Половина солнца

Волк

Я умер в седьмой раз.

Удивительно, но я ожидал, что почувствую больше. Просто смогу почувствовать больше вместе с этой смертью.

Смогу ощутить ценность жизни. Увидеть красоту ночного неба. Разглядеть лицо врага, искажённое болью и испугом.

Страхом самого себя.

В его глазах явно читалось это. Таких тёмных глазах на невероятно светлом лице.

Почему?

Я смотрю в стену и улыбаюсь. Эндрю осматривает рану на моей груди. Крест. Он остался после этой смерти. Настоящий шрам. Не жалкие веснушки, как после шутливого убийства. Это было воспоминание об истинной боли и истинной потере.

Проблема в том, что больно мне не было.

В этом и заключалось наличие болезненности.

Удивительно, как только две смерти могут отличаться друг от друга. Одна — всего лишь дружеское подтрунивание, вызов и спор, мимолётное мгновение беспечного юношества. И вторая — эта. Душераздирающий пыл нового врага и его блеск в глазах цвета хаоса, в которых отражалась моя смерть.

Куин-старший отстраняется и молчит. Кажется, он почти не дышит.

— Все, кто был мне дорог, теперь носят шрамы, — его голос звучит роком в маленькой комнатушке, где нас заперли. Мы сидели на каменной скамье, которая, видимо, раньше служила постелью местным жильцам. Выглядит невероятно уныло и жалко.

Я тянусь за джемпером и натягиваю его. Впрочем, в этом нет смысла — теперь я вряд ли смогу это носить. Он был исполосован тьмой и посерел, как будто я разжигал им костёр.

Тьма Олеана действовала странно.

Эндрю начал было снимать свою кофту, но я его остановил.

— Не надо, — хлопаю по спине. — Здесь и так не жарко, а без свитера тебе станет ещё хуже.

Я замолчал и добавил тише:

— Хватит с тебя холода.

Он секунду смотрел на меня, опустив руки, а потом поднял их к лицу и закрылся ладонями.

— Этот мир... этот жестокий, тёмный мир.

Я отвернулся, возвращаясь к разглядыванию потрескавшейся и облупленной стены.

Эндрю трясся, и я представлял, что сейчас творится в его голове. Как черви и птицы пожирают его сознание, как топчутся слоны внутри его тела, заставляя всё перед его взором дрожать и расплываться.

Дрожать и расплываться. Дрожать и расплываться. Дрожать...

Задрожала дверь.

Бледные пальцы показались под тёмными рукавами. Сбоку от их обладателя стоял Веймин Мэй — ответственный за охрану «пленников».

Олеандр приспустил капюшон. Я не знал, сколько уже прошло — но, кажется, я не видел его вечность. Был готов не видеть и другую.

Он возвышался над нами, как отец возвышается над провинившимся ребёнком. Ходил в своих ботинках, которые действительно увеличивали рост — но возвышение читалось не в этом. Я чувствовал его превосходство в ауре и в выдержке. Его искусанные губы не изгибались в усмешке, как обычно. После того, как он ослепил меня своим покровительством, я смог увидеть на его лице мимолётную тень. Тень сожаления.

Он прикрыл за собой дверь, кивнув Веймину.

На случай, если мы набросимся на него? На случай, если мы — я и Эндрю, смеем поднять на него руку?

О, мы не смеем. О, мы не имеем права.

Он посмотрел на Куина-старшего, но, уловив его разочарование, перевёл взгляд на меня.

Тёмный плащ его казался предзнаменованием очередной смерти.

Я улыбнулся, пытаясь перестать горбиться. Не выходило. Тогда я облокотился о стену и наклонил голову, разглядывая предводителя с другого ракурса.

— Хэллебор.

Не слышу отвращения. Где оно? Куда оно исчезло? Я ведь был мусором. Я ведь должен был сгнить. Сгнить. Стать травой, по которой ходит Олеандр. Стать грязью на его ботинках.

— На.

