Глава 7 "Пропасть между нами"
И верно слепой сродни счастливому да понадеявшемуся.
Я была огорчена и вернулась в своё прежнее состояние, когда одиночество шло мне на пользу, и мир переставал иметь значение. Истории из прошлого мелькали в моей голове, но всё также сумбурно проходили мимо, будто не хотели мне мешать. Мне казалось, что Говард никогда больше не придёт, и быть одной мой удел. Однако это успокаивало меня, не пугало, объяснялось как действительность. Только лишь противный нервный тик стал посещать меня, будто мы и не прощались. Руки поддёргивались, отчего казалось, что всё обыкновенно и даже нормально. А ведь если подумать, то человек удивительное существо, которое, кажется, способно приспособиться к любой ереси. Что бы не раздражало его рассудок, всё равно он смиренно принимает все стороны своей жизни, упрямо ворочаясь от них в начале и чуть ли не с распростёртыми объятьями встречает эти трудности чуть позже. Единственное, что человек переживает тяжко, так это изменения, причём порой неважно в какую из сторон. Ему неуютно в новом, неизвестном, но стоит подождать, и этот же человек уже любит «перемены», он готов их терпеть и уже с невольной радостью делает это.
Когда я была ещё ребёнком, то представляла то, как небо вдруг становится лососево-розовым, слегка лавандовым, с еле-уловимым персиковым отливом. Тогда солнце выступает в свете мадженты и озаряет всё вокруг. А наступит время, и закат будет не в оттенках розового, а наоборот, синего. Тёмно-васильковые облака нависают над головой и прорези пурпурного неба отражаются в стёклах домов. Вероятно, необычно, странно, неестественно, а, впрочем, красиво. Однако, что если такое явление, как малиновое небо и облака цвета индиго стали бы нормой, что, если бы не одна сотня человек прожила всю свою жизнь в таких условиях. Готова поспорить, что люди не стали бы обращать на такие явления ни малейшего внимания, ведь для них это было самой простой обыкновенностью, как зелёная трава и оранжевая морковь для нас сейчас, хотя овощ изначально и был фиолетовым.
Впрочем, так и я практически смирилась со своим положением, которое нарушил Говард. Он нёс в одной руке стопку бумаг, а в другой руке вёл свою дочь. Мужчина улыбнулся, когда увидел меня, подвёл Сьюзи к дивану и что-то строго наказал. Говард, при встрече обнял меня, и не спрашивая ничего, сразу приступил к разговору. Он быстро тараторил о том, что это хорошие записки и из них можно создать неплохую книгу для людей, которые пережили похожую ситуации в качестве поддержки или наоборот привлечь внимание тех, кто безрассудно думает, что в этом мире нет трудностей. Я ничего не понимала и, возможно, не могла в принципе воспринимать информацию. Меня удивляло то, что дневник моих мыслей может неожиданно стать чуть ли не пособием для кого-то. Да и к тому же я не смела разглашать историю своих пациентов, как, например, Джон и Тиффани. В конце концов кому будет приятно, если бы показали их свои сокровенные тайны, даже если их уже нет в живых. Но Говард отмахнулся и сказал, что можно заменить имена с фамилиями, и это спасёт от трудностей. Я не хотела и думать обо всём этом, потому сказала невнятное «не знаю» и начала расспрашивать про жизнь своего друга. Он говорил, что не стоит о нём беспокоиться, всё идёт вполне хорошо. Единственное, что слегка тревожит его, так это ревнивая жена, которая стала придирчива и не понимает куда он уходит. Все ответы кажутся ей лживыми и неправдоподобными, потому и скандалы стали происходить намного чаще. Я сообщила о том, что сожалею, однако Говард сказал, что всё бывает и переживать стоит тут лишь за меня, так как истории, описанные на бумаге, сначала его напугали. Я извинилась за то, что заставила нервничать и уткнулась в стену. Кажется, что нам было больше не о чем разговаривать, он прекрасно знал всю мою подноготную, а я примерно предполагала какая сложилась у моего друга жизнь. Пропасть, которая когда-то развела нас по разным частям страны, вновь стояла перед нами. Я больше не нуждалась в том, чтобы сказать о своих чувствах, они неожиданно погасли и не хотели возвращаться. А Говард, видимо, не знал как более тактично со мной заговорить. Мы ощущали то насколько разными мы стали и готовы были признать даже то, какими разными мы были. То ли юношеский максимализм собрал нас вместе, то ли мимолётные увлечения. Однако теперь мы понимали, что стали совершенно чужими, даже несмотря на то, что знали о друг друге слишком много. Мужчина чувствовал это напряжение и неловкость между нами, поэтому встал, попрощался со мной, оставил мои заметки на столе и вышел из палаты.