Музей невинности

47 Смерть отца

Весть о том, что помолвка расторгнута, разлетелась быстро. Осман даже ворвался как-то ко мне в кабинет, долго кричал и сказал, что готов ехать кСибель, просить за меня прощения. Обо мне ходили разные слухи: одни из наших знакомых говорили, что я сошел с ума, другие- что пустился во все тяжкие, третьи-что вступил в тайную секту из Фатиха. Некоторые даже утверждали, будто я стал коммунистом и, как все радикалы, живу в «гедже-конду» (в трущобах на окраине города), но я не придавал пересудам большого значения. Наоборот, мечтал, что, когда Фюсун услышит о расторжении помолвки, она все поймет и даст о себе знать. Меня уже почти покинула вера, что удастся излечиться от поразившего мое тело и душу недуга; теперь, не пытаясь избавиться от боли, я наслаждался ею. Свободно, забыв о своих запретах, вдоволь гулял я по «оранжевым» и «красным» улицам Нишанташи, четыре-пять раз в неделю бывал в «Доме милосердия», и там, среди вещей и воспоминаний о Фюсун, обретал покой. Так как я вернулся к прежней холостяцкой жизни, которую вел до знакомства с Сибель.то меня ждал дом родителей в Нишанташи, но мама, которая никак не могла примириться с мыслью о нашем разрыве с Сибель, скрывала произошедшее от отца. Он, по ее словам, был «очень болен и слаб», поэтому эта тема попала в разряд запретных. Я часто приходил к ним только поужинать и молча сидел за столом, ночевать же не оставался. Да мне и не хотелось, потому что там ощущалось что-то такое, от чего становилось еще больней.
В начале марта отец умер, и я перебрался жить домой. Печальную новость сообщил Осман, приехавший в «Фатих» на отцовском «шевроле». Мне не хотелось, чтобы брат поднимался ко мне, видел странные вещицы, которые я накупил у старьевщиков, в бакалейных и канцелярских лавках во время своих походов по окраинам, чтобы он видел мою неопрятную маленькую комнату. На этот раз в его взгляде не было и тени презрения; наоборот: Осман грустно посмотрел на меня и с нежностью обнял, после чего я за полчаса собрал вещи, оплатил счет и покинул гостеприимную гостиницу. Увидев в машине печального, с заплаканными глазами водителя Четина-эфенди, я вспомнил, что отец завещал мне машину и велел беречь Четина. День был темный, свинцово-мрачный, поистине зимний; помню, когда машина переезжала мост Ататюрка, я не отрывал глаз от Золотого Рога и чувство одиночества перекликалось во мне с холодным цветом мутной воды, похожей на зеленоватый грязный лед и бурую жирную грязь.
Отец умер во сне, в восьмом часу, от сердечной недостаточности. Когда мать проснулась, она решила, что ее супруг, лежащий рядом, еще спит, но когда поняла, что он умер, едва не сошла с ума. Ей дали лекарство. Теперь она сидела в гостиной, на своем обычном месте, в кресле, и, всхлипывая, то и дело показывала на пустовавшее отцовское кресло напротив. Увидев меня, она немного успокоилась. Мы крепко обнялись.
Я пошел в спальню взглянуть на отца. Он лежал на большой кровати из орехового дерева, где провел с матерью тридцать семь лет, как обычно в пижаме в голубую полоску, но его застывшая поза и слишком бледный оттенок кожи были не как у спящего. На лице замерли тревога и изумление-человека, который вот-вот погибнет в автомобильной аварии, но еще пытается ее избежать. Видимо, он успел в страхе открыть глаза и увидеть смерть. Я хорошо помнил каждую морщинку на его руках, крепко сжимавших сейчас одеяло, все их линии, родинки и волоски; то были знакомые мне руки; я помнил запах одеколона, которым они всегда пахли: в детстве они множество раз гладили меня по голове и спине. Но сейчас стали такими неестественно бледными, что я отшатнулся и не смог их поцеловать. Хотел было взглянуть на тело отца, но одеяло за что-то зацепилось, и я не смог его поднять. Постаравшись, наконец стянул и из-под него показалась левая нога. Я внимательно посмотрел на большой палец: у меня на ногах большие пальцы были точь-в-точь как у отца - особенной, необычной формы. Ее можно разглядеть на фотографии, на фрагменте одного старого черно-белого снимка, который я специально увеличил и поместил в мой музей памяти. Сходство наших пальцев заметил в свое время давнишний приятель отца, Джунейт. Это было двенадцать лет назад, когда мы сидели на пристани в Суадие. Потом, всякий раз, встречая нас вместе с отцом, спрашивал: «Ну что, как там поживают большие пальцы?»

Когда закрылась дверь спальни, мне захотелось плакать; и хотя думал я об отце, плакать хотелось по Фю-сун. Но слез не было. Внезапно я увидел комнату, где мать с отцом провели столько лет, другими глазами. Она всегда оставалась тайным, интимным средоточием моего детства, центром моей жизни; здесь пахло лимонным одеколоном, пыльными коврами, паркетным лаком, деревом и мамиными духами. На прежнем месте висел барометр, который отец показывал, взяв меня на руки; и знакомые до боли в сердце занавески. Но теперь, казалось, центр моей жизни растворился, исчез, и прошлое утекло в землю.
Открыв шкаф, я посмотрел на отцовские галстуки и ремни, давно вышедшие из моды; подержал его старые туфли, которые продолжали чистить и полировать, хотя отец не носил их много лет. В коридоре послышались шаги, и мне почему-то стало страшно, будто меня сейчас поймают на месте преступления, как в детстве - роющимся в этом шкафу. Я быстро захлопнул его скрипучую дверь. На комоде в изголовье кровати стояли бутылочки с лекарством, лежали сложенные газеты и вырезанные из них кроссворды, старая, любимая отцовская фотография времен службы в армии, на которой он пил ракы с друзьями-офицерами, очки для чтения, и зубной протез в стакане. Я взял протез, завернул в платок и положил в карман, потом пошел в гостиную и сел перед матерью, в отцовское кресло.