Он бросает мне два яблока. Одно для Эндрю. Я улыбаюсь только шире, чувствуя, как трескается эта улыбка.

— Вас должны были кормить в течение всего времени, но у меня не было шансов проследить за этим, — он помолчал, видимо, вспоминая то, из-за чего у него «не было шансов». — Скоро принесут обед. Но я хотел поговорить не об этом.

Он подошёл ближе. Эндрю будто бы вжался в свой угол, перенимая из моих рук яблоко. Он сжал его в ладонях, избегая смотреть на Белиала. Ла Бэйла. Белиала. Ла Бэйла.

Олеандр наклонился. Я продолжал смотреть на него, опираясь головой о стену. Он посмотрел на мою перечёркнутую крестом грудь и медленно поднял взгляд обратно. К моему лицу.

— Это смотрится даже лучше веснушек, — он еле заметно хмыкнул и выпрямился.

Я откусил яблоко.

— Ты любишь всё, что создал ты.

Он раздумывал.

— Ломая прочие мечты, — закончил Олеан, расплываясь в улыбке. — Но всё же их я тебе помогу воплотить в жизнь. Сегодня вас выведут в главный зал, чтобы вы услышали последние новости и приняли своё решение. Я многих могу простить, — он будто бы обеспокоено посмотрел на Эндрю. — Вам только надо сделать правильный выбор.

Я поднял голову, оторвав её от стенки.

Он развернулся и вышел прочь.

Когда дверь закрылась, прозвенев ключами в проёме, я посмотрел на Куина-старшего.

Он вертел в руках яблоко, наполняя его иллюзиями. Теперь это было вовсе не яблоко, а маленький земной шарик, из которого прорастали миниатюрные деревья: дубы, буки, сосны. Они сплетались в один массивный ствол.

Я прошептал:

— Чего он хочет? Чего он ждёт?

Рыжий юноша, чьи растрёпанные волосы слегка лезли в лицо, горько изогнул дрожащие губы и прошептал в ответ:

— Он хочет нас. Он хочет силы. Ему нужно не только уважение. Но и любовь былых друзей, — его иллюзионистское деревце превратилось в гнилую, посеревшую корягу. — Он хочет спасти мир.

И шарик в руках Эндрю рассыпался на куски.

Днями я пытался осознать, что держит меня здесь. Замки́? О, нет.

Позже к нам и правда зашёл Веймин и другой парень, оказавшийся в лапах влияния Олеана. Они связали нам руки верёвками и вывели по ступеням вверх из наших темниц. Оглядываясь по сторонам, я понял, что это — церковь. Я читал эту информацию в мыслях Эндрю, но не пытался поверить и вникнуть. Но это действительно была церковь. Судя по всему, под землёй. Под каким-то иным зданием.

Тут уже были другие. Август Сорокин стоял вдали от толпы с арбалетом на изготовке. Аляска Винфелл следил за остальными связанными, и я с удивлением заметил, что их не так уж и много. Большинство перешли на сторону Олеана, и даже Аарон Мейерхольд, ненавидящий ла Бэйла всей душой, стоял в отдалении от связанных ребят с винтовкой в опущенной руке.

Сам Олеан сидел на спинке потрёпанного кресла, свесив левую ногу на сиденье, а правую закинув на левую. Даже в этой забытой всеми церкви, на этом вытащенном с помойки кресле Олеандр умудрялся выглядеть, как король. И в то же время он был словно король крыс. Король ничтожеств, отбросов, король без королевства, король с иллюзией власти.

Он поднял голову и обвёл собравшихся прищуренным взглядом. Это движение не было надменным — оно было продуманным движением человека, который пытался скрыть свои страхи от толпы.

