Тёмная Диада

Все дожди, какие когда-либо выпали или выпадут, не могут угасить того адского пламени, которое иной человек носит в себе. (с)

10 августа, 1938 г 

Среда

    Я терпеливо сидел на стуле у самой двери. Квадратик плитки, прочно сидящий на стене напротив, дал тонкую трещину. Я внимательно её рассматривал. Похожа на реку на карте: вот — устье, а вот тут, кажется, несколько притоков. Интересно, Айрин умеет рисовать пейзажи, или только человеческие лица?

— Том, заходи, — миссис Коул звучала строго, впрочем, как всегда. Я послушно поднялся со стула и вошёл вслед за ней в кабинет. Комната была простой, но светлой. Прямо за её столом располагалось большое окно, заливающее всё пространство мягким светом.

— Что ты хотел?

— Миссис Коул, я хотел попросить... можно ли мне и Айрин сегодня погулять? — я постарался говорить спокойно и даже чуть жалобно.

— Том, я по-прежнему уверена, что платье, которое появилось у твоей подруги, было украдено.

— Нет! — слишком резко выпалил я. — Это неправда, миссис Коул. — Тут же понял, что сорвался, и постарался смягчить голос, быстро сочиняя ложь: — Добрая женщина... она сама отдала нам платье. Оно было сшито для её внучки, но оказалось мало. Понимаете, деньги уже были заплачены, платье некуда было девать... Вот она и решила отдать его Айрин. Просто так. Из доброты. — Я на миг замялся, затем добавил чуть тише, почти с нажимом: — Разве мы не похожи на нуждающихся детей?

Взгляд миссис Коул был строг и пронизывающе внимателен. Ни один мускул не дрогнул на моём лице, несмотря под натиском её желания раскусить воришку и лжеца, коими она уже давно мысленно меня окрестила.

— Хорошо, — сказала она, тяжело выдохнув, будто уступая вопреки здравому смыслу. — Но вернитесь до ужина.

Я молча кивнул и, не теряя ни секунды, направился вниз, в небольшой холл на первом этаже. Айрин уже ждала у двери. Платье с накрахмаленным белым воротничком выделялось мрачным пятном на фоне унылых стен приюта. Она прислонилась к косяку, скрестив руки на груди, и без особого выражения наблюдала за ребятами, которые играли в какие-то жалкие, неуклюжие игры прямо на полу. Но стоило ей увидеть меня — лицо мгновенно преобразилось. Холодная отрешённость растаяла под тенью лукавой, почти хищной улыбки. Я подмигнул ей, крепко сжал её ладонь — и с уверенностью толкнул тяжёлую дверь, будто мы сбегали из темницы.

— Надеюсь, ты не собираешься сигануть с моста в холодную Темзу? — бросил я с оттенком скепсиса, настороженно взглянув вверх, где на металлических прутьях торчала буква «А».

— Конечно, нет, — фыркнула Айрин, закатив глаза. — Мы всего лишь пересечём этот Миллениум.

Я громко и с явным раздражением цокнул языком — весь мой вид кричал, что затея мне не по вкусу. Но, справедливости ради, даже эта сомнительная прогулка была лучше, чем душный приют и созерцание тех, чьи умственные способности оставляли серьёзные вопросы.

На улице стояла невыносимая жара, но ветер хлестал с такой силой, будто пытался сорвать с нас одежду. До моста мы добрались быстро. Миллениум был пересечён со скоростью света, ибо его покачивания из-за ветра наводили панику, о коей я, конечно же, не уведомил Айрин. Торопливо шагая по мосту, крепко сжимая её ладонь, я только и мог думать о том, как эти колебания от каждого шага вот-вот опрокинут меня вниз, и я захлебнусь в грязной воде, как жалкая букашка. Чтобы не думать о возможной смерти, я буркнул с раздражением:

— Только не говори, что мы идём...

— Да, — отрезала Айрин, даже не дождавшись конца фразы. — Именно туда.