- Мама, папины вставные зубы я взял себе. Не беспокоен, что не найдешь их, - сказал я ей.
Она кивнула, словно соглашалась: «Бери что хочешь».
Ближе к обеду дом наполнился множеством людей: пришли родственники, знакомые, друзья, соседи. Каждый целовал матери руку и обнимал ее. Я почувствовал, как люблю всех этих людей, как мне нравится домашний шум и тепло дома и как я счастлив среди родственников и друзей, среди мужчин и женщин с детьми. Дверь в квартиру была открыта, лифт не замирал ни на секунду. Вскоре собралась толпа приглашенных, что напоминало праздничные дни. Я старался, как и все, говорить шепотом. Помню, в какой-то момент мы сели на диван с Беррин и подробно обсудили нашу родню. Беррин сумела прекрасно приглядеться ко всем, теперь она знала мою семью лучше меня, и мне нравилось это. Затем с кем-то поговорили о последнем футбольном матче - я видел его по телевизору в вестибюле гостиницы «Фатих» («Фенербахче» - «Болуспор» 2:0). Потом сели за стол, накрытый стараниями Бекри, который нажарил, несмотря на переживания, пирожков.
А еще я часто заходил в родительскую спальню и внимательно смотрел на отца. Но нет, он не двигался. Иногда я снова открывал в спальне шкаф, выдвигал ящики и трогал вещи, каждая из которых теперь наполнилась воспоминаниями. Теперь все эти вещи, большая часть которых мне была хорошо знакома с детства, превратились в драгоценных хранителей утраченного времени. Я выдвинул ящик комода и, вдыхая смесь запаха дерева и сладкого сиропа от кашля, долго, как картиной, любовался лежавшими там старыми телефонными счетами, телеграммами, коробками с аспирином и отцовскими лекарствами. Помню, прежде чем отправился с Четином улаживать похоронные дела, долго смотрел с балкона на проспект Тешвикие, и передо мной оживали фрагменты моего детства. Со смертью отца не только привычные предметы, но и знакомый вид улиц превратились в цельную, связанную единым смыслом картину незабвенных воспоминаний о безвозвратно утраченном мире. Так как возвращение домой означало для меня отчасти возврат в центр былого единства, то я был несказанно рад, как едва ли может радоваться мужчина, у которого умер отец, хотя из-за своего воодушевления испытывал угрызения совести. В холодильнике оказалась маленькая бутылочка «Йени Ракы», половину которой отец выпил за ночь до смерти, и когда гости ушли, мы с матерью и братом допили ее.
- Видите теперь, как ваш отец со мной обращался? - причитала мать. -Даже умер, не сказав ничего.
После полудня тело отца увезли в морг при мечети Синан-паши в Бешикташе. Мать не сменила постельное белье, потому что ей хотелось спать, вдыхая запах отца, который удержали наволочки и простыни. Нам с братом удалось уложить ее только очень поздно, и то дав снотворное. Она немного поплакала, но все же заснула. Осман ушел к себе домой, а я лег в кровать и вспомнил, что наконец сбылась моя детская мечта: мы с мамой остались вдвоем одни в доме.
Радость, которую я не мог скрыть даже от себя, проистекала еще и от надежды, что Фюсун, возможно, придет на похороны отца. Ради этого я велел напечатать некролог в центральных газетах и упомянуть в нем фамилии всех родственников семьи. Мне казалось, родители Фюсун прочитают его и обязательно объявятся. Интересно, какую газету они читают? О похоронах они могли узнать и от других родственников, фамилии которых были перечислены в некрологе. Мама за завтраком просмотрела все газеты. Она то и дело бормотала:
- Садык с Саффетом и мои родственники, и вашего покойного отца, поэтому их надо было написать после Перран с мужем. И дочери Шюкрю-паши, Нигян, Тюркян и Шюкран не на месте...[14]Арабку Малику, первую жену дяди Зекерии, тоже упоминать не нужно было... Она замужем за ним была самое большее три месяца... А бедную дочурку вашей тети Несиме, старшей сестры вашего отца, умершую в двухмесячном возрасте, звали не Гюль, а Айшегюль... Кто вам это рассказал и написал?
- Матушка, это ошибки наборщика, ты же знаешь газетчиков... - объяснял Осман.
Она то и дело поглядывала из окна на двор мечети Тешвикие и размышляла, что ей надеть, а мы оба пытались убедить ее, что погода слишком холодная, да и снег идет, чтобы ей выходить из дома. «Ведь если вы придете в мехах, матушка, будто на прием в „Хилтоне", будет не очень хорошо», - убеждали мы.
- Хоть умру, а на похороны вашего отца все равно пойду, - упорстовала мать.
Но, после того как из морга на катафалке привезли гроб с телом отца и поставили на погребальный камень, мать зарыдала в голос, и стало понятно: находиться в похоронной процессии, которая пойдет по проспекту, она не сможет. Пока присутствующие совершали во дворе намаз, мать, в каракулевой шубе, ведомая под руки Бекри-эфенди и Фатьмой-ханым, вышла на балкон и, когда гроб подняли и стали грузить на катафалк, потеряла сознание, несмотря на все принятые ранее успокоительные. Дул резкий северо-восточный ветер, мелкими, неприятно колючими крупинкам сыпал снег. Мало кто во дворе мечети заметил стоявшую на балконе женщину. Когда Фатьма и Бекри унесли ее в комнату, я присмотрелся к собравшимся. Все это были те самые люди, которые приходили на нашу с Сибель помолвку в «Хилтон». Только красавиц девушек среди них поубавилось. Они, как цветы, появлялись только летом, а зимой обычно исчезали. Женщины стали некрасивыми, а мужчины выглядели мрачными и даже грозными. Со всеми, как на помолвке, я обменялся рукопожатием и обнялся с множеством людей и всякий раз страдал, когда мне мерещилась в толпе Фюсун, потому что ее не было. Это длилось до конца похорон. Когда стало ясно, что ни она, ни ее родители на похороны не пришли, мне показалось, что в промерзлую землю зарывают не только отца, но и-заживо - меня.