— Спасибо всем, что собрались. Даже тем, кого заставили это сделать. Однако у вас ещё будет выбор! Но об этом в конце. Я хочу сказать вам, дорогие друзья, что это — тот момент, когда все мы можем спокойно выдохнуть. Мы можем выдохнуть, закрыть глаза и почувствовать биение жизни в наших жилах, теплоту и холод её в душе каждого из вас. Итак, не буду затягивать. Моя идея — идея о противостоянии против спасения мира посредством наших с вами жизней, будет состоять в пяти словах. Высшая Организация Революционно-Оппозионерских Наступлений. Иначе просто В.О.Р.О.Н.

«Зал», а вернее «церковь» выдохнула. Кто-то нахмурил брови, кто-то улыбался. Сорокин так вообще чуть не подавился со смеху, за что его в бок ткнул стоящий рядом Аляска.

— Да, как вы уже поняли, получается некая аллюзия на Сов. Тоже птица, и какая... Во́роны — не совсем вестники смерти, хотя и такое звание они себе заслужили. Они создали моря и океаны, они наказывали злодеев и сами творили тьму, но их философия — зло в ответ на зло. Да, злодейство породит большее злодейство — я согласен, но это только в основном! — он повысил голос, когда из толпы послышались возмущенные вскрики. И снова понизил его. — В любой системе можно найти изъян или отклонение. И не всегда оно губительно. Пускай и в меньшей степени, такая вероятность реальна.

Он замолк. Я впился взглядом в его пальцы, скрюченные на спинке кресла, на котором он восседал. Они были бледными и к концам словно испепелёнными тьмой — будто бы он окунул пальцы в чернила. И сжимали они кресло так потому, что его руки тряслись. Я-то знал. Я знал его.

— Во́роны, то есть вы, — он улыбнулся. — Будут работать по системе Сов, только улучшенной. Мы не будем вербовать людей после семи смертей и заставлять их выполнять непосильные задачи. Мы будем спасать их от гнёта и судьбы оказаться в нашем с вами лицее-бессмертнике. Вы не выбросили свою форму? Оставьте её. Она будем вам напоминанием, почему теперь вы Во́роны, а не будущее поколение рабов Сов. Я сам побывал на этой службе и могу сказать вам точно, что приятных эмоций не испытывал. Они учат людей принимать своё бессмертие и ценить жизнь только для того, чтобы потом сказать тебе: ты — герой и спасёшь мир, отдав себя в жертву новому солнцу. Так что Совы — обманщики, и они не имеют право брать себе титул столь мудрых и красивых существ. Но сходство есть — настоящие совы животного мира тоже хищники, тоже охотятся во тьме и тоже являются беспощадными. Во́роны беспощадны лишь с теми, кто того заслужил.

Он спрыгнул с кресла и постучал носком обуви по полу.

— Так вот вам, мои временные заключенные, я хочу предложить передумать. Вы не сразу станете полноценными членами команды, но вскоре заслужите доверие и получите привилегии. Вы не будете злом и не будете убивать невинных. Вы будете им помогать, их спасать. Почему вы не можете понять очевидного, понять, что только так можно спасти погибающий мир? Верно, речь идёт не об одной стране и не о несправедливой политике государства. Наш бунт был не типичной неудачной и кровавой битвой, он был шагом к спасению. Первым. Так что вам осталось только понять — мир, вся солнечная система обречены на гибель. Отправленный в космос борт до сих пор не вернулся. Никто не знает, есть ли ещё жилые планеты в зоне досягаемости, в нашем случае — жилые вариации млечного пути, только догадки. А потому нам придётся спасать хотя бы эту планету без жертв, иначе каким, по-вашему, будет будущее человечества? Снова вернётся рабство, будут использоваться наши жизни, и...

Я улыбнулся.

— По-твоему, нельзя было бы устроить систему? Например, бессмертные, как доноры, отдавали бы часть силы, а потом уходили жить дальше с кучей привилегий, как действительно настоящие герои. Возможно, Совы именно такую систему и хотят воплотить в жизнь. Почему ты не говоришь об этом?

Все обернулись ко мне. Кажется, только я осмелился перебить Олеана не выкриками «ну блин!», а спокойной логичной речью.

