Глава 2 «Порочный круг одиночества»
Однако ноги мои, как парализованные, совсем не могут удержать даже собственного, истощённого туловища. Отчего я так и валюсь на пол, утянув за собой вместе капельницу, которая с грохотом оказывается на полу. Боль растягивается от сдвинувшегося катетера до ног, которые не могут удержать свою хозяйку. Всё тело ноет, а люди с перепугу начинают суетиться. Родственники моей соседки вскрикивают и охают, подбегают и пытаются поднять. Сама девушка бежит, чтобы позвать на помощь санитаров. И крохотная комнатка заполняется чуть ли не до верху людьми. Странная и лицемерная мысль пробегает холодком по моей спине – «Я больше не одинока, неужели это так приятно мне». Нам всем говорят, что нужно держаться вместе, подобно прутьям в метёлке. Однако многие утаивают о том, что человеку следует научиться жить в одиночестве правильно, не считая это за испытание. Стоит признать и увидеть истину в том, что человек может достичь гораздо большего, пребывая один. Ведь так мало людей нужно, чтобы разочароваться в себе, отвернуться от первоначальной мысли и прибегнуть к ложному взгляду, напоминает чем-то эксперимент Аша. Мы, словно луч, проходящий через призму, становимся радугой, когда остаёмся наедине со своими мыслями, по отдельности цвета так и привлекают наш взгляд, а к обычному белому все давно привыкли. Впрочем, есть пару «но»: человек, впавший в отчаяние на одиночестве превратится скорее в измученное и истощённое мыслями телами, быстрее чем отыщет истину; иногда нам необходима поддержка и забота, иногда нам нужны сами люди. И после всех размышлений в умиротворённом состоянии я снова оказываюсь на больничной койке, вокруг меня так и бегают люди, стремящиеся мне помочь. Так дико, необычно всё это для меня, но так приятно встревоженно моё сознание. И так бесцеремонно группу людей расталкивает врач и что-то вкалывает в кровь. После этого доктор в белом халате покидает палату, и в ней снова становится почти пусто, однако ненадолго. Медсестра подходит и теребит катетер, который сполз и стал кровить, отчего боль даёт о себе знать. Внезапно я вспоминаю о своём вопросе и хватаю медработницу за руку, чтобы утолить любопытство. Мне приходится перебить её недоумение словами, но та теряется в догадках из-за моего осипшего голоса. Она лишь отвечает: «Простите, я Вас не понимаю, дождитесь доктора Флорэс». В попытках кивнуть головой я делаю какой-то непонятный жест, однако, кажется, медсестра его распознала.
Прошло уже более получаса, а ко мне никто так и не решил подойти. Всё это время я была занята лишь тем, что осматривала всё в округе. Где-то по бокам виднелось, как мигают две почти перегоревшие, совсем не яркие лампочки, которые, кажется, пережили гораздо больше меня. Рядом с ними виднелись округлые силуэты пожарной сигнализации, они издавали по-настоящему мерзкий слуху звук трескания дров, который не давал уснуть. Пожёванные временем вентиляции располагались на стенах, в них уже давно отжили свой век насекомые и сами превратились в пыль, которой станет каждый, даже уверовавший в трансгуманизм. Обугленные, жёлто-янтарные стены не переставали мозолить взор и дарили свободу полёту фантазии из-за пятен и клякс. Различные, уродливые закорючки коричневого цвета вырисовывались в голове в отвратительных тварей, ужасающих и будоражащих разум. В них недаром находишь то огромного муравья-злодея, то полукота-полуптицу с хвостом, как у ящерицы. А за окном всё ещё вместе с ветром летают опавшие листья с деревьев, и гроза убивает тишину выстреливающим громом. Из руки виднеется катетер, а за ним и длинный провод капельницы, по которому стекают капли лекарства и так болезненно проникают в вену. Гадкая, но уже такая привычная боль заполоняет тело, которая с каждой секунды разыгрывается всё более и более. Организм будто отходит от заморозки и вновь учится чувствовать. Какой-то непонятный всхлип выскальзывает из моей груди и угасает в раскате грозы. Тело не хочет слушаться и только через несколько минут поддаётся мне и разрешает повернуть голову в бок. Напротив моей постели находится место соседки по палате, которая после ухода близких молчаливо уткнулась взглядом в стену, слушая, по-видимому, только собственные мысли, будто какое-то радио. Ей, кажется, абсолютно не интересен этот мир: ни мои истязания и всхлипы, ни гром не тревожат её. Кто знает, может она провела здесь уже всю вечность, да право может пол вечности в этой больнице нахожусь и я? Однако тишину в палате внезапно нарушают доктора, вставшие около двери. Они бурно о чём-то высказываются и подзывают девушку к себе, называя её то ли Лара, то ли Лаура. Особа женского пола вскакивает с больничной койки и уходит, оставляя меня в таком привычном для всех интровертов состоянии одиночества. В коридоре не видно было ни одной живой души. Всё словно вымерло и более походило на сон. У меня не хватало сил встать с треклятого места, поэтому выбор был сделан уже за меня. Единственное, что мне оставалось так это лишь рассматривать узоры грязи на стенах и вспоминать последние события. Нигде в палате не было ни то что календаря, но и часов, что катастрофически мешало сориентироваться в том сколько времени я провела в этой проклятой больнице. Последнее, что вспоминалось в моей голове это потерянный, словно в тумане взгляд Мартина, которого поразила его болезнь. В последнюю минуту он был, как помешанный, словно не в себе, как человек, поверивший в ложное учение секты. И эти кошмарные бабочки, так и не дают мне покоя, до сих пор не понятно мне как связаны они с нашими жизнями и за что насекомые погрязли в них. Меня всё никак не покидало чувство потерянности, недопонимания, всё время казалось, что я тону в неизвестности из-за своих же вопросов. Ох, ну почему, когда так нуждалась я в Джоне, он покинул меня, оставив страдать в мире, где ни на что почти не найти ответы. Я чувствовала себя никчёмно, а пятна стене превращались в лица неизвестных мне людей, одним своим видом они указывали на то, что осуждают меня, как неприятна я им. Словно внутренне «я» разбилось в зеркале на мелкие отражения, и все хором они стали презирать меня и высмеивать. Сознание ясно намекало на то, что я больна, а голос внутри разрывался на тысячу других и всё упреками осыпал меня. Я отвернулась от стенки в другую сторону, однако же проблема состояла вовсе не в положении. У человека есть одно, пожалуй, самое главное препятствие – он сам. У нас нет возможности сбежать от самого себя, никакие упрёки не страшны так, как осуждение самого себя. Конечно, в голову приходит и решение — забыться, убежать от себя, вдыхая дым сигарет, вливая в себя каждый день по литру алкоголя, скрыться в запрещённых препаратах, привить себе любовь к занятию и утонуть в нём с головой. Неужели это не способ?! Может и так, однако всё это временно и не спасёт, лекарства от нас самих нет, нельзя излечиться раз и навсегда, чтобы никогда больше не чувствовать себя ничтожным, мелким человечишкой. И даже достижения, поддержка близких не смогут избавить нас от подобных ощущений. Если на поверхности нашей кожи оказывается сильный ожог, то избавиться от боли, вероятнее всего можно, однако оставшийся шрам отнюдь можно вылечить без следов. Некоторым хотелось бы верить, например, в то, что смерть избавит их от этих мучений, навсегда успокоит душу, впрочем, может это и верно. Но что, если и потом мы также будем повержены в терзания? Что, если нет способа избежать порочного круга, оправдает ли цель своё средство?