После похорон прижавшиеся друг другу от холода родственники долго не расходились, но я взял такси и поехал в «Дом милосердия». Запах квартиры успокоил меня. Я лег в налгу кровать, взяв с собой ручку и чашку Фюсун, из которой она пила чай и которую я не мыл с тех пор, как она исчезла,-две вещи, утешавшие иуспо-каивавшие меня лучше других. Поводил ими по коже и вскоре окончательно успокоился.
Если меня спросят, от чего я страдал в тот день - от того ли, что Фюсун не пришла, или от того, что умер мой отец, отвечу так: боль-всегда одно целое. Страдания по любимому человеку обычно захватывают сердцевину нашего существа; любовь ловит нас там, где мы слабее всего и, крепко прирастая ко всем нашим прочим горестям и печалям, овладевает нами, заставляя страдать и физически, и духовно, бесконечно продолжая отравлять нам жизнь. Когда мы безответно влюблены, всяческое горе - от смерти отца до обычной неприятности вроде потери ключей, беды и разного рода неурядицы будут катализатором основной боли, готовой усилиться в любой момент. Человек, который, как я, портит себе от несчастной любви жизнь, обычно считает, что его беды закончатся, когда прекратятся любовные страдания, чем волей-неволей сильнее бередит душевную рану.
К сожалению, я никогда не поступал сообразно тому, что понял, сидя в такси в день похорон отца. Страдания, принесенные любовью, с одной стороны, в каком-то смысле учили меня и делали более зрелым, но, с другой стороны, захватив целиком мой разум, оставляли мало возможностей для умения рассуждать, дарованного зрелостью. Любой безнадежно влюбленный знает, что ведет себя неправильно, но продолжает делать то же самое, хотя и сознает, сколь плачевным будет финал, и с течением времени все яснее видит, как неверно он поступает. Интересная деталь, на которую человеку в этом состоянии не свойственно обращать внимание: наш разум не смолкает ни на мгновение, и даже если он и не противостоит нашей страсти, в самые горькие минуты честно и безжалостно нашептывает нам, что результат окажется один-наши страдания и боль станут нестерпимыми. Все девять месяцев с того момента, как я потерял Фюсун, мой разум шептал это с каждым днем все настойчивее и настойчивее, но он же подарил надежду, что однажды, когда ему удастся завладеть мной, я избавлюсь от боли. Однако, поскольку любовь с надеждой (пусть даже на излечение от своего недуга) давали мне силу жить с болью, это приводило лишь к тому, что страдания мои не кончались.
Лежа в нашей кровати в «Доме милосердия» и чувствуя, как, благодаря вещам Фюсун, боль постепенно стихает (горечь утраты отца объединилась во мне с горечью утраты возлюбленной, и вместе они заставили меня страдать от одиночества и мечтать быть любимым), я одновременно гадал, почему Фюсун и ее семьи не было на похоронах. Вряд ли тетя Несибе и ее муж, всегда ценившие отношения с матерью и нашей семьей, не пришли из-за меня. Это означало только одно: Фюсун с родителями всегда будет скрываться от меня и, вероятно, я не увижу ее больше никогда. Поверить в такое я не мог и проникся новой надеждой опять повстречаться с Фюсун.

48 Главное в жизни - быть счастливым

- Значит, в недостачах компании ты обвиняешь Кенана? - как-то вечером тихо спросил меня Осман. Он теперь нередко приходил навестить мать - иногда с Беррин и детьми, а часто - один, и мы садились за стол втроем.
- Откуда ты об этом узнал?
- Я же все знаю, - ответил Осман. Мать была в другой комнате, и он взглядом указал туда, чтобы я говорил тише: - В обществе ты себя уже опозорил, так хотя бы перед нашими сотрудниками не позорься, - сказал он резко (между тем, слово «общество» брат всегда не любил) и добавил: -Ъл виноват в том, что мы потеряли договор на поставку простыней.
- Что происходит? О чем вы говорите?-мать, входя в комнату, почувствовала неладное. - Не ссорьтесь!
- А мы не ссоримся, мама! - улыбнулся Осман. - Я говорю, хорошо, что Кемаль вернулся домой, правда?
- Верно, сынок, очень хорошо. Кто бы что ни говорил, главное в жизни - быть счастливым. Ваш покойный отец тоже так считал. В этом городе много хороших девушек. Мы тебе найдем самую красивую, самую нежную, самую заботливую. Когда женщина кошек не любит, как Сибель, мужа своего тоже счастливым не сделает. Что было, то прошло. Нечего больше расстраиваться! И обещай мне больше не жить в гостинице!
- При одном условии! - ответил я, почти повторяя слова Фюсун девятимесячной давности. - Отцовская машина и Четин достанутся мне.
- Ладно, - согласился Осман. - Если Четин не против, я не буду возражать. Но только ты не трогай Кенана, и в новое дело не лезь, и про других дурного не говори.
- Не вздумайте ссориться на людях! - вмешалась мать.
Расставшись с Сибель, я отдалился от Нурджихан и волей-неволей стал реже видеть безумно влюбленного в нее Мехмеда. С Заимом я тоже теперь виделся изредка, поскольку он теперь каждый день проводил с ними. Так что я постепенно отдалился от всей компании.
Несколько раз выбирался куда-то с приятелями вроде Хильми и Тайфуна, кто был женат, помолвлен или обручен, но по-прежнему испытывал потребность в темной стороне ночной жизни. Им были хорошо знакомы дорогие стамбульские дома свиданий и гостиницы, в вестибюлях которых часами просиживали в ожидании клиентов относительно образованные и благовоспитанные девицы (их в насмешку называли «студентками»); они брали туда и меня не из желания покутить, а скорей, чтобы излечить от недуга. Но любовь к Фюсун больше не скрывалась в темном углу моей души, она выбралась на свободу и открыто завладела мной. Встречи с друзьями немного отвлекали меня, однако не настолько, чтобы заставить полностью забыть обо всем. Теперь по вечерам я обычно сидел дома, с матерью и стаканом ракы в руке, перед телевизором, смотрел единственный канал, все передачи подряд.