Он смотрел куда-то сквозь меня. Наконец, обуздав ярость, он захлопал в ладоши и медленно начал наступать на меня.

— Хэллебор! Наконец-то ты меня услышал. Что ж, твоя теория вероятна, но, как я уже говорил — вряд ли процесс отбирания энергии может быть безболезненным и не имеющим последствий. Донор отдаёт кровь, а кровь никак не влияет на состояние твоей души и разума. Отбирание же энергии может привести к безумию. Ты просто сойдёшь с ума. Тебя прельщает подобная перспектива?

Я попытался двинуть запястьями, так как верёвка натирала, но пожалел об этом. Неприятно.

— Не прельщает. Но я уверен, что мы сможем добиться результатов, если будем изучать тела бессмертных, их способности и прочее. А Совы именно этим и занимаются.

Олеан развёл руками.

— Хэллебор, такого не бывает! Доноры отдают кровь, а не частицы собственной души и жизни. Кровь — это физическая составляющая. Она восстанавливается.

— Энергия, возможно, тоже.

— Возможно! Коэлло, я о том и твержу. Откажись от своих непонятных принципов и перейди к Во́ронам. Ты получишь доступ к исследованиям, я сам могу помочь тебе в этом. Мы найдем всё необходимое. И тогда ты сделаешь всё намного лучше и гуманнее Сов. Мы не будем никого красть — только по желанию. Всё будет справедливо. Совы же не показали себя со стороны тех, кому можно довериться.

Кто-то согласно закивал. Кто-то завыл от отчаяния. Кажется, кто-то плакал.

Кто-то начал спорить.

— Твои мысли наполнены горестью и страданиями, — я понизил голос. — И это видно.

Я отвернулся, заканчивая разговор. Олеан отвернулся, махнув рукой. Веймин, стоящий чуть позади, взял меня за предплечье и повёл обратно в «камеру».

Собрание окончилось, когда ла Бэйл напомнил про обед и дал время пленникам обдумать его слова до завтра. Но наверняка он будет принимать к себе и тех, кто примет решение даже через месяц.

Я снова грохнулся на каменное ложе и посмотрел на Эндрю, которого завели вслед за мной. Он морщился, словно от боли и неприязни. Но взгляд его казался опустошённым. Как только дверь закрылась, я встрепенулся:

— Бежать никак, да?

— Никак. Они смогли установить небольшой аномальный барьер у каждой комнаты, который, покидая помещение, будет тебя убивать. Да и какой смысл? Там почти вся школа с раззадоренными аномальными силами и обычным оружием. Не барьер убьет, так застрелят на месте. Отключают его, конечно, когда приносят еду или выводят... Может, в этот момент можно было бы проскочить, но как я уже сказал — смысла нет.

Я хмыкнул. Звучало безнадёжно, но Эндрю знал, о чём говорил. По его словам, всё это им объяснили на следующий день после их заключения — потому что только на следующий день удалось установить барьеры. С этим помог Юниган — не зря же он вызвался заботиться о бедном-несчастном Олеане.

— Кажется, привилегии тут бы не помешали.

Эндрю поднял взгляд, и я не ожидал, что он будет так спокоен. Ему бы стоило воззриться на меня с ужасом.

— Ты думаешь послушать Олеандра?

Ответа у меня не было. Были только вопросы.

Но задать их я не мог. Потому я просто подвинулся, чтобы со мной рядом сел сокамерник, и уткнулся головой в стену.

Совсем не скоро, отнюдь не скоро всё это кончится. Я чувствовал, что конец только начал проявлять себя, хаос только начал просыпаться.

Как же мне хотелось покончить со всем этим.

Но я не мог. Возможно, в глубине души я хотел жить. И только это поддерживало во мне бессмертие.

Ворон

Не знаю точно, были бы мы действительно «оппозицией» или «революцией». Казалось, эти слова давно всем приелись, наскучили — всех тошнит от этих слов.

