Половина солнца

Волк

«Нам туго, пасмурно и тесно.

Мы друг друга предаём бесчестно.

И бог нам не владыка».²¹

Солнце встало. Сегодня оно было особенно алым — будто бы пролитая кровь измученных вчера Олеаном людей. И пролитая кровь других мёртвых, ныне упокоенных в земле или же сожжённых в пепел.

Я наблюдал за восходом с самого начала, потому как уснуть у меня не получалось. В голове один сплошной белый шум — опять. Но не разжигающий во мне страх, нет, на этот раз — он был предостерегающим, ожидающим.

Я думал о том, почему Олеан так изменил своё мнение о нашем мире. Я помнил, как он саркастически пожимал плечами и отворачивал нос от моих планов по спасению людей. Он был тихим и мрачным, тихо убивал других учеников, тихо играл со мной в игру «кто кого». И вот постепенно, медленно, размеренно он превратился в Олеана, которого я знаю теперь. Действительно ли изменила его собственная сила или же...

Это был я?

Я помог спасти его. Он ведь знал всё это время о своей болезни. Знал, что он проиграл этот уровень. Как те шутки про апокалипсис: «я умру первым». Олеан как раз был персонажем этой шутки: все стали бессмертными, а ему не повезло, и он стал умирающим бессмертным. Единственным в своём роде. Но всё же — неудачливым.

И вот теперь он был как все мы — непобедим, не свергнут смертью, жив. Однако проводить свои собрания он замыслил до того, как ему сделалось совсем плохо. В какой же момент он обрёл эту веру в самого себя, надежду на будущее, на собственное спасение?

Я не знал. Я смотрел на половину солнца, поднявшуюся из-за горизонта моря, и нервно теребил в пальцах одну из сигарет моего соседа.

Как же горько.

Почему они смогли победить тех Сов — подготовленных взрослых? Скорее всего, они были не такими уж специалистами, насколько я понял, да и людей у Олеана больше. А сюда, недооценив пофигизм директора, послали всего двоих бойцов, которых застали врасплох.

Неплохо, но откуда это мог знать Олеан? Оценил всё, опираясь на прошлый раз, когда никто из нас даже слова Совам против не сказал?

Я снова затянулся, почувствовал особо сильную горечь в горле и сплюнул.

Всё же это отвратительно.

Я сделал последний вдох и выбросил сигарету.

Казалось, что сейчас вовсе не восход, а закат. Мир казался красным, сломленным и перевернувшимся.

Не дело ли в тех искажениях реальности от Аляски?

Вряд ли. Мир сам себя искажал.

Лёд в местах таял, что было весьма странно, но вполне объяснимо — климат часто давал сбои в связи с изменениями природы в целом.

Вдалеке, вглядываясь в пылающий огнем горизонт, я увидел мирно плывущее судно. Вряд ли оно направляюсь сюда, так как заворачивать в сторону острова явно не намеревалось, устремившись прямо в сторону половинчатого солнца.

Я вдохнул морской воздух, стараясь выветрить мерзкий дым сигарет прочь из лёгких. Я не знал, зачем я курил — может быть, отдавал дань своему недодругу, сидящему ныне в тюрьме. Лицейской тюрьме — это им повезло. А ведь могли сослать и в менее приятное место.

Ветер натянул сильнее паруса корабля, плывущего навстречу новому дню, и растрепал мои волосы. С безразличием я смотрел сквозь неровную челку, спадающую на глаза, на этот мир. Как Олеан это называл? Новый свет?

Определенно, медленный, но верный «апокалипсис» вовсе не должен был становиться концом. Он был началом новой эпохи.

Мне хотелось в это верить. Ибо мне невероятно жаль тех достижений, которых человечество умудрилось добиться. Да и вряд ли даже с идеей обновления мира люди стали бы лучше. В мире существует добро, но неизменно тенью за ним следует зло; они могут переплетаться, и зло зачастую берёт верх. Только вот непонятно, что считать злом, а что — добром. Мир сейчас был настолько ярким в своей мрачности, что все грани смывались. Если они вообще когда-либо существовали.

Ветер снова взвыл, трепля мои волосы и охлаждая лицо свежестью моря. Мои тёмные вихры не мешали мне созерцать мир, увенчанный погибающей звездой, словно нимбом смертельно больного ангела. И даже несмотря на усталость, несмотря на то, что мой организм требовал сна, разум мой спать не мог.

Он пылал. Подобно загорающемуся дню. Одному из тех дней, которые ознаменуют в себе начало этого самого пресловутого «нового света».

Я закрыл глаза, созерцая пейзаж одними чувствами.

Я спускался в подвальную часть лицея. Обшарпанный пол некоего зáмка здесь казался будто бы более сырым — складывалось впечатление, что море просочилось сквозь стены. Даже запах был чуть более затхлый, но с тем же более морской. Запах морской пучины.

Несмотря на старый стиль строения, двери были поставлены вполне себе новые и крепкие. Специально оборудованные для таких, как Олеан, Гоголь, Дэмиан и так далее. Для преступников.

Впрочем, называть их таковыми делом было чрезвычайно опасным. Скорее, они любили нарушать закон. Одно и то же? Вероятно, не совсем. Но, учитывая ситуацию, в которую попали мы все, трудно оценивать здраво, где ты перешагиваешь границы закона, а где — нет.

Двое учителей — Крозье и Юниган: один был сильнее всех физически, а второй — по аномальности, стояли на страже юных дарований. Капитан смерил меня суровым взглядом, а былой физик лишь снисходительно улыбнулся, и пускай в этой улыбке можно было уловить отблеск чего-то потустороннего, я не уделил этому факту особого внимания. Всё это не имело значения.

Я не смотрел по сторонам, идя мимо запертых дверей, — только прямо перед собой. Я знал, в какой камере сидит Олеан. Я почувствовал вкус крови на губах — но не перестал читать информацию из исходящих повсюду волн и даже отблесков чувств.

«Зачем, зачем, зачем ты это сделал?» — информация со стороны Джонатана Эрланда звучала молитвенной исповедью.

Перед глазами встал забор из огня, охвативший лицей пару-тройку недель назад. Я отогнал ненужные воспоминания, всё ещё не глядя по сторонам. Однако краем глаза я заметил, что сквозь одну из решёток на меня с усмешкой воззрился Преображенский. Я пожалел о том, что не смог придерживаться правила «не смотреть в чужие камеры».