Мать, как отец при жизни, безжалостно критиковала все, что показывали, и каждый вечер хотя бы раз говорила мне не пить много. Через некоторое время она начинала дремать в кресле, что обычно происходило и при отце. Тогда мы с Фатьмой-ханым принимались шепотом обсуждать передачи. У нее в комнате не было своего телевизора, в отличие от слуг в богатых европейских семьях, насколько мы могаи судить по фильмам. Однако, с тех пор как четыре года назад в стране появилось телевидение и в дом был куплен телевизор, Фатьма-ханым каждый вечер, ненадолго, садилась в самый дальний угол гостиной, на табуретку, которая так и осталась потом «ее стулом», и смотрела издалека передачи, теребя узел платка во время особенно волнующих сцен, а иногда даже принимала участие в нашем разговоре. Так как после смерти отца обязанность слушать бесконечные монологи матери и отвечать на ее вопросы досталась Фатьме-ханым, голос ее теперь слышался гораздо чаще.
Однажды вечером, когда мать уснула в кресле, мы смотрели трансляцию фигурного катания. Длинноногие норвежские и русские красавицы выписывали на льду фигуры, но мы, как и вся Турция, ровным счетом ничего не смыслили в правилах. Потом обсудили с Фатьмой, каково теперь матери; погоду; политические убийства; саму политику - сущую гадость; ее сына, который, проработав у моего отца, переехал в Германию, в Дуйсбург, и открыл там турецкую закусочную; и то, что жизнь прекрасна. Вдруг она сказала:
- Ну что, Железный Коготь, ты молодец! Носки у тебя теперь никогда не дырявятся. Я тут на днях посмотрела, ты научился аккуратно ногти на ногах подстригать. Так что у меня в честь этого есть для тебя подарок.
- Ножницы?
- Нет, ножниц, хвала Аллаху, у тебя уже две штуки. И еще одни от отца остались, так что три. Кое-что другое.
- Что?
- Иди-ка сюда, - позвала она меня в другую комнату.
По ее загадочному виду и тому, как она говорила, я почувствовал: у нее для меня приготовлен сюприз. Она вошла в свою маленькую комнату и что-то взяла там, потом вышла ко мне, зажгла яркий свет, улыбнулась и разжала передо мной ладонь, будто перед маленьким ребенком.
- Что это? - сначала не понял я. А потом сердце мое заколотилось.
- Это не твоя сережка? - спросила она. - Бабочка с буквой? Странная, правда?
То была потерянная сережка Фюсун.
- Несколько месяцев назад я нашла ее у тебя в кармане пиджака. Отложила в сторонку, чтобы отдать тебе. Но ее увидела и забрала твоя мать. Решила, видно, что твой покойный отец спрятал и забыл кому-то отдать. Ей, конечно, это не понравилось. У нее есть такой бархатный мешочек,-тут Фатьма улыбнулась, - куда она прятала все, что находила у твоего отца. Туда она и сережку эту положила. После его смерти она разложила у него на столе содержимое мешочка, а я увидела сережку и сразу забрала, потому что знала, что она твоя. А еще у меня есть эта фотография, из кармана пиджака твоего отца. Забери ее себе, пока мать не увидела. Хорошо я сделала?
- Очень-очень хорошо, милая Фатьма-ханым, - я не мог скрыть радости. - Ты такая умная и внимательная! Ты просто чудо!
С довольной улыбкой она вручила мне сережку и фотографию, на которой запечатлена покойная возлюбленная отца, - именну ту, какую он показывал мне тогда, за обедом в ресторане Абдуллаха-эфенди. На мгновение мне показалось, что печальная девушка с фотографии чем-то похожа на Фюсун.
На следующий день я позвонил Джейде. Через два дня мы встретились в Мачке и пошли в парк. Джейда выглядела великолепно, словно изнутри у нее исходил какой-то таинственный свет, какой озаряет всех счастливых женщин, особенно недавно познавших материнство. Теперь в ней чувствовалась зрелость, а вместе со зрелостью появилась и уверенность. За день до встречи я написал Фюсун четыре или пять писем и, выбрав наконец самое спокойное и рациональное из них, запечатал его в фирменный конверт «Сат-Сата», отдал Джейде и сказал, решительно нахмурив брови (этот жест я отрепетировал заранее), что в нашем деле произошли важные перемены и чтобы она обязательно передала письмо Фюсун. Я не собирался посвящать Джейду в написанное, но постарался загадочным видом заставить ее поверить в серьезность произошедшего, чтобы она как можно скорее передала послание. Но Джейда воспринимала все совершенно неподдельно и здравомысленно, и я не смог сдержаться, воодушевленно заявив, что проблема, из-за которой Фюсун на меня обиделась, разрешилась и что, услышав новость, которую я сообщаю ей в письме, она обрадуется и у нас не останется больше никаких бед, кроме как сетовать о потраченном в страданиях времени. На прощание я сказал Джейде, которой пора было идти домой кормить ребенка, что, как только мы с Фюсун поженимся, у нас тоже родится ребенок и наши дети будут дружить, а об этих грустных днях мы скоро будем вспоминать с улыбкой как о прекрасной истории нашей любви. Потом я спросил имя ее ребенка.
- Омер, - гордо произнесла Джейда и посмотрела на малыша. А потом добавила: - К сожалению, в жизни не всегда все складывается так, как нам хочется, Кемаль-бей.
Прошло несколько недель, но от Фюсун все равно не было известий. Я часто вспоминал слова Джейды, по-прежнему веря в скорый ответ Фюсун. Джейда подтвердила, что та знает о расторжении помолвки. В письме я сообщал о том, что сережка нашлась в вещах моего покойного отца, что я хочу вернуть ее вместе с серьгами, подаренными мне отцом, и старым детским велосипедом. И что теперь мне пора прийти на ужин к ней домой, как мы когда-то хотели.