— И зачем? — я закатил глаза, не замедляя шага, но голос уже был тише.

— Вдруг я что-то вспомню, Том.

Местность вокруг казалась ровной, но на самом деле Собор Святого Павла находился на вершине холма Ладгейт-Хилл. Айрин шла вперёд, будто ведомая тонкой, почти невидимой нитью памяти. Я молча следовал за ней, пока мы не остановились перед гигантским белым исполином. Он словно вырос из камня и тумана, безжалостно врезаясь куполом в свинцовое небо. Его громоздкость подавляла, как если бы само время навалилось на плечи. Мне вдруг показалось, что я стал меньше ростом — не просто мальчиком, а крохотной пылинкой среди вековых теней и равнодушного гранита.

Если раньше Айрин двигалась почти незаметно — скорее как тень, — то теперь в её теле вспыхнула какая-то пугающая энергия. Она заскользила вперёд, быстрая и целеустремлённая, как хищник, учуявший кровь. Её движения стали резкими, порывистыми, в каждом шаге пульсировала неведомая решимость. Мне вдруг нестерпимо захотелось схватиться за них обеими руками — они словно приглашали это сделать в своем дразнящем танце. Импульс был настолько сильным, что я машинально дёрнул за одну из них.

— Ау! — её возглас пронёсся эхом под сводами. Только тогда я понял, что мы уже внутри. Свет — резкий, почти слепящий — лился сверху через высокие окна под самым потолком, касался золота подсвечников, зажигая их холодным пламенем. Всё пространство дышало торжественной тишиной, пронзённой лишь слабым шорохом шагов. В глубине зала, у алтаря, стоял одинокий священник — неподвижный, словно вырезанный из мрамора.

— Ты идиот? – прошипела Айрин, раздраженно закинув косы вперед.

Я ничего не ответил. Красивое убранство храма с головой поглотило каждый потаённый уголок моего сознания. Религия меня никогда особенно не интересовала — я и не верил ни во что подобное, — но здесь, надо признать, было по-настоящему красиво. Айрин уверенно направилась вперёд, видимо, к священнослужителю. Стук её маленьких чёрных сандалий казался слишком громким в этой гулкой тишине.

Я бесшумно опустился на скамью по правую сторону и принялся разглядывать витиеватые позолоченные изображения под куполами. Мягкий свет играл на них, будто живой. Позади скрипнула дверь, и я машинально обернулся. На пороге собора стоял высокий, опрятно одетый мужчина. Чёрное пальто, из-под которого виднелась строгая белая рубашка с тёмным галстуком в горошек, хорошо гармонировало с аккуратной шляпой. Он неспешно прошёл вдоль скамей и сел в левом ряду. Вот и все посетители. Не так уж востребованы нынче соборы!

Я лениво перевёл взгляд вперёд. Айрин казалась поникшей. Пожилой священник положил руку ей на голову, затем тихо кивнул, и она повернулась обратно. Я решил пока не задавать вопросов — расскажет сама, если захочет. Она на мгновение взглянула исподлобья на мужчину в левом ряду, затем — точно так же на меня. На долю секунды стало немного не по себе. Она прошла мимо, словно не заметив моего присутствия, и уверенным шагом направилась к выходу. Я, не раздумывая, тут же поспешил за ней.

— Больше не смотри так на меня, Айрин! — бросил я в спину отдаляющейся фигуре, и фраза прозвучала скорее как приказ, чем как просьба.

Айрин резко остановилась.

— Знаешь, Том, ты почти месяц именно так на меня и смотрел, когда я появилась в этом проклятом приюте, и ничего — я не жаловалась, — её голос звучал колко, холодно и неприятно. — Переживёшь как-нибудь.

— Какая муха тебя укусила?

— Абсолютно никакая, — отчеканила она, развернулась на каблуках и пошла дальше, будто только что поставила точку. Я метнулся за ней, схватил за запястье и резко дёрнул назад.

— Айрин, прекрати. Я ненавижу истерики.