Вот от Джонни огнём и не пахло — только в его собственных мыслях, в его собственном безумии. От Гоголя же несло жаром — не теплом, а именно жаром. Тем жаром, которым окутало бы тебя в аду.

Нам так пусто, блекло и уныло. Нам так мало, тихо и невнятно. Мы после счастья помним, что наступит расплата. В два раза превышающая объём счастья.

Бывает и так, что счастья нет вообще.

Я остановился. Повернулся лицом к камере. Смерил взглядом маленькое окошко в двери.

Олеандр уткнулся лицом в решётки, оставляя от них следы на своём лице. Синяки под его глазами казались нескончаемым кошмаром, явившимся прямиков из снов.

— Прилетела божественная птица²²... Как тебе представление, Коэлло?

— Рысью конь прибежал. Я впечатлён. Я огорчён. Хочется плюнуть тебе в лицо.

— Это называется поцелуем, дружок.

— Забавно. Ты забавен.

Я смотрел на него, пряча руки в карманах куртки. Тут прохладно. Олеан расплёл свою косичку, и теперь я отчетливее видел чёрные пряди, проступающие в его светлых волосах. Будто бы он поседел в обратную сторону.

— Хэй, слуга огня, ты скажешь мне, зачем пришёл, или продолжишь анализировать вид моей причёски?

— Это был ты, — прозвучало бесцветнее, чем я надеялся себя услышать. Я мечтал выплюнуть эти слова ему в лицо, но вместо этого сказал их почти мирно, с оттенком льда. — Ты. Не он.

Олеандр вжался в прутья окошка сильнее. Кажется, даже будь они лезвиями, он бы сделал то же самое, исполосовав себе лицо.

Он расплылся в презрительной улыбке. Я подал голос. Теперь он звучал лишь холодно, даже сухо.

— Слишком много огня, Олеан. Ты сделал это специально, чтобы я убедился. Ты дразнил меня всё это время. Высовывал язык, как чёрт. Ты помешан на огне. Дэмиан, с его шрамами... Ты не просто так подружился с ним. Совпадений не бывает, бывают только стечения обстоятельств, формирующие жизнь. И стечения обстоятельств можно фальсифицировать. Так, как тебе надо. Ты управляешь своей жизнью. Ты собираешь её, как пазл.

Он смотрел на меня, и в его глазах-воронках кружился хаос.

— Ты любишь огонь, потому что издревле он был началом конца. Огонь — свет, и как же забавно тебе смотреть, как этот свет всё уничтожает. Но ты выглядишь жалко, ла Бэйл. Ведь ты — тень. И огнём тебе никогда не стать.

В лице Олеандра промелькнул намёк на обиду, но это было лишь мгновение. Наш разговор был тихим, почти состоящим из шёпота, который для нас двоих сейчас был громче крика в ночи.

— Быть может, мне не стать огнём. Но тьма всегда зажигает рассвет.

Его улыбка исчезла с губ, и он прошептал ещё тише, чем раньше:

— И ты это знаешь.

Мне было мерзко ощущать бегущие по спине мурашки. Я стиснул зубы и с яростью ударил ладонью решётки камеры. Олеан отпрянул, снова насмешливо ухмыляясь.

Но мне удалось вовремя просунуть часть руки и ухватить парня за ворот рубашки.

Угроз не потребовалось. Кажется, Юниган встрепенулся, но Крозье остановил его, сурово уверяя, что взбучки Олеан заслуживал.

Я же утонул в потоке информации, вылившейся на меня из усмешки этого вечно скрытного человека, не говорящего о собственных секретах даже себе самому. Казалось, что за прошедшее время он слишком погрузился в собственные тайны и теперь был рад с ними поделиться.

Картинки мелькали перед глазами с безумно долгими, нескончаемыми мгновениями.

— Здравствуй, Джонатан.

— Ох, это ты... Привет.

— Ты живёшь один? Как необычно. Впрочем, лицей огромен — Совы предусмотрели большое количество возможных учеников. Могу я зайти? Или лучше уйти? Я всё пойму.

Джонни колебался. Наконец он неуверенно открыл дверь пошире и отошёл.

— Да, конечно. Всё равно я только начал разбирать вещи.

Изображении сменилось.

Джонатан лежал в углу комнаты и дрожал. Я смотрел на него, иногда бросая взгляд на нож, который держал в руке. Другой я осторожно прижимал к себе кошку. Она недовольно вырывалась, но не от страха — ей просто не нравилось находиться на руках у кого-либо, кроме Джонни.

— Что ж, Джонатан, — я чувствую, как дрожат мои руки. Я не всесилен. Мне жаль животное. Я блефую. Но блефую убедительно. — Тебе придётся сделать мне одолжение, если ты не хочешь видеть Мехькюр поданой на обед в столовой.

Он сдерживает слёзы и кивает, дрожа в углу. Я подавляю облегчённый вздох и приглаживаю кошку, стараясь не задеть её ножиком.

— В качестве залога я заберу её. После признания жди её же у себя в комнате.

Секунду думая, я призываю тьму.

Картинка блекнет.

Я смотрю в лицо Олеандра. Он бледный, и его чёрные дыры в глазах и под глазами кажутся ещё более необъятными.

— Но зачем...

Олеан неопределённо пожал плечами.

— Я не суперзлодей, чтобы выдавать свои планы. Впрочем, без этого быть злодеем не так весело, — предположил он, никак не реагируя на то, что я всё ещё сжимал ворот его рубашки, вероятно, слегка удушив этим.

Я протянул сквозь решётку вторую руку и вжал парня в дверь, ближе к себе.

— Зачем. Ты. Сжёг. Часть. Лицея?

Кровь с подбородка стекала мне на куртку. Олеан заметил это с неприкрытым удовольствием. Я снова тряхнул его. Руки сильно болели. Но я сосредоточился.

И закрыл глаза.

Снова — картины прошлого встали передо мной ожившим трупом.

Я роюсь в столе директора. В папках, в отчетах. Я вижу необходимое — кучу документов на всех учеников. Листаю их. Про себя отмечаю важные — среди них есть Дэмиан Куин, Эндрю Куин, Август Сорокин и Коэлло Хэллебор. Я хватаю бумаги и призываю тьму. Улыбаясь, скребу на столе директора послание перочинным ножичком:

«Смерти нет».