Однажды в середине мая, во время полного хлопот рабочего дня, я разбирал у себя в кабинете почту. Среди писем с изъявлениями дружбы и благодарности, с жалобами, извинениям и даже угрозами, от партнеров из провинции, должников или поставщиков, - часто букв, написанных от руки, было не разобрать, мне вдруг попалось коротенькое письмецо. Я прочитал его на одном дыхании:

Дорогой брат Кемаль.

Нам всем тоже хочется увидеться с тобой. Ждем тебя на ужин 19 мая.
Телефон нам еще не подключили. Если не сможешь прийти, пришли ответ с Четином-эфенди.
Всего доброго.
С уважением,

Фюсун.

Адрес: улица Далгыч Чыкмаз, д. 2, Чукурджума, Стамбул.

На письме не стояло даты, но по штемпелю Галата-сарайского почтового отделения на конверте я узнал, что оно было отправлено 10 мая. До ужина оставалось два дня. Мне захотелось немедленно пойти к ней, но я сдержался. В конце концов, ведь я собираюсь жениться на ней и навсегда оставить ее рядом, поэтому нужно вести себя спокойно, думал я.

49 Я собирался предложить ей стать моей женой

В среду, 19 мая 1976 года, в половине восьмого вечера, мы с Четином-эфенди отправились в дом на улице Далгыч Чыкмаз. Четину-эфенди я сказал, что мы едем к тете Несибе вернуть детский велосипед, дал ему адрес и, откинувшись на сиденье, стал смотреть на улицу, где лил проливной дождь. В сценах примирения, которые я представлял себе целый год, не было ни ливня, ни даже мелкого дождичка.
Мы ненадолго остановились перед «Домом милосердия», и, пока я ходил за велосипедом и отцовскими жемчужными сережками, вымок до нитки. Главное, что не вписывалось в мои представления, - чувство глубокого покоя в душе. Я будто совершенно позабыл о страданиях, которые испытывал 339 дней, с момента последней встречи в «Хилтоне». Теперь я был даже благодарен этим ежесекундным мукам, ведь они привели меня к счастливому концу. Так что я никого ни в чем не винил.
Как и в начале моей истории, теперь мне снова казалось, что счастливая жизнь ожидает меня. Велев Чети-ну остановить машину на проспекте Сырасельвилер, я зашел в цветочный магазин и из алых роз, прекрасных, как наше с Фюсун будущее, составил огромный букет. Перед выходом выпил в качестве успокоительного полстакана ракы. Теперь мне казалось, что. может, стоило выпить еще стаканчик где-нибудь в пивной неподалеку от Бейоглу. Но нетерпение уже полностью владело мной. «Будь осторожен!-повторял мне внутренний голос. - Не соверши ошибку на этот раз!» Когда мы приехали в Чукурджуму и мимо нас, как призрак, под дождем проплыли знаменитые Бани, я вдруг понял, что страдания, которые я терпел 339 дней, оказались хорошим уроком, преподанным мне Фюсун. Она победила. Теперь я был готов на все, лишь бы не терпеть наказание - лишь бы не утратить возможность видеть ее. Я хотел предложить ей стать моей женой.
Пока Четин-эфенди пытался отыскать под дождем номер дома, я представил, как буду делать ей предложение. На самом деле эту сцену я десятки раз прокручивал и раньше: вот войду, с шутками вручу ей велосипед. Потом сяду - неужели смогу все это сделать? - итак, сяду, а через некоторое время, когда Фюсун принесет мне кофе, смело посмотрю в глаза ее отцу и скажу, что пришел попросить руки его дочери, а велосипед - просто предлог. Мы еще немного посмеемся, пошутим, об общих страданиях и переживаниях никто и не вспомнит. Затем ее отец решит угостить меня ракы, мы сядем за стол, а я буду любоваться Фюсун и счастливо, уверенно смотреть ей в глаза. Ведь я принял важное решение. А детали помолвки и свадьбы мы обсудим в следующий раз.
Машина остановилась перед старым домом, который я не смог как следует разглядеть из-за дождя. Сердце билось все сильнее. Я позвонил в дверь. Через некоторое время открыла тетя Несибе. Ее явно изумил мой вид: я стою под дождем, с детским велосипедом в одной руке и огромным букетом алых роз в другой, а сзади Че-тин-эфенди держит надо мной зонтик. В лице тетушки промелькнуло некое беспокойство, но я не придал этому значения. Ведь каждый шаг, каждая ступенька приближала меня к Фюсун.
Ее отец встретил меня на площадке: «Добро пожаловать, Кемаль-бей!» Я забыл, что в последний раз видел Тарык-бея год назад на помолвке. Казалось, мы не встречались с тех пор, когда они приходили к нам в гости на праздники. Возраст не обезобразил его, как других, но сделал каким-то неказистым.
А потом я вдруг увидел на пороге какую-то девушку и решил, что это старшая сестра Фюсун, потому что она была тоже красивой и похожа на Фюсун, только смуглой. Присмотревшись, я понял, что смуглая красавица и есть сама Фюсун. Это меня смутило. Волосы у нее стали иссиня-черного цвета. «Ну конечно, это ведь ее натуральный цвет», - пытался успокоить меня внутренний голос. Я вошел в квартиру и уже собрался вручить розы и обнять ее, как решил заранее, но по ее взволнованному взгляду, по тому, как она подошла ко мне, понял, что Фюсун не хочет, чтобы я ее обнимал.
Мы пожали друг другу руки.
- Ах, какие прекрасные розы! - воскликнула она, но букет у меня не взяла.
Она повзрослела и стала еще красивее. Должно быть, Фюсун заметила, что я нервничаю, потому что встреча проходила как-то странно.
- Ну разве они не прекрасны? - спросила она, указывая кому-то на розы.
Я встретился взглядом с человеком, на которого она смотрела, и подумал: неужели нельзя было в другой раз позвать на ужин соседского парнишку? Но не успел я договорить про себя эти слова, как понял, что ошибаюсь.
- Братец Кемаль, позвольте вам представить моего мужа. Феридун, - проговорила она будто невзначай.
Я как во сне посмотрел на симпатичного и упитанного юношу, которого звали Феридуном.
