Глава 33 "Потеряться в отражении"
- Я снова закрыл глаза, но открыть вновь у меня попросту не осталось сил, и я отключился. Очнулся я уже в больнице, с гипсом на руке и черепно-мозговой травмой. Доктора перемещались из одного угла в другой, медсёстры держали меня за здоровую кисть руки и что-то проговаривали друг другу. Мой лечащий врач, кажется, был рад тому, что я наконец пришёл в себя и всё твердил мне: "Очень хорошо, дружок, всё будет замечательно, не беспокойся, скоро будешь здоровее, чем раньше, сейчас только подлечим тебя". У меня совсем не было сил отвечать ему что-то или перекатиться на другой бок, у меня отвратительно кружилась голова, словно я был на карусели в парке, куда я ходил ещё совсем ребёнком с мамой. Ко всему прочему меня чертовски тошнило и, кажется, всё же пару раз вырвало. Врач наказал мне отдохнуть и наконец поспать, но у меня из головы не выходил весь этот случай. Я был крайне слаб и потому мысли вскоре превратились в бред, и медсёстрам пришлось вколоть мне то ли снотворное, то ли успокоительное. Я чувствовал небольшой жар и лёгкую лихорадку по всему телу, но после лекарства достаточно быстро уснул. Уже толком не припомнить, что мне снилось тогда, быть может, сознание моё перепутало сны местами. Однако мне всё же кажется, что тогда мне чудился странный, небывалый сон, который с тех пор часто сопровождает меня, не зная от чего, худо ль это иль всё же в порядке всё, решать, наверное, не мне. Мне привиделось, как моя покойная сестра выросла, ей было не меньше десяти лет, а рядом с ней стояла наша мама. Они были так счастливы, так рады, словно и не в сырой земле похоронены их тела, будто живее они живых. Сестра улыбнулась мне, держа в руках какую-то игрушку в виде плюшевого медвежонка, какого по обычаю дарят детям на разные праздники. Только на этот раз на нём был какой-то рождественский, красный, атласный бант, величиной в мою ладонь. Впрочем, более всего этого абсурдным и парадоксальным казалось не это, а то, как вокруг этой игрушки и сестры кружились непонятные бабочки салатового цвета. Их крылья взмахивали около медвежонка и поднимали пыль с пола. Я закашлялся, прикрыв рукой своё лицо, но грязи становилось только больше. Песок, перемешанный с ветром и мелкими частицами попадали в глаза и резали их, с невыносимой остротой и болью ощущалось всё это. Я чувствовал, как мама подошла ко мне и приобняла меня сзади, закрывая белоснежной мантией от пыли. Прикосновения были безмятежны и нежны, но всё это прервал смех моей сестры, которая подобралась ко мне через ткань. Не знаю почему, однако именно тогда шум, исходящий из-за её озорной игривости, стал давить на меня, и я потерял самоконтроль. Я упал на пол неизвестного пространства и зажал уши, но всё ещё видел, как меня охватывает туман и вихрь из этих насекомых, которые подлетая жалили меня.
- Неужели… Подождите, сможете ли Вы описать этих бабочек подробнее?
- Я вижу Вы обеспокоены, но прошу меня извинить, сейчас я слишком слаб, чтоб вспомнить их детально. Мне помнится только их треугольная форма крыльев с серповидно заострённой вершинной и лировидные малые крылышки, которые оканчиваются хвостом. Как я и сказал раньше, я отчётливо разбираю их салатовый, слегка фисташковый оттенок, но более мне нечего описывать, мне жаль, наверное, это почему-то важно для Вас…
- Что же, всё-таки не стоит зацикливаться на мне. Скажите, что было после сна?
- Я снова очнулся в палате и несколько дней провёл в больнице. Нельзя было терять ни минуты, но доктора так резво принялись за мной ухаживать, что не было и слова о том, чтобы начать перечить. Я давно не испытывал этого замечательного чувства ласки, заботы. Отца мало волновала моя жизнь, и вслед за своей он пытался изничтожить, довести до ужаса и мою. А в глазах Чарлза я давно не видел гордости, в последнее время я, похоже, стал для него обузой и неудавшимся экспериментом, который он презирал. Я видел эту ненависть ко мне, она парила в воздухе, который он выдыхал, глядя на меня. А бедная Хейли стала серой мышкой в руках хитрого кота, она выполняла всё так, как было наказано. Стоит, наверное, посочувствовать её слабохарактерности, но многие из нас же просто горделиво пошутят: "Ерунда, сама виновата. Нужно себя защищать, нельзя же так". А мне лишь хочется ответить, что человек делает себя сам, вот только обстоятельства бывают сильнее. Через неделю я уже был на ногах, голова немного болела, на руке всё ещё был гипс, но это ничуть меня не смущало, всё это было некритично и даже в каком-то роде мелочно. Меня выписали из больницы, и я поплёлся вновь в тот самый злосчастный мотель. Я также забыл упомянуть, что в этом районе такие нападки бандитов и мошенников были нередким случаем, оттого скорее всего никто и не стал заниматься мной. Впрочем, я только рад этому, всё это отняло бы у меня время, а проблемы с законом были и у меня самого, так что я обвинил во всём себя и чуть больше стал злиться на Льюиса, ведь вероятнее всего именно по его ошибке меня избили в тот вечер. Я чувствовал неладное и знал, что случится что-то подобное, однако остановить эту суматоху мне было неподвластно, отчасти я был рад, что пострадала моя персона, а не близкий мне друг. Вернувшись вновь в мотель, я не нашёл вещи Льюиса в номере и поспешил в придорожное кафе с Памелой. Я ворвался в заведение, но и там не было моего дорогого друга. В углу я заметил официантку, похожую на девушку, понравившуюся Льюису, и поспешил к ней, но когда особа женского пола обернулась, я только услышал всхлипы и сияющий на лице Памелы синяк во всю щёку. Я схватил её за руку, чтобы разобраться, где находится Льюис, и что с ним произошло, но не успела она вымолвить и слова, как один из сидящих в зале мужчин, чьи очертания были похожи на того, кто меня побил, вскочил и поднял меня за шкирку. Он пригрозил мне замолчать и убрать свои руки от девушки, а затем вышвырнул на улицу. В ответ я лишь услышал, как рыдала официантка и говорила, что Льюиса кто-то забрал. Всё это привело меня в состояние ступора, я еле как поднялся с асфальта и ушёл в мотель обдумывать действия дальше.