— Том, это не истерика. — Её голос стал тихим, но напряжение в нём натянулось до предела, как тонкая струна. — Научись наконец-то отличать эмоции. Меня сводит с ума это неведение. Я не помню ничего. Ничего, кроме этого чёртового моста и собора. И теперь даже это — больше не цепь, а оборванная нить. Вся моя жизнь теперь — это поганый приют, как затхлый гроб без крышки. А единственный нормальный человек в нём — это ты.

Так... ей меня недостаточно? В груди всё сжалось, а где-то в районе желудка тяжёлое раздражение начало медленно тянуть вниз. Порыв ветра дерзко растрепал мои волосы. Я глубоко вдохнул и поднял взгляд в небо: серые кучевые облака плыли быстро, как опаздывающие деловые пузатые господа с пустыми глазами. Я сжал губы, чтобы не выплюнуть какую-нибудь ядовитую глупость, которая уже крутилась на кончике языка. Выдохнул.

— У меня просто дурное предчувствие, — Айрин потупила взгляд.

— Всё будет хорошо. — Наверное, именно это нужно говорить в подобных ситуациях.

Мысли и настроение Айрин нависли надо мной, как Дамоклов меч, зловеще покачиваясь и пробуждая мерзкий привкус тревоги. Я машинально обнял её хрупкую фигуру, стремясь подчинить, подмять под себя — взять под полный контроль не только движения, но и чувства, дыхание, саму суть. С вещами в приюте всё было проще: то, что мне нравилось, я просто забирал. Складывал в коробку, спрятанную в глубине шкафа, как доказательство своей власти над этим жалким мирком. Но что делать с ней?.. Где-то на краю поля зрения, у самого входа в Собор Святого Павла, стоял тот самый мужчина в чёрном пальто и угольно-чёрной шляпе. Он неторопливо закурил, ловко прикрыв огонёк ладонью, и осматривал местность с каким-то слишком внимательным, цепким интересом. Почему люди вообще курят? Саморазрушение всегда казалось мне отвратительным. Как будто они сами роют себе яму — по одному вдоху за раз. Мне же хотелось жить. Долго. Вечно. И если уж разрушать — то не себя.

– Хочешь прогуляться?

Голова, покоящаяся у меня на груди, едва заметно кивнула.

Преодолев за сорок с лишним минут несколько кварталов, мы почти добрались до уютного, хоть и небольшого парка Майл Энд. Ветер крепчал, с каждой минутой гоня всё более стремительные облака, которые на глазах темнели, меняя свой цвет с пушисто-белого на грязно-синий. Первая капля дождя со звонким щелчком попала мне прямо в нос, вызвав раздражённое фырканье. Редкие прохожие спешно покидали парк.

— Только не это, — протянул я с разочарованием, озираясь по сторонам в надежде отыскать хоть намёк на укрытие. Ни одной спасительной арки, ни заброшенной беседки — ничего.

Айрин, напротив, впервые за всё это время заметно оживилась.

— Да брось, Том! — сказала она дерзко. — Велика беда — немного воды с неба!

С вызывающей решимостью она проверила плетение своих кос, пригладила воротник и вдруг медленно подняла на меня взгляд. В зелёных глазах зажёгся опасный огонёк — тот самый, предвещающий что-то определённо гадкое. Не сводя с меня взгляда, она начала закатывать рукава.

– Если твой день пошёл наперекосяк лишь из-за самого факта жизни в приюте, милая Айрин, то открою тебе маленький секрет: я так живу уже одиннадцать чёртовых лет. И каждую из этих дней я ненавижу каждой клеточкой тела. Но знаешь что? Это не даёт мне права отравлять твоё хрупкое мирное существование.

Уголки её губ поползли вверх в наглой, дерзкой, почти издевательской улыбке, которая разъедала не только её лицо, но и моё сознание. Она выглядела как Чеширский кот из книги, которую я прочитал на днях, — насмешливая, загадочная, пугающе спокойная.