- Мы поженились пять месяцев назад, - объяснила Фюсун с таким видом, словно я должен ее похвалить.
По глазам толстяка, пожавшего мне руку, мне стало понятно, что он ни о чем не подозревает. «Очень... Очень приятно! - пробормотал я, попытавшись улыбнуться Фюсун, прятавшейся за спиной своего мужа. - Вам крупно повезло, Феридун-бей! Вы женились на прекрасной девушке, у которой, к тому же, есть велосипед».
- Кемаль-бей! Мы хотели пригласить вас всех на свадьбу,-вмешалась тетя Несибе.-Но услышали, что ваш отец болен. Дочка, перестань прятаться за мужа! Забери-ка лучше у Кемаль-бея эти великолепные розы!
И моя возлюбленная, целый год бывшая предметом мечтаний, изящным движением взяла у меня из рук букет, приблизившись ко мне. Я смотрел как завороженный на подобные розам щеки, страстные губы, бархатную кожу, ароматную шею и упругую грудь, ради которых, как я понял уже тогда, готов на все. Но Фюсун тут же отдалилась. Я с изумлением смотрел на нее и не верил, что она-здесь, передо мной.
- Поставь цветы в вазу, доченька, - велела тетя Несибе.
- Кемаль-бей, выпьете ракы? - предложил Та-рык-бей.
- Джив-джив, - отозвался кенар.
- А? Что? А, ракы... Ракы? Да... Выпью, выпью ракы... Я сразу опрокинул два стакана ледяной выпивки -
специально на голодный желудок, чтобы быстрее ударило в голову. Помню, перед тем, как сесть за стол, мы некоторое время обсуждали принесенный мной велосипед, вспоминая то время, когда были детьми. Но притягательное чувство родства и близости, которое олицетворял собой наш велосипед, теперь почему-то исчезло. Я был еще в состоянии соображать достаточно ясно, чтобы осознать: это чувство исчезло потому, что она вышла замуж.
За столом Фюсун села напротив меня (сделав вид, что случайно - спросила у матери, куда сесть), но все время отводила глаза. В те первые мгновения я был растерян и даже подумал, что отныне совершенно не интересую ее. И тоже старался казаться безразличным, пытался вести себя подобно добросердечному богатому родственнику, всегда занятому важными делами, который теперь нашел время привезти бедной родственнице свадебный подарок.
- Ну а когда ребенок намечается? - спросил я шутливо-безразличным тоном ее мужа. На нее я смотреть не мог.
- Сейчас пока не собираемся, - ответил Фери-дун-бей. - Может, когда будет свой дом...
- Феридун еще слишком молод. Но уже сейчас он самый востребованный сценарист в Стамбуле, - похвасталась тетя Несибе. - Знаменитую «Торговку си-митами» он написал.
Одним словом, весь вечер я пытался свыкнуться с произошедшим. Иногда с надеждой воображал, что история со свадьбой - шутка, что они заставили упитанного соседского парня сыграть роль первой любви и мужа Фюсун, чтобы разыграть меня, и скоро во всем признаются. Впоследствии, узнавая время от времени некоторые подробности их отношений, я начинал свыкаться с этой свадьбой, но так и не смог примириться с тем. что узнал в тот вечер: молодому мужу Феридуну было двадцать два года; он интересовался кино и литературой, денег зарабатывал еще очень мало, но уже писал сценарии для киностудии «Йешильчам». А еще - стихи. Так как по отцу они с Фюсун были родственниками, то в детстве тоже, как мы, часто играли вдвоем. Он даже катался с ней на нашем велосипеде. Слушая все это, я все больше замыкался в себе, - конечно, тут не обошлось без помощи ракы, которую от всей души подливал мне Тарык-бей. Мой беспокоиньш разум, обычно при каждом первом посещении нового дома пытавшийся осмыслить незнакомое пространство - количество комнат, куда выходит балкон в дальней спальне, почему стол стоит именно здесь, - сейчас совершенно не интересовало это.
Единственным утешением для меня было сидеть перед ней и вдоволь любоваться ею. Хотя она стала замужней женщиной, но по-прежнему не решалась курить при отце, и поэтому мне не повезло увидеть тот очаровательный, столь любимый мной жест, которым она закуривала сигарету. Но Фюсун дважды провела рукой по волосам, как раньше, и три раза, пытаясь вступить в разговор, вдохнула и, слегка приподняв плечи, какое-то время выжидала - так она делала всегда, когда мы с ней о чем-нибудь спорили. Когда она улыбалась, во мне с прежней силой, как подсолнух из ее грез, распускалось неодолимое ощущение счастья и надежды. Свет, струившийся от ее красоты, ее кожи и тела, от которого я был сейчас так близко, напоминал мне, что центр моего мира, мира, где я должен находиться, - рядом с ней. Все, что осталось позади, в прошлом-места, дела, люди, - было не чем иным, как «неловкими попытками отвлечься». Так как я это ощущал не только духовно, но и физически, мне хотелось встать, подойти к ней, взять ее за руки и обнять. Но когда я осознавал свое положение и то, что ожидает меня потом, мне становилось так больно, что я не мог более погружаться в свои грезы и старался из последних сил играть роль богатого родственника - не только перед хозяевами дома, но и перед собой. Во время ужина Фюсун постоянно отводила глаза, но я заметил, что она чувствует, как старательно я держусь своей роли, и подыгрывала мне: изображала перед дальним богатым родственником, случайно заехавшим вечером в гости, молодую и счастливую женщину, которая недавно вышла замуж. Она нежно разговаривала с мужем, подкладывая ему бобы. Глядя на все это, я чувствовал, как гнетущая тишина во мне звенит все сильней.
