Глава 4 "Мольба о помощи"
В какой-то момент я просто закрываю глаза и надеюсь уже не проснуться... Но мечта не осуществляется, и вспышка света означает начало нового дня с той же болью и внутренней утратой. Мне предстоит одиночество до скончания дней, и мне это уже известно. Как от заморозки, я отхожу от ночного сна и чую до боли знакомый аромат. На столе, в хрустальной, больничной вазе, стоят благовонные розы. Те самые багряные цветы, которые дарил мне Готтфрид в юности. Однако после десяти лет нашего брака период «благоухающей любви» был окончен, я была, кажется, так увлечена психологией и книгами, что, по-моему, перестала обращать внимание на что-либо. Господи, мне даже не вспомнить получала ли я цветы, какие подарки я дарила. Порой мне кажется, что у Готтфрида попросту не было другого выхода, как полюбить другую женщину, от меня ведь было невозможно дождаться ласки. Может как раз потому люди, которых я встречаю последние два года, испаряются в пелене. Может их смысл был окликнуть меня? Вернуть к жизни? Дать, наконец, понять, что я отвратительный человек и слово тварь для меня слишком снисходительное? Даже розы, которые мне дарил мой бывший муж, увядали спустя пару дней. Наверное, я не умею заботиться ни о ком, зачем тогда мне стоит жить? Неужели всё это ради страданий и кому-то просто забавно наблюдать за всем этим? Нет уж, это чересчур грубо. Всё это я заслужила! И это чувство вины так двояко, оно то защищает меня, то прогоняет из собственного тела.
Все эти мысли тут же рассеиваются из-за голоса медсестры, когда она, идя по коридору, зовёт всех на процедуры. Впрочем, стоит мне только выйти на костылях из кабинета, как в меня врезается маленький ребёнок. Девочка лет пяти, с двумя хвостиками над ушами, и волосы у неё прямые, но ещё детские, взъерошенные. Она заливается невинным хохотом и почему-то прижимается к моим ногам, рассматривая всё происходящее своими огромными, распахнутыми карими глазами. Что-то беспокоит меня в ней, тревожит мой рассудок и не даёт понять, что всё же не так. А она всё игриво поворачивает то в одну, то в другую сторону, тряся своими графитовыми волосами. «Сьюзи!» ― раздражённо пронеслось по этажу. За маленькой девочкой бежал мрачный мужчина, пытавшийся, по-видимому, поймать ту самую дочь-хулиганку, которая пряталась за подолом моей больничной одежды. Силуэт приближался всё ближе и ближе. И я начала узнавать в нём что-то знакомое, родное. Мужчина, с проседью на висках, постепенно сокращал расстояние, Мужчина,с проседью на висках, постепенно сокращал расстояние, в то время как на его лицечиталось недовольство, и одно было предательски известное мне — имя. Это был Говард, тот самый университетский друг, которого я не видела с тех пор, как попыталась помочь излечиться Готтфриду. Его лицо заметно состарилось, но оно было по-доброму зрелым, виднелись морщины на лбу и около носа. Цвет губ выцвел, а на переносице поблёскивали чёрные очки, которых, казалось, в юности не было. Чистая, белоснежная футболка облегала его туловище, а поверх неё была накинута коричневая, лёгкая куртка. Джинсы по обыкновению моды были завершением образа, а на ногах были чёрные, дорогие, лакированные туфли с белоснежно чистыми носками. Он был совсем уже близко, и, кажется, стал извиняться за непоседливость дочки, однако вся эта речь проходила мимо меня. Я практически ничего не слушала и лишь отбросила в сторону две «палки», а после припала на колени, не слыша криков медперсонала и самого Говарда. Всё было окутано пеленой отчаяньем и слёз. Его имя вырвалось из моей груди, как мольба о помощи, о спасении, надеждой не быть больше одной простучало в сердце. «Простите, я Вас не припомню, Вы верно меня с кем-то спутали,» ― в непонимании ответил он. «Говард!» ― слёзно прошептала я, всё стучало, гремело, горело в моей груди. Я выглядела сумасшедшей, я ей и была. Мне было больше не стерпеть одиночества, не было больше возможности описывать все свои чувства на листке бумаги, не могла я больше молчать, смотря в стенку. Я молила, я просила о том, чтобы кто-то выслушал, чтобы кто-то помог. Все говорили со мной о своих несчастьях, либо задавали пару вопросов, тут же забывая ответ, однако ни разу никто не спросил меня о моём горе. Я знаю, я ужасна, может отвратительна этому миру, людям, но я так хочу, чтобы хоть кто-то услышал и меня. Слезами обливалось моё лицо, и мужчина нагнулся вниз, чтобы меня успокоить, хоть я этого и не была достойна. Без сил больше сдерживать боль, накопленную во мне за несколько десятков лет, я провела по его щетинистой щеке рукой и снова повторила свою, короткую реплику. «О Боже, Маргарет, это ты?» - в оцепенении произнёс Говард и запнулся. А я лишь ответила: «Да, это я». Он приподнял меня так, чтобы ноги касались земли, сам ухватил за талию и сказал держаться за плечо. Доктора, вероятно, вопили от ненависти и собравшегося шума, Сьюзи требовала внимания, но всё это было вторично. Он попросил не беспокоить нас хотя бы полчаса, а сам отправил девочку в игровую. Говард довёл меня до койки и сказал прилечь. Он всё никак не мог поверить тому, что встретился со мной здесь, однако по его лицу я поняла и то, что ему трудно было представить как я так постарела и почему так кошмарно выгляжу.