Предсказание
…Когда Вэй Ин был совсем юным и только год прожил в Пристани Лотоса, только начал привыкать к тому, что у него снова появилась семья, Цзян Яньли взяла его и Цзян Чэна с собой на ярмарку. Заезжие торговцы, приплывшие на множестве лодок, расхваливали свой товар, звали попробовать сладости и предлагали безделушки почти даром.
Цзян Яньли знала, что Вэй Ин и Цзян Чэн будут в восторге, но крепко держала их за руки, не позволяя помчаться вперёд — в такой суматохе слишком легко было потерять беспокойных мальчишек.
Людской поток сам собой вынес их к лотку, где продавали сахарных кроликов и сладких бабочек, и Вэй Ин потянулся к одному из леденцов. Цзян Чэн в этот же миг смотрел на соседний лоток, где выстроились соломенные игрушки. Цзян Яньли быстро расплатилась за кролика и перешла туда, чтобы вручить брату одну из них. Она только на мгновение отпустила ладонь Вэй Ина… а когда оглянулась — тот исчез.
***
Сначала Вэй Ина оттеснил важный господин, покупавший сладости хихикающей девице, повисшей на его руке, затем у соседнего лотка забились на ветру восхитительные алые ленты, а после Вэй Ин оказался в круговерти и суматохе и…
Он огляделся, но шицзе нигде не было видно. Впрочем, это нисколько не взволновало — он ведь всё здесь теперь знал, был уверен, что обязательно отыщет дорогу домой!
Облизав сладкого кролика, Вэй Ин бросился рассматривать чудеса ярмарки, удивляться выставленным на продажу, сияющим новым лаком бамбуковым флейтам, щуриться на лёгкие ткани, сглатывать слюнки, обнаружив целые корзины золотой мушмулы…
Он так забылся, так переполнился впечатлениями, что в какой-то момент устал и остановился у лотка, где торговали рисовыми пирожками чжунцзы. Растерянно осматриваясь, Вэй Ин наморщил лоб и принялся тереть кончик носа. Он соскучился по Цзян Яньли и Цзян Чэну, но их нигде не было видно.
— Эй, Вэй Усянь, — склонилась к нему вдруг старая женщина. Она подслеповато щурилась, но оттого ещё сильнее казалось, что водянистые глаза не в силах что-то рассмотреть. — Вэй Усянь, что ты делаешь тут один?
Вэй Ин не знал, что ответить. Его напугало то, что какая-то старуха вот так запросто знает его имя.
— Вэй Усянь, — продолжала она. — Хочешь, я предскажу тебе судьбу?
— Судьбу? — переспросил он, пряча за спиной сахарного кролика, как самую величайшую ценность.
— Да, да, — закивала женщина.
— А разве ты умеешь? — недоверчиво наклонил он голову.
— Умею, умею, — засмеялась она. Зубы у неё были чёрные, страшные, и Вэй Ин отступил на шаг. — Слушай, Вэй Усянь! Наибольшее горе и наибольшее счастье принесут тебе облака.
Будь Вэй Ин постарше, он бы нашёл, что на это ответить — старуха-то явно выжила из ума. Но тогда он был совсем мал, потому только растерялся сильнее, сделал ещё два шага назад, а затем побежал во всю прыть и… случайно столкнулся прямо с Цзян Яньли.
— А-Сянь! — воскликнула она радостно. — Хочешь рисовый пирожок?
— Нет! — замотал он головой — только бы не возвращаться к странной старухе. — Пойдём, пойдём.
И они ушли.
***
Он рассказал, что случилось, много позже — ярмарка закончилась, да и лето клонилось к закату, дни стали прохладнее, а ветра пронзительнее. Яньли мягко улыбнулась, выслушав историю, и объяснила, что бояться тут нечего.
— Многие знают, что ты — Вэй Усянь, воспитанник отца, — пояснила она. — Какая-то старушка решила пошутить над тобой. Люди знают, что ты много стреляешь из лука, а значит, постоянно смотришь на облака.
— Наверное, — Вэй Ин всё ещё не поверил до конца, но Яньли улыбалась, а он любил, когда шицзе улыбается.
***
…Вэй Ин лежал ночью без сна, вслушиваясь в отдалённый шум ветра и позвякивание колокольчиков. Опустевший, лишённый Золотого ядра, он почти перестал спать — стоило закрыть глаза, и приходили кошмары, голоса на разные лады повторяли его имя, звали отомстить, смеялись и называли калекой, умоляли найти справедливость, приводили в смятение, разрывали на части.
Вчера у него вырвались злые слова, он назвал Лань Чжаня чужим — посторонним — человеком. И теперь вспоминал об этом снова и снова, но нельзя было вернуться и что-то исправить.
Лань Чжань ушёл. И каждый разделявший их шаг был похож на удар.
«Наибольшее горе принесут тебе облака», — вспомнил Вэй Ин шуточное предсказание старушки. Он и предположить не мог, что речь идёт о разбитом сердце.
— Вэй Усянь, Вэй Усянь, — обратился он к себе. — Как смел ты предположить, что Ханьгуан-цзюнь подпустит тебя близко? С чего ты взял, что он согласится хотя бы на дружбу? Кто ты такой, Вэй Усянь, что о себе возомнил?..
— Что ты там бормочешь? — проснулся Цзян Чэн. — Спи!