Крупные капли дождя настойчиво закапали одна за другой, ударяясь о землю. Я посмотрел на небо. Серая, тяжелая, точно бесконечная туча, готовилась выплеснуть всё, что в ней накопилось ещё с земель Шотландии. «Ну вот и всё», – только и успел я подумать, как ливень обрушился, хлёстко, стремительно, беспощадно. Тёплая ладонь обвила мою. Я обернулся.

Айрин стояла босая, в левой руке — промокшие чёрные сандалии, из которых выглядывали скомканные белые носки. В правой — моя рука. "Теперь точно всё..." – пронеслось в голове.

Айрин ринулась со всех ног по уже сырой траве. Тяжёлые капли беспощадно прибивали зелень к земле, вгрызались в ткань одежды, словно хотели растворить её в своей влажной ярости. Уже через мгновения всё было мокрым до нитки — волосы, одежда. Вокруг разрастались лужи — отражения хаоса. Айрин кричала, размахивая сандалиями над головой, как знаменем какой-то неведомой победы. Её смех — звонкий, сумасшедший, освобождённый — сливался с оглушительным шумом ливня, будто сама стихия играла ей аккомпанемент.

– Только не туда, Айрин! – закричал я в панике. – Только не туда!

Но она неслась дальше — прямо к склону, предательски скользкому и грязному, а моё сердце — в пропасть паники, полное отчаяния и горького осознания: сейчас будет что-то непоправимое. Я вовсе не хотел становиться не только мокрым насквозь, но и по уши заляпанным в эту липкую грязь, которую так ненавидел.

– Я так сча... – выкрикнула она. И тут... как назло — как будто сама природа хотела её остановить — коварный, толстый лопух, налитый дождевой тяжестью, встретился с её маленькой, уже грязной ножкой.

Предательское скольжение.

Нежелание отпустить маленькую ладонь — слабость.

Как я тебя ненавижу.

Бок вспыхнул острой болью

Её звонкий вопль где-то в районе моего живота.

Сильнее хватаю хрупкое тельце обеими руками.

Бесконечно длинный склон.

Скатившись кубарем вниз, больно ударился головой о тяжелую девичью сандалию.

— Рука, Том, — прохрипела Айрин.

Где-то под правым бедром что-то мешало.

С усилием приподнялся. Ладонь — тёплая, живая — выскользнула из-под меня, избавив от этого липкого, глухого дискомфорта.

— Я тебя ненавижу, — глубоко вдохнул, пытаясь приглушить ощущение жжения в боку. Взгляд выцепил окровавленную тонкую полосу —царапина. Обессиленно одёрнул коричневый, тяжелый от влаги пиджак, закрывая порез от сучка. Сжав зубы, собрал остатки воли, перевернулся на живот. Подполз ближе — к лицу, в которое хотелось уставиться, впиться глазами и вылить всё: гнев, негодование, злость.

Распластавшись в позе звезды, мокрая до нитки, Айрин громко засмеялась. Глаза — плотно закрыты. К щекам и лбу прилипли влажные пряди выбившихся из косы кудряшек. Я осторожно провёл пальцами по её измождённому, бескровному лицу, откидывая волосы.

– Мне так хорошо, – прошептала она.

Крупные капли дождя умывали бледное лицо.

– Мне так хорошо, Том...

Сердце забилось предательски быстро — птицей, готовой вырваться из грудной клетки. Чёрт возьми. Айрин медленно открыла глаза, морщась от холодных и уже редких капель, падающих с неба.

– Снимай обувь. – Глянула на меня. Требовательно. Безапелляционно.

Я отрицательно замотал головой.

– Твоё предчувствие и правда оказалось дурным, – прошептала я, а она приподнимаясь на локтях. – Только вот касается оно, похоже, исключительно меня.

– Снимай. Обувь. – Айрин встала.

Я бросил на неё скептический, почти умоляющий взгляд.

Собрав все лужи в парке, мы радостные и насквозь сырые бежали босиком по вымощенным булыжником улочкам Лондона в сиротский приют Вула. Нельзя опаздывать на ужин.