от постели самого близкого человека, ради которого я сотворил несчастными нескольких людей. Лолита тоже бросила все свои дела, не имея желания вспоминать ни об институте, ни о работе. Она искренне помогала и практически не спала всё это время, мечась из одного угла в другой, она приносила всё необходимое: лекарства, пищу, вещи и прочие вещи, без которых было не обойтись. Хоть я практически и стал официальным доктором, с гордым названием «хирург», я немедленно помчался в больницу за специалистом. Но ничего из этого не имело значения, мы могли лишь немного продлить отведённое время родительнице, но увы не спасти её. Запущенная системная красная волчанка, которую никто не смог распознать крайне быстро запустила необратимый процесс с восходящим параличом Гийена-Барре. Бесполезная борьба с болезней измотала нас всех и притом забралу самого дорого мне человека. Мне бы не хотелось вдаваться в подробности того, как мучительно её организм убивал саму себя, как высасывал последние соки и совсем скоро привёл к агонии. Я, кажется, в те дни был совсем обесточен и не приходил в сознание до того момента, пока ко мне не прибежала жена и кинулась в объятья со слезами. В тот момент я прозрел и пришёл в сознание. «Это произошло» — вертелось у меня в голове и никак не выходило из неё, на своё удивление я не плакал, не кричал, лишь тихо успокаивал нервно всхлипывавшую Лолиту и вспоминал все моменты, проведённые рядом с мамой. Сначала в память ударили воспоминания о том, как в последние часы она лежала на этой чертовой кровати и совершенно пустыми глазами смотрела в никуда, мы оставили её дома, чтобы не мотаться по клиникам после слов врача о бесполезности каких-либо решений. Я перебирал в голове воспоминания о свадьбе, о горящих глазах матери рядом с Лоли, и те самые врезавшиеся слова о желанных внуках. Почему-то из всего океана мыслей всплыла именно та, что была о том, как мне передали её медицинскую карточку в руки. Там была информация об одиннадцати абортах, которые были сделаны после моего рождения, когда мы жили вместе с отцом и короткая запись о биполярном расстройстве, о котором я несколько раз догадывался, но смел заявить. Может, я действительно плохо знал свою маму, но считаю недопустимым как-то осуждать её поступки. Не все заслуживают прощения, но каждый может оступиться. Я сам натворил слишком много оплошностей и не смог быть идеальным мужем, отцом, работником... С каждым годом я лишь больше отдаляюсь от всех этих званий и превращаюсь в сумасбродного старика. Ах, да, снова простите, за весь этот сыр-бор, когда я обходил Вас стороной. Пожалуй, теперь Вы отчётливее понимаете причину этого странного поведения.
— Не беспокойтесь, Кьяртан, в этом нет ничего критичного. Я искренне Вам сожалею...