Я отпускаю Олеана. Жутко болит голова. Я забываю, как звали мою мать. Чёрт. Тупые способности. Тупое равновесие.

Я отстраняюсь от двери ла Бэйла и впечатываюсь спиной в другую камеру. Пытаюсь отдышаться, схватившись за голову.

— Молодой человек, вам плохо? Как вас там... Хэлл?

Эрнест Юниган уверенно шел ко мне своей несколько разбойной и нерасторопной походкой. Я молчал. Он бы всё равно не поверил в это «я в норме».

— Вас стоит отвести к врачу, — громко подытожил Юниган, беря меня за плечо. Олеан провел пальцем по своей решетке, создавая тем самым режущую слух, унылую мелодию.

— Да, врача. Приведите врача, — он сухо улыбнулся. — Мне он тоже нужен.

Я стоял в ванной и умывался ледяной водой. Иногда приходилось переключать кран на теплую сторону, чтобы отмыть остатки присохшей крови возле носа. Обезболивающее не особо помогало, но голова перестала кружится так, будто бы я летел прямиком в пропасть, на дне которой ждали миллионы излучающих яд игл.

Я остановил взгляд на человеке, которого видел в отражении. С полной уверенностью я мог сказать, что это был Коэлло Хэллебор. Но был ли он мной?

Волосы стали длиннее, нерасчёсанные и оттого немного завивающиеся. Глаза смотрели с удивлением, и чем больше я себя рассматривал, тем больше они походили на глаза кошки, разглядывающей добычу. Будто бы сужались. Лицо было бледным, и даже веснушки слегка блекли из-за этого, но всё равно виднелись россыпью созвездий на лице. И тени. Тени под глазами — куда крупнее и тяжелее, чернее, чем были в последний раз, когда я себя вот так разглядывал.

С ужасом я осознал, на кого стал теперь похож.

Я оттолкнулся руками от раковины и взял полотенце, но, уже собираясь поднести его к лицу, заметил давно засохшее и въевшееся в ткань пятно крови. Моя кровь или ла Бэйла?

Я откинул полотенце на пол и вышел из ванной, мрачно обтирая мокрые руки о собственные штаны.

«Ты знаешь, каково быть тенью, Коэлло. Ты знаешь».

Белый (?) Ворон

Врача они привели, так как Коул мрачно заверил, что мне и правда требуется помощь. Да и, в принципе, многие уже были уведомлены в том, что я тяжело болен. Ведь долгое время я отсутствовал на занятиях.

Интересно было наблюдать за тем, как мир вокруг меняется, как только узнает что-то новое о тебе. А может, он и не менялся? Может быть, всё так и было. Отныне лишь всплыло наружу.

Пожалуй, так и есть.

Вселенная никогда не была благосклонна хоть к кому-нибудь. Точно не из нашего мира.

Меня вели в наручниках по школе. Врач шёл рядом, холодно глядя перед собой. Он меня не боялся — и я знал, что он будет в итоге на моей стороне в этой войне. А даже если не будет — я ему вреда ни за что не причиню. Добро за добро.

Крозье остался внизу, а рядом, помимо врача, был Эрнест Юниган. Наручники сильно натирали запястья, но я старался игнорировать этот факт, глядя в лица учеников, которые повылезали из своих комнат, чтобы посмотреть на меня.

На меня.

Они все смотрят на меня.

Внезапно, что противоречило моему изначальному намерению, я захотел спрятать взгляд, закрыться прочь от всех этих людей, исчезнуть, раствориться в тенях...

Но вместо этого я натянул улыбку, прекрасно чувствуя, что выглядит это вовсе не как улыбка, а как оскал дикого зверя, и расправил плечи, глядя перед собой.

Все они смотрят на меня.

На меня.

Будто бы меня ведут на расстрел.

Что же, до этого мне ещё далеко.

Кто-то выкрикнул:

— Смерти нет!

Кажется, теперь я улыбнулся искренне.

На того, кто это крикнул, шикнул один из взрослых — охранник или учитель. Но с другой стороны раздался ещё один утвердительный возглас:

— Смерти нет, и вы нас не запугаете.

Молчание.

Никто не шипит.

Мы заходим за угол, всё скорее приближаясь к медицинскому кабинету. И только почувствовав дурманящий запах лекарств, я понял, насколько был слаб всё это время. Поэтому Хэллебор сумел прочесть мои воспоминания. Впрочем, ещё и потому, что я дал ему это сделать. Я хотел, чтобы он знал. Коул должен знать.

В дверь постучали. Врач уже было хотел прогнать прочь очередного зеваку, но в комнату зашёл человек с окровавленной рукой.

Разбитые костяшки. Взъерошенные волосы. Пустой взгляд синих глаз.

Он метнулся в меня.

— Бэйл, — сказал он, опуская приставку «ла». Верх неуважения. Я нахмурился, забывая о попытках улыбаться.

— Хольд, — на его манеру грубить ответил я.

Врач встал между нами, обрубая появившуюся нить электричества.

— Снова, Мейерхольд? Кажется, я уже говорил тебе — если сломаешь руку, я запру тебя в больничном крыле навечно. Будешь есть невкусные каши с ложечки и резать вены ей же.

Он пододвинул стул и кивнул на него парню. Мне же он указал на койку.

— Сейчас я подготовлю твоё лекарство. Эрнест! Будьте добры, снимите наручники. Они помешают установке катетера. А ты садись, не стой.

Аарон, явно сомневаясь, слушаться или нет, сел. Его костяшки сильно кровоточили. Судя по всему, он избивал. Кого-то или что-то — нетрудно определить: был бы кто-то, то он тоже находился бы сейчас тут. Если, конечно, Аарон его не убил. Но вероятнее всего, рыжий избивал стену или дерево.

Достав нужное из шкафчика, врач подозвал медсестру и велел ей обработать рану Аарона. Эта ссадина была чертовски страшной — не удивляло, если он и правда сломал себе кости или...

— Вывихнул запястье, — подытожила медсестра. — Как и говорил доктор — добаловался.

— Это не баловство, — безучастно заметил Аарон. — Это попытка никого не убить.