Тяжело выбирать правильный путь, тяжело признавать свою вину. Тяжело обдумывать собственные поступки как будто со стороны. Невозможно вытерпеть это, не пытаясь ненавидеть кроме себя и всех вокруг.

Ненавидел я всех и по другим причинам — по их отношению. Да, быть может, я просто был таким человеком — не заслуживающим доброты. Сострадания, понимания. Может быть, я просто был.

Я не знаю, что на самом деле должно случиться и чего я обязан избежать. Я не знаю, какая дорога верна, а какая ведёт к разрухе. И самое важное — я не знаю, действительно ли надо стремиться к доброте и свету или же нет. Или же хаос — то, чего никто не принимает, то, чью прелесть все симпатичные мне люди отрицают... что, если он просто не для всех? Что, если его прелесть и истину понимают немногие, но что же мне думать, если эти некоторые мне кажутся изредка просто сумасшедшими, часто — уродами, и иногда — близкими мне людьми?

Мне не нравится термин «близкий человек». Возможно, я его боюсь. Возможно, я боюсь, что, если я поверю в его значение, мне будет невыносимо это терять. Возможно, я пытаюсь скрыться за холодностью собственных суждений от пламени, что сжигает внутренности, высушивая любые слёзы, выплаканные или невыплаканные вовсе.

Да, возможно, я боялся быть собой всё это время. Возможно, я до сих пор себя не знаю.

И это видно по всем моим «возможно» и «не знаю».

Дыхание Аарона казалось громом перед вспышкой молнии. Он стоял за мной и тяжело, нетерпеливо дышал.

— Держи слово, Бэйл.

— Держу, Хольд.

Я откашлялся и, поправив ворот мантии, направился подальше в тень, прочь от посторонних и стараясь быть ближе к темени. Я очутился во тьме, Аарон же исчез в круговороте, ожидая меня теперь по ту сторону. Я протянул вперёд руку, играя пальцами с неизведанной субстанцией, до которой никто не был способен достать, кроме меня. Я улыбнулся своему единственному провожатому в этот мир и единственному, чего боялся и чем успокаивался. Я утонул. Тьма сожрала меня, когтями неизведанности изрезав моё тело. После секунд или минут запустения я очнулся и, впервые вздрогнув, направился по направлению к месту, о котором несколько месяцев старался не думать.

Я пробирался сквозь чернеющие пути. Они врывались в меня и с треском выползали из под ногтей, волос и из глаз. Тьма была подобна ручью и подобна воздуху, подобна песку и подобна звуку. Она была всем.

По эху тихого бормотания я отыскал нужное место. В нужное время. В нужных обстоятельствах.

Он сидел на постели и что-то говорил себе под нос. Выкрашенные в алый кучерявые волосы померкли, теперь казавшись высушенной кровью. Он поднял взгляд. Комнатка была пуста и минималистично обставлена. Открыто окно, горит свеча. Я помнил, что он любит свечи. Удивительно, что они позволили держать ему тут одну.

Генри умел уговаривать. Иногда.

Его губы застыли на полуслове, ведь он говорил сам с собой, а тут появился реальный слушатель — непорядок. Я прижал палец к губам, но он успел вскочить. Я молча потянулся к нему и схватил за кисть, случайно неестественно её вывернув, отчего он прикусил себе язык и не успел сказать ничего, прежде чем его рот заткнула тьма. Она поглотила его слова и его молчание, и я заметил ужас в его глазах — от воспоминания о первом таком путешествии, и спокойствие — он понял, осознал, почувствовал, насколько бесконечна и умиротворительна эта сила. Но он нахмурился, когда я отпустил его, ведь, глядя на меня, он понял, что сила эта и разрушительна с тем же.

Я отыскал маленькое серое пятно в этой тьме — такова в моём тоннеле сейчас была реальная жизнь. Прильнув к ней ладонью, я заставил мир обрушиться на нас. Или нас обрушиться на мир.