***
…Вэй Ин сидел у воды, печально глядя на собственное отражение. Он снял маску, и та теперь лежала рядом на камнях — навязчивым напоминанием, что он явился в мир по чужому приглашению, забрал себе чужое тело.
— Значит, это был твой сын, шицзе, — сказал Вэй Ин тихо. — Какой же я дурак!
Он ударил по воде ладонью, разбивая отражение. Воспоминания о той жизни, что оборвалась после падения со скалы, приходили медленно, словно стаивал снег, и они обнажались, как горный склон.
Вэй Ин посмотрел на бегущие в лазури небес облака и нахмурился, будто снова услышал голос старушки с ярмарки: «Наибольшее горе и наибольшее счастье принесут тебе облака».
— С горем понятно, — кивнул он. — А что насчёт счастья? — и засмеялся как безумный.
***
Голос бамбуковой флейты, вырезанной наспех, был откровенно плох, но Вэй Ин торопился. Он не ожидал, что на его зов откликнется Вэнь Нин, не думал, какую мелодию вспоминает, пытаясь усмирить его и заставить бежать…
Он не мог и предположить, что Ханьгуан-цзюнь поймает его за запястье.
Их взгляды встретились, и Вэй Ин похолодел — Лань Чжань смотрел на него так, будто узнал, несмотря на маску.
«Глупый Вэй Усянь, — думал Вэй Ин, пока сердце собиралось выпрыгнуть из груди. — Как он мог не узнать тебя, если это Вэнь Нин, а ты заклинаешь его флейтой? Думаешь, ему так надо смотреть на твоё лицо? Кому ещё придёт в голову призывать лютого мертвеца на помощь? Все считают этот путь тёмным, помнишь?»
Лань Чжань заслонил его от Цзыдянь.
— Этот человек отправится со мной в Гусу, — сказал он холодно, чем вывел Цзян Чэна из себя.
***
Вэй Ин боялся задать вопрос. А может, и вовсе боялся говорить. Память по-прежнему разлеталась стаей вспугнутых птиц, и не все события выстраивались в правильном порядке. Вэй Ин так и не понял — в ссоре ли они с Лань Чжанем до сих пор, или, быть может, за шестнадцать лет сердце Ханьгуан-цзюня успокоилось и простило.
День клонился к закату, и косые солнечные лучи падали в комнату, высвечивая гуцинь, вызолачивая его струны. Вэй Ин смотрел на инструмент и размышлял, как скоро Лань Чжань вернётся, как скоро захочет — если захочет — расспрашивать его. Заставит ли держать ответ за чужое тело? Или, возможно, ему интересно только дело с сочащейся тёмной энергией саблей?
— Вэй Ин.
Он так задумался, что и не заметил, когда Лань Чжань вошёл в комнату.
— Лань Чжань, — он поспешил встать. — Я…
Лань Чжань сделал два шага к нему и внезапно заключил его в объятия. Вэй Ин забыл, как дышать, ошеломлённый.
— Жив, — прошептал Лань Чжань.
— Я… мне… — он хотел объяснить, хотел рассказать, но слова рассыпались песком, да и Лань Чжаню как будто были не нужны никакие объяснения.
Отступив на полшага, Лань Чжань всмотрелся в его лицо, едва заметно хмурясь, поднял руку, словно хотел коснуться щеки, но замер, и она бессильно упала.
Вэй Ин смущённо опустил голову. Казалось бы, он любил Лань Чжаня в той — в прошлой, рассыпавшейся пеплом жизни, разве могут чувства пережить пустоту и тьму?.. Могут.
— Люблю тебя, — вздохнул Вэй Ин, отворачиваясь. — Позволь мне уйти из Гусу, я… — он неосознанно обхватил запястье в том месте, где сочился кровью порез — напоминание об условиях сделки с тем, кто отдал ему своё тело.
— Не позволю, — ответил тихо Лань Чжань. — Не отпущу. Никогда, ни на шаг.
— По… почему? — Вэй Ин сглотнул — слишком странно это звучало, слишком больно.
— Люблю тебя, — Лань Чжань снова обнял его — но теперь со спины. Словно окутал собственным теплом.
— Наибольшее горе и наибольшее счастье принесут тебе облака, — снова вспомнил Вэй Ин, широко раскрывая глаза. — Неужели…
— Что? — переспросил Лань Чжань.
— Наибольшее горе и наибольшее счастье принесут тебе облака! — повторил он, поворачиваясь. — В той, в другой жизни, ещё когда я был ребёнком, старуха на ярмарке пошутила надо мной. Предсказала мне… судьбу, — он осёкся. — Но как же тогда… Откуда она узнала?..
— Старуха? — Лань Чжань смотрел на него со странным выражением лица. — Растрёпанная, в тёмных одеждах? Водянистые глаза?..
— И почерневшие зубы, — пожал плечами Вэй Ин. — Таких старух можно в каждом городе встретить, разве нет?
— Наибольшее горе и наибольшее счастье вплетены в твою судьбу алой лентой, — сказал Лань Чжань, поймал кончик ленты из волос Вэй Ина и потянул, отчего та осталась в пальцах. — Встречал ту старуху.
Вэй Ин мягко коснулся кончиками пальцев узора из облаков на налобной ленте Лань Чжаня. Улыбнувшись, он легко потянул и развязал её.
— Наивысшее счастье, да?
Лань Чжань едва заметно кивнул. Солнечный свет почти погас, и когда они поцеловали друг друга, сумерки подсказали, что делать дальше.