На слове «никого» он метнул ядовитый взгляд в меня. Его глаза были словно аконит — синие и отравляющие.

Юниган тем временем снял наручники и молча удалился. Он не выглядел озлобленным на меня — но явно был насторожен.

Пока медсестра отчитывала Аарона и с тем же его лечила, врач достал один из пузырьков, данный нам не так уж и давно Лукой. Он велел мне лечь на койку и закатать рукава, как я и сделал.

Снова установка катетера.

Чертовски неприятное действие.

— Готов?

Я неопределенно пожал плечами. Люди привыкли в ответ на это движение делать то, что считали нужным сами.

— Молодец.

Вскоре я отключился. Я знал, что мёртв.

Я мёртв.

Должен быть мёртвым какое-то время, чтобы жить...

Но что-то не так.

Я ведь должен был уже проснуться, должен. Нечем дышать...

Я открыл глаза, пытаясь схватить ртом воздух.

Врач и медсестра валялись на полу без движения. Юниган тоже лежал, довольно бледной своей копией, у двери.

Аарон нависал надо мной, перекрывая мне рот и нос ладонью, и больно зажимал катетер.

— Где. Генри?!

Он сильнее надавил на челюсть, приближаясь в пороге между «легко надавить» и «сломать» к последнему. Я пытался поднять руку, но у меня не хватало сил.

Чёртов Аарон.

Силёнок хватило только на то, чтобы слабо поднять ладонь, хлопая ею по изрезанной лезвиями руке Мейерхольда.

Он позволил мне говорить, но с катетера руку не убрал.

— Не узнаешь, пока не наступит время.

Его обычно спокойное и безразличное лицо пылало ненавистью. Он схватил меня за плечи и вдавил в койку.

— Ты знаешь, где он? Это всё же был ты, верно? Это всегда был ты.

Я молча рассмеялся. Уже второй раз за день мне говорят «это был ты». Знают ли они хоть что-то, что могло бы помочь им выжить?

— Вяжите меня и казните меня, — пропел я, заливаясь кашлем и хохотом. Он был тихий и слабый, потому что я не пришёл в себя после смерти.

Аарон сдавил мне горло.

— Говори, иначе ты пожалеешь о том, что бессмертен.

— Бессмертие даёт нам возможность вытерпеть любые пытки, Аарон. Конечно, заведи ты меня в подвал и пытай сорок лет, я бы не выдержал, но у тебя нет возможности пытать меня дольше пяти минут, пока другие учителя не заметят беспорядок. А потому твои угрозы пусты и невинны, как угрозы ребёнка нажаловаться матери. К-ха... Генри жив, — его хватка ослабла. — Пока живу я.

Он нервно ухмыльнулся. Первая красноречивая эмоция помимо ненависти, отражённая на лице не глазами.

— Это бред. Ты не колдун, чтобы связывать свои жизни с жизнями других людей.

— Откуда ты знаешь?

Я дотронулся до его уха, призывая тьму.

Взгляд Аарона застыл.

Он услышал исходящий из тьмы шёпот.

И отпустил меня.

— Ты... Я ещё приду за ним. Я его верну. Мне плевать на твои игры в восстания. Мне нужен только мой брат.

Теперь я заметил, что его рука всё-таки перебинтована. Аарон, глядя на медсестру, виновато поджал губы и, наклонившись, аккуратно посадил её на свободную койку.

Не говоря ни слова, он вышел, отпихнув ногой Эрнеста.

Я тяжело вдохнул воздух, хрипя легкими.

Комната молчала. Никто не шевелился.

Только переливалось лекарство из катетера в некогда заражённую кровь.

Волк

В свете последних событий уроки были отменены. Всё это время любая учебная муть была для меня как в тумане.

Я рассматривал чертежи, чувствуя, как оно приближалось. То, от чего я так сильно старался сбежать всю свою жизнь, начиная с тринадцати лет.

Не подростковый возраст, конечно, нет. Впрочем, скорее всего, это было одной из причин.

Я так сильно старался избегать этого.

Чувства собственной беспомощности. Бесполезности.

«Почему ты не заплатил ещё вчера? В чем дело-то опять?!»

Не мог помочь финансово. Был виновен.

«Сковырнулась».

Не мог спасти жизнь. Был виновен.

«Он не отвечает на звонки. И никогда не ответит».

Не мог вернуть ушедшего. Был виновен.

«Кем ты стал, Коэлло? В детстве ты был другим. За что мне всё это...»

Я не должен был даже быть на свете. Виновен.

С ненавистью смотрю на зарисовки механизма. На краткие пояснения к деталям. На формулы и расчёты. На свой плод фантазии, судя по всему, продукт и правда феерически провальной идеи.

Это чувство. Чувство жалости к самому себе. Оно бесило особенно сильно. Оно сжирало изнутри, заставляло пытаться бороться, подавить это, перейти через него, через этого монстра. Заставить себя, скрипя зубами — заставить.

И я заставлял. Заставлял. Но сейчас...

Эти воспоминания такие мутные. Я лежу в постели. Кажется, светила луна. Может быть, это просто моя выдумка — насчёт луны. Может быть, ночь была непроглядна.

Точно помню, что это была зима. Ведь я продрог к утру.

Всё так «хорошо» спланировал, а в итоге... А в итоге — всё к чертям.

Никогда не думал: «что было бы, если». Никогда. Не думаю и теперь.

Я просто помню чувство разрушающей пустоты.

И оно сжирало снова. Как чёрная желчь. Как кислота, но убивающая дольше и мучительнее. Убивающая бессмертного. Как эти проклятые паразиты...

Я выключаю лампу на столе. В комнате полумрак. Ещё не ночь и даже не вечер, но погода была пасмурной, как и настроение всего лицея. Он дышал, как запертый в чулан игрок в прятки. Стараясь быть неуслышанным. Но еле-еле сдерживая смех.

Уткнулся головой в стол. Было неудобно. Я подложил руки и лёг на них, пялясь в освещённую темноту.

Я не хотел воскрешать в памяти те воспоминания. Но я их не боялся.

Я боялся того, что эта безысходность меня снова захватит. И больше не отпустит. Вот только вопрос — если сбежать от самого себя можно было тогда, как сделать это сейчас? Вот именно — да никак, Коул. Ты ведь бессмертен.