Генри тяжело и пылко выдохнул, отшатываясь к стене. Он был одет в мантию, что носили все услужники Сов — кажется, он был подавлен так, что даже на ночь не мог переодеться.

Он смотрел на Аарона потускневшими глазами, избитыми руками хватаясь за стену. Он опирался на неё, но я видел, как он падал. Цепкие пальцы не спасают от краха.

— Генри.

Аарон прошёл мимо меня к своему брату. Он протянул руку, чтобы дать Лаллукке новую опору. Генри взялся за неё, крепко пожав. Поднявшись и оттолкнувшись прочь от стены, он обнял Мейерхольда, на что тот оживлённо начал хлопать его по спине.

Я смотрел на них, сдерживая раздражение. Когда они оба посмотрели на меня: Аарон — с ненавистью, Генри — с подозрением, я отвёл взгляд.

— Объясни ему всё, Мейерхольд. Вы теперь оба в В.О.Р.О.Н.е. Надеюсь, тут тебе понравится больше, Лаллукка, — я улыбнулся, оглядывая его мантию. — Сдашь одежду потом. Мы поменяем пару штрихов.

Я решил оставить их. Последнее, что я услышал:

— Он отправил тебя на службу у Сов?

— Да, — усталый смешок. — Это была каторга.

Призрак

Поверить в это было трудно, но я всегда попадал в нужное время и в нужное место. Хотя, кажется, не для себя самого.

Из одной клетки меня перевели в другую, а затем — в третью. Кажется, вся моя жизнь была клеткой.

Но вот он...

— Я отпускаю тебя.

Олеандр стоял посреди камеры Коэлло и Эндрю. Открыл дверь и теперь протягивал своему другу руку. Пальцы его еле заметно подрагивали.

— Возьми, и пройдешь через барьер без проблем. Эндрю... к сожалению, он бы всё равно не оставил Дэмиана.

Эндрю согласно кивнул.

Я тяжело дышал, стоя в углу. Я мог пройти сквозь стены камер, между которыми не было барьера, но не мог выйти за пределы любой из камер в своём призрачном обличии. Да и толку бы особо это не давало.

Но когда я совсем отчаялся выбраться, в голову пришла мысль следить за Олеандром хотя бы так. Он принёс вещи Коэлло и Эндрю, которые до этого, видимо, валялись где-то, как и багаж всех остальных пленных, который нам дали собрать перед уходом с острова. Я видел, как из потрёпанной спортивной сумки Коэлло торчат чертежи. Взгляд, которым прожигал их обладатель и создатель, казался невероятно голодным.

Олеандр отшатнулся, когда Коул отвернулся от его руки к стене, закрыв глаза. Он сжался, как потерянное животное. Олеандр сжал кулак и выдохнул, до скрежета сжимая челюсть. 

— Хорошо, я попрошу Юнигана отключить защиту этой камеры на несколько минут, и ты сможешь уйти без моей помощи. Раз я так тебе противен.

Я смотрел на Коэлло, слушая хрипловатый и с тем же певучий голос Олеана. Меня удивляло, почему Коул молчит и не двигается. Он боялся западни? Олеандр совсем сошёл с ума, просто дурачась подобным образом?

Он отошёл подальше. Его враг и друг поднял взгляд. Он еле заметно дрожал, переживая это мгновение, но я знал, что это за дрожь. Он дрожал не как я. Эта дрожь была вызвана яростью.

И он поднялся на ноги.

Олеан свободно махнул рукой в сторону выхода.

— Иди. Ты свободен. Ты был моим соседом на протяжении нескольких месяцев, а потому я делаю тебе скидку. Уходи.

Коул колебался. Я видел, как он сделал шаг вперед к своим вещам, и слышал, как колыхнулось его дыхание. Его сомнение душило меня.

— Уходи... — прошептал я, не сдержавшись. Я закрыл рот, когда Олеан еле-еле повернул голову в мою сторону. Он не мог видеть меня, не мог...

