Глава 15 "Снова в игре"
Это невероятно терзает моё сознание и вырывает из сна-воспоминания.
Я очнулась полностью в одиночестве, в этом невыносимом и глухом состоянии. Что будет дальше? Всё это остаётся загадкой в моей голове, однако интерес давно покинул меня, и теперь я лежу здесь в кампании одной себя. Тихо, бессмысленно и тяжко на душе. Снова крик разрывает мою дряхлую душу, и через секунды я поворачиваюсь на иной бок. Руки хаотично встряхивают мои волосы и запутывают их куда можно сильнее. А спустя пару секунд в левой руке в кулак оказывается сжатым клок чёрных, полуседых локонов. Всё кружится передо мной, отчего я не могу даже сосредоточиться. Тремор рук переходит в остальное тело, и сильнейшие судороги вырывают меня из постели. Корчась от этих ощущений, я падаю с кровати на пол и бьюсь о плитку. В груди становится тяжело, и я начинаю задыхаться и даже мечтаю задохнуться только, чтобы не чувствовать этого. Я не могу контролировать дольше слёзы, и они вырываются из моих глаз, заливая холодный пол. Воспоминания крутятся в моей голове, словно какой-то фильм в киноплёнке, и я понимаю, что вскоре сгорю от температуры. Осознание того, что прошлое было единственным, что заставляло меня жить избивает меня сильнее, чем хулиганы в средней школе. Мой истинный кошмар - это прошлое, которое было заменено на дрожащее на ногах настоящее. Я теряюсь и растворяюсь в этих мыслях, и тогда я понимаю, что попросту не выдержу ещё такой истерики, если хотя бы доживу до неё. Я догораю, как потушенная сигарета, и ветер скоро разнесёт мой пепел, но тело продолжается корчиться не в боли, нет, скорее в безысходности. Я не могу позвать даже на помощь, потому что в горло стекают слёзы, и лишь писк слетает из моих уст. Впрочем, меня бы всё равно никто не услышал, я в бескрайнем одиночестве, которое подобно океану. Через минуту я отключаюсь, надеясь, что больше никогда не очнусь...
Шум от осколков пробуждает мою сонную плоть, и глотая задымлённый воздух, я открываю глаза. Вокруг меня снова больница, врачи так и мечутся туда-сюда, медсёстры подшёптывают им что-то. Суета изрядно вымотала мои хлипкие нервы, но хуже этого только бескрайняя тишина. Рядом со мной нет ни Джона, ни Готтфрида, словно всё это привиделось мне. В спутанном сознании я пытаюсь понять хотя бы какой сегодня день и расположить в своей голове все события по порядку. Все эти миражи мне кажутся гораздо более правдоподобными, нежели обычная реальность. Я сгибаю пальцы, чтобы помочь себе перечислить всё то, что произошло со мной, но судороги и тремор отбирают власть над моим истощённым телом. И если уж время когда-то имело значение в моей жизни, так это произошло именно тогда. Я совсем запуталась в памятных датах, и это терзает больной разум. Какая-то часть меня пытается отрицать то, что было, в то время как, как другая искренне верит, что всё это не выдумка. Если бы скрючившаяся медсестра с полупустым шприцом не ворвалась в палату, то я, вероятнее всего, довела себя до очередной истерики. Впрочем, медработник впускает в кровь препарат, и боль дарует мне свой визит. Это чувство рождает в голове цепочку событий, которые хоть как-то могут ассоциироваться с ним, и воспоминания восполняют пробел в пустоте души. Прошлое есть не просто часть позади нас, это есть отпечаток, налагающий след на настоящее и будущее. И если бы нам было бы подвластно видеть последствия наших поступков, то могу уверять, что большинство из событий попросту не происхоизошло. В этом нет ни плохого, ни хорошего (как и в принципе в жизни, мир относителен), мы там, где мы есть, вместе с тем, что имеем. Однако это не делает нас лучше, порой лучше не быть тем, кто ты есть.
Когда приступ вспышки прошлого наконец оканчивается, я вновь роняю частицу себя. Смех желает вырваться из худощавой груди, но последнее во что мне хотелось пуститься тогда, так это в состояние психа, на которого я и без того стала похожа даже просто внешним видом.
Успокоив разум, я попыталась встать с постели, в которой я вновь оказалась, но онемевшие конечности не желали выполнять мою волю. Руками я приподняла ноги и облокотившись о тумбочку, что стояла рядом с кроватью, наконец пытаюсь встать. Мои попытки не увенчались успехом, и словно параличом меня сшибает с ног. Моё лицо оказывается слишком близко к полу, и воспоминания в полушаге, чтобы настичь меня. Вскоре на падение и шум, которое оно произвело, откликается медицинский персонал. В попытках меня успокоить они говорят много лишних фраз, половину из которых я не слушаю, хотя и слышу. Впрочем, мой взгляд неаккуратно падает на то, что происходит в коридоре. И там я вижу Готтфрида, отчего сердце моё наполняется счастьем и детской радостью, его облик дарит мне надежду на то, что я не до конца сошла с ума. Однако это чувство затмевает увиденное мной позже. Мужчина наклоняется к медсестре и горячо целует её в губы, одновременно обнимая за талию. Апатия подавляет подкатившее горькое чувство, и лишь слёзы заполняют глаза. Пустота борется вместе с грустью внутри меня, и оба эти состояния прожирают бездонную дыру где-то там, глубоко посреди. Непонимание почему всё же меня так легко вычеркнули из своей жизни не даёт мне покоя. Промокшие глаза в потерянности ищут календарь, чтобы хоть как-то оправдать поведение моего бывшего супруга, любовь к которому у меня так и не прошла. Я надеюсь лишь на то, что пролежала в коме несколько лет. Но когда они натыкаются на дату тридцатое декабря, то опьянение болью становится запредельным. И в голове неизменно крутится фраза "люди не меняются", она пробуждает во мне воспоминания из прошлого о несчастной Лили. "Как всё-таки мисс Коллинз была права," - застревает в моём разуме и рождает миллиарды мыслей. Сейчас мне бы хотелось назвать или даже описать это состояние никак иначе, как словами "снова в игре", хотя, пожалуй, я из неё и не выходила.