К худшему или к лучшему, но это так.

Ты бессмертен.

Нет, я не хочу вспоминать это.

Не собираюсь.

Но мои силы, кажется, заправляли балом в этот раз. Мои силы заставляли меня анализировать самого себя, вытаскивать информацию из собственного разума, заполненного туманом. Моя собственная аномальность хотела причинить мне боль. А может, помочь увидеть что-то.

Но я вспомнил.

Я готовился долго. Как и все, кто собирался сделать это не в порыве чувств, а всё уяснив про себя. Уяснив, что более это всё не имеет смысла. Что ты больше не выдерживаешь. Или выдерживать не хочешь.

Я был мал, но знал, как искать нужную информацию. Тринадцать лет — это тебе не девять. Ты уже умеешь находить всё, что необходимо.

Шкафчик с лекарствами никогда заперт не был — да им и редко пользовались. Лекарства там были либо слишком сильные для обычного гриппа, либо просроченные. Новых не покупали. Только Соарэлле об этом заботился. Но в последнее время даже он странновато себя вёл и редко был дома.

И среди этих лекарств было достаточно тех, что я искал. К тому же, в залежах у знакомых родственников я «позаимствовал» точно такие же таблетки с теми же побочными действиями. А точнее, с таким же исходом при передозировке.

«Кома. Летальный исход».

Я лежу в постели и смотрю в потолок. В комнате темно и промозгло. В окно светит луна. Падает снег. Но мне всё равно.

Мне уже давно всё равно.

Под подушкой лежат горы пачек с таблетками и одна банка. Я думаю. Думаю. О чём я думал? Почему я думал именно так? Всё просто. Тьма поглотила. Надежды не осталось. Спасителей не было. Был только холод. Холод и этот снег, напоминающий пепел.

Я присаживаюсь на кровати, заговорщически смотрю на дверь. Но она закрыта. Нет, никто не придёт. Они никогда не заходят, если свет выключен. Если он выключен — значит, ребенок спит.

Конечно же.

Я достаю таблетки. Пересчитываю их. Киваю. Встаю с постели, тихо прокрадываюсь на кухню. Квартирка у нас небольшая — это не занимает много времени. Наливаю в бутылку воды. Прикидываю, хватит ли столько.

Возвращаюсь к себе. Снова сижу на кровати. Смотрю в окно. На луну. Хочется завыть. Но я молчу.

Я открываю крышку и беру в руки упаковки с таблетками. Вываливаю всё, что могу, на крышку. Как рюмку, опрокидываю горсть таблеток. Мерзко. В горле застревает. Запиваю водой. Высыпаю ещё таблеток. Запиваю. Медленный ритуал. Сердце стучит. Оно хочет жить. Оно пытается вырваться из груди, оно не хочет находиться в этом отравленном теле и с этой отравленной душой. Оно стучит, хотя не может делать это так сильно. Оно ведь механическое.

Фантазия?

Или оно может?

Я всё глотаю и глотаю эти таблетки горстями и не могу понять, когда это кончится. Но всё только началось.

Я и представить себе не мог, что оно только начиналось.

Молча оценив своё состояние, я поставил бутылку на место и засунул пустые упаковки под подушку. Мне было не важно, если их найдут. Я собирался умереть. Тут нет секретов.

Я умру.

К утру я буду мёртв.

Я прижимаю руку к шее, ложась в постель. Я укрываюсь, будто ничего не произошло. Будто бы всё в норме. Будто бы я принял лекарство на ночь.

Я пытаюсь понять, участился ли пульс. Мне кажется, что да. Я прижимаю ладонь к запястью и сверяюсь по нему. Оно горит.

Я продолжаю лежать. Мне страшно. Луна просвечивает сквозь шторы. Мне страшно. Я слушаю собственное тяжёлое дыхание, свой скачущий пульс, чувствую поднимающийся жар.

Всё тело горит. Сгорает и моя жизнь.

Я начинаю умолять.

«Пожалуйста, сердце. Остановись. Остановись наконец. Ты должно было остановиться уже давно. Прекрати. Хватит. Остановись, немедленно. Прошу».

Я продолжал молить неясно кого и неясно зачем. Может быть, самого себя.

«Перестань биться, хватит. Остановись, сердце. К утру ты перестанешь биться, отсчитывать жизнь. Ты умрёшь. Я умру».

Это была длиннейшая в моей жизни ночь.

Но помнил теперь я её смутно. Да и были ночки подлиннее.

Когда меня раздавливали ужасы во тьме, к примеру.

Но сейчас я ворочался, пытаясь понять, когда наконец это прекратится. Мне плохо. Я чувствую, как жизнь уходит. И не знаю, сколько времени прошло. Слишком слаб, чтобы думать.

Потом все воспоминания плывут. Меня тошнит, причём много раз. На одежду, на одеяла, постель. Я ничего не соображаю. Валяюсь в конвульсиях. Не кричу. Никто не приходит. Все спят.

Снова тошнит. Снова боль. Поражение. Полное поражение.

Тело не хочет умирать. Оно выигрывает.

Я открываю окно. Дышать невозможно. Воняет блевотиной. Что я не так сделал? Надо было запивать тёплым молоком? Недостаточно таблеток? Не те таблетки?

Дрожащими руками, да и дрожащим телом, я срываю покрывала, одеяло, наволочку и ложусь на голый, заблеванный матрас и обнимаю себя руками.

Холодно. Снег залетает в комнату.

Просыпаюсь я от ворчания матери. Она закрывает окно. Я окоченел. Почти падаю с кровати. Говорю, что, должно быть, что-то не то съел. Она разрешает, хмуро, не идти сегодня в школу.

Я жду, дрожа, пока она поможет застелить постель. Мать убирает всё заблёванное и несёт в стирку.

Я укрываюсь с головой и паникую: где упаковки от таблеток?!

Вспоминаю, что тогда почти бессознательно засунул «улики» в шкафчик. Я в тот миг уже понял, что всё же к утру не умру.

И я не хотел, чтобы мать поняла, что со мной случилось на самом деле. Чтобы кто-либо понял.

Боялся. Стеснялся. Стыдился. Кто знает?

Я уснул и когда снова проснулся — осознал.

«Я жив», — промелькнуло тогда в голове. «Чёрт побери. Я жив».