Кажется, он улыбнулся. Натянуто, да, невероятно натянуто — как натягивают неподобающий аккорд к складной песне.

Коэлло посмотрел на Эндрю. А после — на Олеандра.

И сел на место.

Я закрыл руками глаза, безумно злясь. Ярость теперь охватывала меня, и я удивлялся, почему Коэлло Хэллебор её обуздал.

Я шагнул назад, стараясь скрыться от нахлынувших эмоций и от увиденной сцены.

Последнее, что я услышал:

— Большее из зол.

Волк

Преклонить колени или же просто надеть на себя эту мантию — казалось абсолютно одним и тем же. Разумеется, Олеан не просил нас склониться перед ним или что-то в этом роде — но сама эта одежда склоняла нас к его ногам.

Я видел, как всё больше разных людей приносили нам еду — всё больше пленных соглашались на условия Олеана и становились Воронами. Новые и старые лица, новые и старые знакомые. Ученики. Ученики, ставшие теперь людьми. С какими-то неясными целями. С каким-то невидимым будущим.

Я сидел на полу на коленях, наклонившись к чертежам, и изрисовывал их новыми линиями. Дополнениями, что пришли ко мне в голову теперь, когда я узнавал всё больше и больше об аномальной магии.

Казалось, прошла неделя. Я знал, что Олеан уже пытается организовать тренировки для того, чтобы можно было противостоять Совам. Но шуметь тут нельзя было — ведь это убежище.  Где же устраивать тир? Я не знал, что он придумал. Никто не знал.

Но он придумает. Олеан одержит победу над этим миром, одержит победу хотя бы на мгновение, прежде чем исчезнуть и прежде чем забрать с собой всех остальных на дно могилы и донышко хаоса.

Эндрю продолжал вертеть в руках предметы и преобразовывать их в прекрасные вещи, которые после рассыпались прахом. Его иллюзии крепли, но он сам слабел. Он рисовал, расположившись рядом со мной на полу или же сидя на «каменной койке». Я попросил его посмотреть, что он думает, и он ответил:

— Это невероятно, Коул. Но я боюсь, что это слишком недостижимо.

И я рисовал заново. Продумывая менее затратные материалы, что было почти невозможным, дорабатывая детали.

Солнце светит, солнце жжёт, и я изжёг бумагу своими каракулями.

Я думал о том, что Совы уже организовали поиски. И не думал об этом. О семье. Я пытался занять себя буквами и цифрами на листах. Я пытался выискивать информацию из окружающих меня вещей, и память всё чаще и чаще терла и удаляла воспоминания, а льющиеся потоки красного ихора из носа и слабость одолевали мой разум, как голодные пиявки, высасывающие из человека кровь.

Мои мысли меня пугали. Они путались. На чертежах появились надписи, не относящиеся к изобретению. Я не знал, откуда они, и не помнил, кто их писал.

«Кровь в жилах людская остыла и обратилась в божественную кровь, кровь в жилах остыла и обратила свою силу против твоих мыслей», «Солнце не светит мне, солнце не светит нам всем, солнце оставило пределы этой вселенной и оставило её во тьме за тьму, что поглотила миллионы сердец, в том числе и механических», «Грязь грязь грязь грязь».

Я прятал эти надписи ладонями от Эндрю, но он и не смотрел. Он начал писать стихи на полях собственных рисунков, и однажды, утром или вечером, я нашёл рисунок ворона, написанный кровью.

Я спрятал его к себе.

А после, когда нам в очередной раз принесли еды и воды, взял вошедшего за запястье и прошептал:

— Я согласен.

Когда Олеан протянул мне чёрную мантию, я почувствовал ощущение неизменности жизни: она течёт и будет течь вне зависимости от того, как я её живу. Я принял мантию с вышитым довольно небрежно на спине золотисто-серебряными нитками контуром ворона и надел её, откидывая волосы назад. Они закрывали мои глаза и щекотали шею — стричься в плену не было особо возможностей.