Дождь, усиливавшийся, пока я ехал к их дому, так и не перестал. Еще в начале ужина Тарык-бей рассказал, что в этот дом они переехали недавно; что район Чу-курджума соответственно своему названию находится в овраге[15] и что им стало известно, будто раньше этот дом часто заливала дождевая вода. Мы встали с ним у окна эркера, обращенного в сторону спуска, и смотрели на потоки воды, стекавшие по улице, где босоногие жители квартала, подогнув штаны, оцинкованными ведрами и пластмассовыми бельевыми тазами вычерпывали воду, залившую дома, и выкладывали из камней и тряпья запруды, чтобы изменить течение грязных ручьев. Двое босых мужчин пытались железными прутьями раскрыть жаровню, которая никак не открывалась, две какие-то женщины-одна в лиловом платке, другая в зеленом-ругались между собой, указывая на что-то в воде. Мы с Тарык-беем вернулись за стол, и он сказал, что в этом районе дренажные канавы не справляются с потоком воды, так как помнят еще Османскую империю. Дождь прибавлял силу, и кто-нибудь из присутствующих то и дело приговаривал: «Разверзлись хляби небесные!» или «Настоящий потоп!», «Спаси Аллах!» и с волнением вьгглядывал на улицу из эркера на квартал, казавшийся от потоков воды неправдоподобным в свете тусклых уличных фонарей. Мне, видимо, тоже следовало вставать, подходить к окну, разделить с ними опасения, но я был так пьян, что боялся не удержаться на ногах и перевернуть кресла или журнальный столик.
- Интересно, как там ваш водитель в такой дождь?- захлопотала тетя Несибе, выглядывая из окна.
- Может быть, покормить его? - спросил молодой счастливый муж.
- Я отнесу, - предложила Фюсун.
Но тете Несибе показалось, что мне это не нравится, и сменила тему. А я казался себе опьяневшим и одиноким человеком, на которого все это семейство с недоверием и презрением смотрит из окна своего эркера. И улыбнулся им. Именно в этот момент на улице с грохотом опрокинулся какой-то бочонок и раздался чей-то крик. Наши взгляды с Фюсун встретились. Но она тут же опять отвела глаза.
Как ей удавалось быть такой равнодушной? Мне хотелось спросить ее об этом. Но я не решался. Меня обуял страх походить на несчастного брошенного любовника, преследующего свою возлюбленную. Мне хотелось спросить ее о другом.
Почему она не подходит ко мне, хотя видит, что я сижу здесь совсем один? Почему не пользуется возможностью все объяснить? Взгляды наши опять встретились, но она снова отвернулась.
Какой-то веселый голос во мне произнес: «Сейчас Фюсун подойдет к тебе». Если подойдет, это будет знаком, что однажды она избавится от своего нелепого брака, расстанется с мужем и будет моей.
Прогремел гром. Фюсун отошла от окна и, сделав пять легких, как тень, шагов, беззвучно села передо мной.
- Я прошу у тебя прощения, - прошептала она, от чего у меня защемило сердце. - За то, что я не смогла прийти на похороны твоего отца.
Яркая вспышка молнии мелькнула, словно разделяя нас, как кусок синего шелка на ветру.
- Я очень тебя ждал.
- Да, понимаю, но прийти все равно не смогла бы, - ответила она.
- У бакалейщика козырек отвалился, видели? - спросил супруг Феридун, повернувшись к столу.
- Видели и расстроились, - отозвался я.
- Расстраиваться особо не из-за чего, - произнес, отвернувшись от окна, Тарык-бей.
Он увидел, что дочь сидит, закрыв лицо руками, будто плачет, и с тревогой посмотрел сначала на зятя, а потом на меня.
- Я так переживала, что не смогла пойти на похороны дяди Мюмтаза, - Фюсун старалась сдержать дрожь в голосе. - Я так его любила. Мне было очень больно.
- Ваш отец действительно любил Фюсун, - заметил Тарык-бей.
Он отошел наконец от окна и, проходя мимо, поцеловал дочку в голову, сел за стол, усмехнулся и, подняв бровь, налил мне еще стакан ракы, а другой рукой указал на черешню.
В пьяной моей голове крутилась картина, как я сейчас встану и выну из кармана бархатную коробочку с отцовскими сережками и ее потерянную сережку, но я никак не мог этого сделать. От этого становилось невыносимо тяжело, так что я не мог оставаться на месте. Но сережки ведь можно отдать и не вставая. Фюсун перестала делать вид, что не замечает бушующих во мне бурь. Отец с дочерью переглянулись. Видимо, они тоже чего-то ждали от меня. Может, хотели, чтобы я ушел? Но, оказалось, нет. Однако серьги я так и не смог достать, хотя столько раз представлял себе это в моих мечтах: Фюсун не была замужем, а я, прежде чем отдать свой подарок, просил у родителей ее руки... Но в столь неожиданном для меня положении, на пьяную голову все никак не мог решить, что же делать с серьгами.
Мне подумалось, что я не могу достать их потому, что рука у меня липкая от черешни. «Можно помыть руки?» - спросил я. Фюсун тоже встала. Теперь было видно, как она нервничает-еще и потому, что взгляды отца говорили ей: «Дочка, проводи нашего гостя». Но теперь она стояла передо мной, и во мне с новой силой ожили воспоминания о наших встречах ровно год назад.
Мне захотелось ее обнять.
Всем известно, что когда мы пьяны, то пребываем как бы в двух реальностях. Вот и я в первой реальности обнимал Фюсун, будто мы пребывали вне пространства и времени. А во второй реальности стояли перед столом в ее новом доме в Чукурджуме, и внутренний голос твердил мне, что ее обнимать нельзя и стыдно. Но от выпитой ракы голос этот звучал тихо и доносился до меня не сразу, когда в первой реальности я обнимал ее, а пять-шесть секунд спустя. А в течение этих нескольких секунд я был совершенно свободен, ни о чем не беспокоился и просто шел рядом с ней.
Я поднялся следом за Фюсун по лестнице.
Близость ее тела, когда она вела меня в ванную, и наш подъем по ступенькам - все это на долгие годы запечатлелось в моей памяти, потому что словно происходило в мечтах. В ее взгляде читались тревога и понимание, и я был благодарен ей за то, что она выражала свои чувства глазами: так, уже второй раз, опять возникла надежда, что мы с ней созданы друг для друга. Совершенно неважно, что она теперь замужем, я готов вытерпеть еще больше ради счастья подниматься, как сейчас, по лестнице вслед за ней. Дом в Чукурджуме очень мал, от обеденного стола до ванной на верхнем этаже не больше четырех шагов и всего семнадцать ступеней. Однако ради того счастья, которое я пережил, когда видел Фюсун, можно было отдать всю жизнь.