И счастлив этому я не был.

Я болезненно морщусь и потираю глаза одной рукой. Понимаю, что отключился от мира, задремал, возможно, на полчаса. За ширмой мелькает рыжая голова.

Я, отгоняя воспоминания, вытираю снова капающую из носа кровь. Эндрю машет рукой.

— Извини, ты не запер дверь, — его голос звучит безжизненно и вяло. — Аарон был в медпункте, пока там лечили Олеана. Он вырубил всех, кто там находился. По слухам. Насколько я понял, это как-то связано с силами Аарона. Потому как я видел врача и никаких заметных ран на нём не было, ну, на его голове...

Он устало замолчал. К концу его речи слова начали наезжать друг на друга, сливаясь в кашу.

Я попытался сесть ровнее, но болела шея. Тогда я жестом пригласил Эндрю располагаться на кровати.

Он кивнул, подразумевая «спасибо». Видеть Дрю, которому было не до вежливости, а вернее было невозможно даже произнести нормально одно слово, было болезненно.

Я подумал о том, что и его демоны сейчас начали бунтовать.

Олеандр ла Бэйл действовал так на всех. Пробуждал демонов.

К собственному удивлению, я улыбнулся:

— Идиот этот Олеан, да?

Эндрю изумлённо приподнял брови. Но потом поник, повесив голову. Голос его был слаб и тих, словно эта версия Эндрю Куина теперь поблекла и потерлась, как потерлась и его душа.

— Идиоты, Коул, — он вздохнул. — Не бывают правы.

Врач запретил Олеану возвращаться в камеру. Оттуда ему неудобно следить за пациентом, да и холод никому не прописан. Он также добавил, что недавно заметил симптомы простуды у Джонатана и требует перевести его в какое-нибудь более цивилизованное место либо провести вниз отопление получше.

Кажется, он был единственным адекватным взрослым человеком в лицее без собственного безумия и козырей в рукавах. Козырных тузов. Или джокеров.

Я подумал снова.

Стоило повидать Дэмиана. Вместе с Эндрю. Он ещё не ходил, слишком нервничал, боялся видеть брата взаперти.

Я же боялся снова увидеть в этой темнице собственное отражение.

Но Олеандр был в медицинском кабинете. Мои страхи не были оправданы. И потому я сказал Эндрю накинуть свитер потеплее и отправиться в это «подземелье».

На страже теперь стояли не Эрнест с Крозье, а Туманная и один из лицейских охранников.

Суровая женщина смерила нас подозрительным взглядом, наполненным неприязнью, но пропустила на пять минут. На этот раз я без опаски заглянул в другие камеры.

Гоголя уже не было, как и Олеана. Джонатан же — бедный, спятивший парень, всё ещё находился на своём месте, и в комнатке напротив него располагался Дэмиан. Рядом с ним, кажется, была камера Августа.

Эндрю всё время смотрел только себе под ноги, что выглядело нелепо, учитывая его рост. Но когда он понял, что впереди ждёт брат, то бросился к двери, будто бы Дэмиана там держали в заложниках враги.

Постойте-ка...

Он погладил прутья решётки на маленьком окошке и шёпотом позвал брата. Куин-младший встал поближе и смерил Эндрю неприветливым взглядом.

— Я же просил, Дэмиан. Я ведь умолял тебя. Ты невыносим. Абсолютно, критически невыносим.

Он опустил голову, не в силах смотреть на и без темени сырого помещения изуродованное лицо брата.

Дэмиан молчал. Наконец он поднял руку и сжал кулак на одном из прутьев решетки чуть выше руки Дрю.

— Мы ничего почти не значим. Теперь... мы смерти послушно не ждём.

Я предпочёл отойти подальше и дать им время побыть одним, насколько это было возможно. Я чувствовал, что лишний.

Август безразлично следил за моими передвижениями.

— От Олеана что слышно? — наконец тихо спросил он своим хрипловатым голосом, который сел будто бы как плата за его аномальность.

— Да. Он не вернётся сюда. Но вряд ли просто так вас тут оставит.

Он выглядел ужасно. Весь избитый, с кровоподтёками и старым, до сих пор не прошедшим фингалом, порезами на лице и шее. Чёрные волосы, еле-еле не достающие до плеч, спутаны, но не сильно взъерошены — может быть, оттого, что были не самыми чистыми.

Но при всем этом выглядел он до сих пор внушающе. Подобно Олеану — но не доверие. А страх и ужас перед неизвестным. Перед тем, что тебя сожрёт.

Сорокин держал руки в карманах толстовки, состоящей будто бы из заплаток — но в качестве дизайнерского решения, судя по всему.

В ответ он просто кивнул, что-то утвердительно промычав.

Я отвернулся, заметив, что Эндрю хочет подойти к этому же экспонату. Я отошёл в сторону и решил поговорить с Дэмианом сам.

Раздался несколько даже агрессивный шепот Эндрю. Может быть, чрезвычайно обеспокоенный. Август молчал, отвечая что-то коротко и сухо, с сарказмом.

Я посмотрел в темницу Дэмиана.

Он ответил мне продолжительным молчанием.

— И ты знал.

Куин-младший неопределенно пожимает плечами. «Считай, как хочешь».

— Ты знал.

И я вспоминаю. Не краду воспоминания. Я думаю сам.

Сидящий в углу трясущийся Дэмиан, вокруг которого шумят люди, крича о пожаре. Везде паника. Человек, панически боящийся огня и не единожды от него пострадавший. Сидит в углу и трясётся.

И никто, никто не мог его спасти.

Я не слышу, что Олеан говорит Куину-младшему, стараясь его успокоить. Но это работает.

И теперь я понимаю, что он ему тогда сказал. Всего три слова.

«Это был я».

Ворон

Мрачное пение, разносящееся по всему помещению «темницы», отлетало от стен и образовывало причудливое эхо. Слов я не мог распознать, но явно чувствовал, что там упоминается смерть.

— Та-да-та-да-та²³... — Август тихо напевал на родном языке в своей камере, постукивая пальцами по стене. Наслушавшись, я остановился напротив его камеры. У прохода на лестницу стоял врач, но за мной не наблюдал. Этим были заняты два охранника — уже не Крозье и не Эрнест. Я постучал костяшками по решетке, стараясь обратить на себя внимание Сорокина.