Олеан же казался более высоким теперь и более выдающимся. Он был заметнее, чем тот призрак его самого, что блуждал по коридорам лицея, смеясь над всеми живыми и проклиная мёртвых.

Он улыбнулся мне.

— Так всё, что тебе нужно взамен — это возможность воплотить в жизнь твоё солнечное сердце?

Солнечное сердце. Сердце для солнца. Механизм нового света для дарования жизни. Сердце жизни.

— Это всё.

Он хмыкнул. Веймин, стоящий позади, взмахнул рукой, и капюшон порывом ветра укрыл мою голову.

Кажется, это была аналогия обряда посвящения.

— Что ж, Коэлло Хэллебор. Впервые за долгое время ты меня не разочаровываешь.

Он отошёл назад, оглядывая своё новое творение.

— Мнения о тебе своего я не изменил.

Олеандр усмехнулся.

— Иногда обидчикам надо отвечать тем же. Совсем не обязательно быть праведным до конца дней своих... До конца дней, — ухмылка соскочила с его лица, но торжество в чёрных глазах жило и расцветало.

Я не удержался. И залез в его мысли.

Торжество.

Обломки мыслей. Обломки чувств. Потерянность. Боль, обида, злость.

Я прижат к стене. Взрослый парень смеётся надо мной, дергая за косичку. Он говорит какие-то мерзкие слова. Пытается поинтересоваться, кто же я. Его девушка говорит ему «хватит», и парень слушается, с усмешкой оглядываясь напоследок.

Обломки.

Я сижу в ванной и рыдаю, не волнуясь о промокшей насквозь одежде. Лицо и руки пылают пламенем, жидким пламенем, что течёт по жилам любого человека. Всё щиплет, и физическая боль не в силах перекричать боль, что давит изнутри. Кто-то за дверью беззаботно смеётся.

Обломки.

Я тяжело дышу, выпрыгивая через окно первого этажа. Я бегу в лес. У меня болят лопатки и спина, у меня болит ссадина на щеке. Это друзья. Друзья. Друзей не бьют в ответ. Не бьют. Я пытаюсь найти в кармане разбитый телефон, зная, что они разбили и ноутбук. Я хочу уехать отсюда. Ведь сегодня мой день рождения. Я ненавижу этот день. Я проклинаю его. Я слышу, как хрустят под ногами ветки. Так хрустит и разрушенная душа.

Обломки.

Я стою на месте, глядя на Олеандра, на чьём лице читается облегчение и весёлость.

Я молчу. Я не могу пошевелиться. Я всё ещё чувствую груз этой обломленной души, души ребёнка и души обычного человека, очередного человека, который просто жил.

Он подходит ближе и хватает меня за ворот кофты. Он трясёт.

— Досматривай.

Я закрываю глаза.

Но вижу только тьму.

— Не могу.

Он отпускает, будто бы задыхаясь и сам. Меня тошнит. Я наклоняюсь, зажимая ладонью рот. Мне дурно. Меня трясёт.

— Теперь я не боюсь. Они боятся, — он уже говорил похожую фразу тогда, в лицее. Я рад, что волосы мешают видеть. Я хочу побыть в тени. В темноте.

Олеан отворачивается.

— Миру, к сожалению, ещё не конец. Как не конец и нам.

И я задохнулся, падая наземь.

Мой дневник лежит в моих руках. Я перелистываю его, пытаясь понять, каким был раньше. Я плохо помню того себя. Я помню только себя теперешнего.

Я нахожусь в другой комнате. Она больше прежней камеры, но не намного светлее, зато менее сырая. Мой сосед аккуратно стрижёт волосы, смотря в большой осколок от зеркала.

Я поднимаю взгляд и снова опускаю. Беру ручку. Открываю дневник.

«Он победил», — размышляю и, поймав взгляд Олеана в отражении, ухмыляюсь ему в ответ. Последним, что я написал, было: «Раунд за тобой, Олеандр ла Бэйл».

Я смеюсь над самим собой.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