Я вошел в крохотную ванную на верхнем этаже, закрыл за собой дверь и подумал, что отныне моя жизнь не принадлежит мне, я перестал распоряжаться ею, теперь она идет помимо моей воли. Я смогу стать счастливым, только если поверю в это. Только так и смогу жить. На маленькой полочке под зеркалом лежали зубные щетки всей семьи, мыло для бритья, бритвенные станки. Среди этих предметов была и помада Фюсун. Я взял ее, открыл и понюхал, а потом положил в карман. Затем быстро перенюхал все полотенца, пытаясь вспомнить запах ее кожи, но ничего не почувствовал: в честь моего прихода повесили все чистое. Судорожно осматривая маленькую ванную в поисках других вещей, которые послужат мне утешением в последующие трудные дни, я внезапно увидел себя в зеркале. Выражение моего лица свидетельствовало о поразительном разрыве между душой и телом. В то время как лицо выглядело изможденным от потерянности и поражения, в голове царили совершенно иные мысли: теперь главной истиной жизни было то, что я нахожусь здесь; в моем теле и сердце заключен некий смысл; что все создано из желания, осязания и любви; и поэтому я страдаю. Среди шума дождя и сливавшейся по трубам воды я расслышал одну из старинных народных песен, которые очень любила слушать бабушка, когда я был маленьким. Должно быть, кто-то поблизости включил радио. Усталый, но полный надежды женский голос сопровождали пронзительные стоны уда и радостные переливы кануна[16], и через приоткрытое окошко ванной до меня донеслись слова: «Ведь любовь, и только любовь - причина всего на земле». Не без помощи этой печальной песни я, стоя перед зеркалом в ванной Фюсун, пережил один из самых глубоких моментов своей жизни и осознал, что мир и все, что в нем есть, - одно целое. Но не только предметы, от зубных щеток в ванной до тарелки с черешней на столе, от шпильки Фюсун, которую я заметил и опустил в тот момент в карман, до задвижки на двери, - все люди были частью этого единства. Смысл жизни заключался в том, чтобы быть в этом единстве и в любви.
С такими теплыми чувствами в душе я вытащил из кармана сережку Фюсун и положил ее на место помады. А потом печальный голос женщины поведал мне о старинных улицах Стамбула, об историях любви стареющих под звуки радио в деревянных османских особняках супругов и о бесстрашных влюбленных, погубивших жизнь ради страсти. Под воздействием этого голоса я понял, что Фюсун поступила правильно, выйдя замуж за другого, что у нее не было иного выхода, чтобы защитить себя,-ведь я собирался жениться на Сибель. Размышляя об этом, я заметил, что говорю все вслух, глядя на себя в зеркале. В детстве я часто в шутку разговаривал со своим отражением. Но сейчас с растерянностью ощущал, что, подражая Фюсун, могу позабыть, кто я такой, и с помощью силы любви начну чувствовать и думать обо всем, что чувствует и думает она, буду разговаривать от ее имени, смогу понять ее мысли еще до того, как она сама поймет их, смогу стать «ею».
Должно быть, я просидел в ванной слишком долго. Кажется, кто-то нарочито громко кашлял за дверью. А может быть, стучал; я не очень хорошо помню, потому что на этом месте у меня «оборвалась пленка». В молодости мы так говорили, когда слишком много выпивали и потом не могли вспомнить, что с нами происходило. Как я выбрался из ванной и дошел до стола, под каким предлогом Четин-эфенди был позван наверх и забрал меня из квартиры - самостоятельно я бы не спустился по лестнице, - усадил в машину и привез домой - ничего не помню. Помню только, что за столом царила гробовая тишина. Не знаю, почему они молчали. То ли потому, что дождь постепенно кончался, то ли потому, что больше не могли не замечать мою боль, усилившуюся настолько, что, казалось, теперь ее можно было потрогать, и моего стыда, который я тоже больше не мог скрывать.
А молодой супруг Феридун-бей ничего неладного совершенно не видел. Он с жаром рассказывал мне что-то о турецком кинематографе, что прекрасно сочеталось с «оборвавшейся пленкой». Кажется, он говорил о том, как отвратительны турецкие фильмы, которые выпускает киностудия «Йешильчам», и о том, что народ все же любит кино. Вроде бы именно в тот момент он сказал, что если бы нашелся серьезный, решительный и щедрый меценат, то он, Феридун, наснимал бы чудесных картин. А еще он написал сценарий, в котором главная роль отводится Фюсун, но, к сожалению, денег на съемки нет. Из всех его слов моя пьяная голова запомнила не то, что мужу Фюсун нужны деньги и он открыто мне об этом говорит, а то, что в будущем она станет турецкой кинозвездой.
Помню, на обратном пути, лежа в полуобморочном состоянии на заднем сиденье, я воображал Фюсун кинозвездой. Обычно, как бы пьян человек ни был, в какой-то момент свинцовые тучи рассеиваются и показывается реальность, которую - как нам кажется - видят все. Вот когда и я лежал на заднем сиденье машины, увлекаемой Четином-эфенди вперед по ночному городу, глядя на улицы в потоках воды, в голове внезапно прояснилось, и я понял, что Фюсун с мужем позвали меня на ужин лишь затем, чтобы получить поддержку богатого родственника. Но ракы сделала меня добрым: я не рассердился, а наоборот, начал мечтать, как Фюсун станет известной актрисой, на которую будет молиться вся Турция. Я воображал ее на премьере ее первого фильма. Премьера состоится в кинотеатре «Сарай». Фюсун под аплодисменты зрительного зала выйдет на сцену вместе со мной.
В этот момент машина проезжала по Бейоглу. Как раз мимо кинотеатра «Сарай».