— К сожалению, выпустили они только меня в силу... физических особенностей. Болезни, в общем. А Гоголя забрал капитан Рыжая Борода — как своего подручного. Видимо, снова нацепит на него наручники или цепи. Проклятый мужик. Что же до вас с Куином... — я понизил голос. Август придвинулся поближе к двери. — Ждите.

Развернувшись, я заковылял по направлению к врачу. Он кивнул, охранники смерили нас настороженными взглядами, и мы начали подниматься по лестнице прочь.

Из медицинского кабинета меня не отпускали — только раз, увидеться с моими «друзьями», а Совы, связавшиеся с лицеем, требовали приковать к койке «преступника» наручниками. Было очень неудобно, ведь так я и правда не мог исчезнуть во тьме даже без установленного аномального защитного барьера. Либо пришлось бы тащить всю постель с собой.

Однако теперь, когда я чувствовал себя снова живым, меня перевели в отдельную комнату с несколькими койками — она была чуть больше стандартного кабинета. Только меня притащили из подземных апартаментов и привели сюда, приковав наручниками, а у меня уже появился сосед. Я понял, что именно он лежал на второй койке — а их и было всего две, в предыдущей комнате за ширмой, подобной той, что висела у нас с Коэлло.

Я видел, что его ладони тщательно перебинтованы. Пустой взгляд. Потерянность в каждом движении. Не знаю, каким именно образом это можно было бы описать иначе.

Я узнал его. Он обжёг меня на одном из первых уроков аномальной магии. И забрали его одним из первых.

Юлиан. Он вернулся. И он не в плену.

Но где остальные?

— Где?

Он поднял на меня взгляд. Обжигающий так же, как и его аномальность. Он промолчал и прошёл мимо.

Я просто смотрел. А на что ещё я был способен в данный момент?

Он лёг на кровать, за ним зашла медсестра. Она помогла ему устроиться и вколола что-то в его вену.

Он уснул.

Я же остался в реальности. Но ненадолго.

Я вышел из комнаты Джонатана. В руках у меня всё ещё был нож, и я его поспешно убрал. Казалось, коридор был тих.

Но тишина не значит отсутствие.

И я заметил присутствие.

— Мориарти... — прошептал он и сделал шаг назад. Он стоял прямо возле двери с бумажным стаканчиком для кофе в руках. Сам напиток явно уже остыл.

В моей же душе разжигалось пламя.

Но я попытался успокоиться.

Нет. Не сейчас. Не сейчас. Нет!

— Ты не убьёшь меня, — констатировал факт Генри Лаллукка, показывая на меня стаканчиком. — Спешу тебя огорчить. И что же ты будешь делать?

Кажется, он прочитал в моей ауре угрозу. Он занервничал, но не стал звать Аарона. Это было умно с его стороны. Или нет?

Они жили совсем рядом.

Было ясно, что Генри всё услышал. Все мои угрозы Джонатану. Моё косвенное признание. Хороший слух и не очень плотные двери.

Если он расскажет учителям, они легко проверят наличие Мехькюр у Джонни. Если я её верну, его ничто не будет останавливать в том, чтобы сдать меня.

Окно было распахнуто. Я набросился на кучерявого парня. Он пролил на меня кофе и выронил стакан. Генри перехватил мой кулак, но ему не хватило проворности на то, чтобы увильнуть от удара по животу коленом. Кофейный мальчик скрючился, кашляя. Он кашлял всё сильнее, но, стараясь побороть это, ответил на мой очередной удар, схватив мои руки, сцапавшие его за ворот рубашки.

— Знания... Гонишься за ними, верно, Лаллукка? За словами? За историями?

Он продолжал кашлять. Его рука отпустила мою и потянулась в карман за ингалятором.

Генри не просил его отпустить. Он пытался откашляться. Я слегка расслабил хватку, потому что его кашель мог привлечь много лишнего внимания и бить больного — не в моих интересах. Но я ошибся.

Его кашель был притворством. Все знали о его астме, и я попался. Он, наклонившись, накинулся на меня, как бык, головой ударив в грудь, и я оступился в сторону раскрытого окна. Я схватился за раму рукой так, что побелели костяшки. Генри, уже не кашляя, опрокинул меня в окно, оставив балансировать над морем. Я улыбнулся и призвал тьму. Когда я исчез ней, мой соперник от неожиданности завалился вперед. Слишком сильно. Он выпал. И упал бы прямо в морскую пучину, если бы только я не появился на его прежнем месте из своей же тьмы и не схватил за руку.

Он вцепился в неё мертвой хваткой. Впрочем, это было ясно — мёртво вцепился, чтобы действительно не оказаться мёртвым.

— Джокер, — дрожащим голосом выдохнул он. Я схватил его руку сильнее. Я заметил только теперь, что его очки упали вниз, прямиком в воду.

— Ты отправишься к Совам, Генри. И если ты не будешь служить им, пока я за тобой не вернусь, если попробуешь кому-то рассказать — поверь, Аарона ждёт судьба твоих очков. Только в ящике Пандоры. Навечно.

Он смотрел в моё лицо, отчаянно хватаясь за руку. Было холодно. Он дрожал, как и его слова.

— Добро всегда побеждает?

Я призвал тьму вновь и отпустил руку Лаллукки, стряхнув его. Он провалился в темноту.

Я выдохнул и, прикрыв окно, двинулся прочь.

За моей спиной открылась дверь. Я уже свернул в другой коридор, но услышал растерянный голос Мейерхольда, поднимающего брошенный кофейный стаканчик:

— Генри?

Я резко сел на кровати.

Коул и Эндрю стояли рядом с койкой, мрачно глядя на то, что осталось от их былого друга. Я выругался.

У Коула из ноздрей текла кровь. Её было не так много, как прежде — уже прогресс. Я хотел было дать ему по носу, чтобы исправить это явление, но меня остановили наручники, всё ещё связывающие меня и кровать узами брака.

Кажется, Коул научился не только считывать информацию, но и транслировать её в чужое сознание. Потому что во взгляде Куина-старшего читалось не меньше знания, чем в глазах Хэллебора.

Я устало потёр глаза свободной рукой, которой было не достать до лица Коула.

— Он был прав. Ты и правда Вейдер.

Я лениво отмахнулся.

— Ерунда. Он сам хотел знаний. Он их приобрел.

Коул отвернулся. Эндрю безжизненно смотрел в сторону.

Я откинул голову назад и закрыл глаза.

— На смерть, на смерть держи равненье. На смерть.

Коэлло вышел.

Эндрю, с непереносимой болью и горечью в выражении, закрыл лицо ладонями, пальцами зачёсывая волосы назад.

— Затишье перед бурей, — проворчал Крозье, стоя рядом со мной, прямо над душой. На мне не было наручников, но следили теперь пристально. Я всё также жил в медицинском крыле, но на завтраки, обеды и ужины меня решили пускать.

Я посмотрел на него. Он с презрением добавил:

— Бесполезный демон. Преступник.

Он отвернулся, всё ещё стоя рядом со мной. За столом сидел также Аарон — его после недавней выходки в медпункте отправили в карцер, а теперь тоже следят, особенно учитывая то, что за нами двоими, воюющими между собой, следить намного легче.

Мейерхольд ел, пускай без энтузиазма. Я тоже. Мне не хватало сил. Я был морально опустошён.

Коул и Эндрю на меня не смотрели. Им запрещали подходить ко мне вне палаты.

Тишина в столовой была удушающей.

Гоголя видно не было. Кроме меня с Аароном, рядом были Веймин и Аляска, которые тоже претерпели ящик Пандоры. Но после него — отпустили.

Опрометчиво. Впрочем, был в этом какой-то коварный замысел.

Александра сидела со слегка понурым видом, но всё же натягивала улыбку и обсуждала что-то с соседями по столу. Рядом с ней сидела Эстер в коляске. Она перехватила мой взгляд и поглотила своим. Я лишь нахмурился в ответ.

Ребята молчали, но я знал и помнил о том, что мы недавно обсудили. Они навестили меня ночью тайком, и я дал им указания и советы.

Всё уже было более или менее организовано. Многие перешли на нашу сторону, глядя на меня теперь с двух сторон: либо разгуливающего в наручниках, либо лежащего в палате.

Кто-то не чувствовал, что я преступник. Кто-то же был в этом яро уверен. Кто-то вроде Мейерхольда.

Скоро Веймин и Аляска должны снова прийти ко мне, и я отправлю их туда, где они могли найти оружие. Нельзя использовать только аномальное оружие Гоголя — не все ребята овладели аномальной и не у всех она сильна, а значит, и оружие будет непрактично. Лично я не собирался пользоваться одним сомнительным кинжалом.

Я пообещал, что постараюсь открыть портал спустя пятнадцать минут на том же месте, откуда они бы попали на оружейный склад: для этого мне не нужно было самому покидать лицей. Это место я знал. Мой отец занимался этим. Он был неплохим охотником, и именно он научил меня стрелять. Жаль только, что бизнес по продаже оружия он прикрыл, так как занялся более доступным, прибыльным и легальным делом. Но склад остался. И я всё о нём знал.

Это и было то самое «затишье», о котором сказал Крозье. Он был прав.

Перед бурей.

Ох уж эти моряки.

Повелителю ветра и повелителю времени можно было доверять. Первый, то есть Веймин, был расчетлив и остроумен, а второй, Аляска, умел замедлять ход времени и менять саму его суть, что делало его чрезвычайно выносливым и осторожным.

Думаю, они будут одними из сильнейших в мире бессмертных.

Я отправил ребят в нужное место и, когда они вернулись, тем же самым способом перенёс их вместе со всем вооружением в одну из небольших пещер на острове — вряд ли кто-то из учителей о ней вообще знал, а если бы и знал, ни за что туда бы не полез. Они также прихватили с собой один из механизмов Гоголя — Аляска попросил закинуть его лично в оружейную непосредственно лицея, напоследок. Эта комната была защищена аномальным барьером, но сила Аляски была способна на многое.

В итоге, когда парень активировал оружие, оно оказалось индо-персидским клевцем: это сочетание молота и заострённого клевца, наконечник которого выглядел как голова тигра. Сам молот был выполнен в форме руки, которая держала клевец длиной от локтя до кисти. Он пояснил, что ему очень понравилось его оружие, а потому и продемонстрировал его мне. Веймин же разрезал своим аномальным кинжалом наручники, так как уничтожить аномальную может только другая аномальность.

Я размял запястья.

— Хорошо, ребята. Я пойду в свою комнату, а вы пока что готовьтесь и предупреждайте остальных. Этот лицей нашёл своих учеников. Он их обрёл.

Я переместился в нашу комнату — ключей у меня с собой не было, а Коул наверняка закрылся. Он сидел за своим столом, не задвинув ширмы, и что-то яростно писал в дневнике.

Я тихо подошёл сзади и заглянул.

«Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что».

Он не вздрогнул. Только закрыл книжечку, которую я ему подарил.

— Хэллебор. Коэлло. Коул.

Он погасил свет настольной лампы.

Я кивнул.

— Хочу тебе предложить одну вещь. Знаю, ты злишься. Думаешь — как я ужасен, как упал в твоих глазах... Но дело в том, что дальше всё будет лучше. Менее кроваво. Более справедливо. Просто некоторые люди, чисто по глупости, не понимают сложившихся обстоятельств, и их приходится временно убирать. Это не страшно. Джонни ведь скоро будет освобожден из «тюрьмы».

Он размеренно дышит.

— Так вот, я хочу спросить тебя: не встанешь ли ты на мою сторону? Не вступишь ли ты в мою тёмную уютную обитель? Я не зло, Коэлло. Зло — это ночные стражи.

Он, не задумываясь, ответил.

Я поражённо покачал головой, резко от него отстраняясь. Сказал ему в ответ тоже только одно слово:

— Предатель.

Он не возражал.

Я собрал вещи, переоделся, закинул рюкзак на плечо и призвал тьму, разъедающую всё моё сердце и душу.

— Я рад бы к чёрту провалиться, когда бы сам я не был чёрт!²⁴ — Коул обернулся. Но меня уже не было.

Это место напоминало мне все те просмотренные фильмы про старинные времена с подземельями и тюрьмами в них, с крысами и прочими радостями. Впрочем, не удивительно — ведь это был дворец.

Рабочий дворец. Как музей.

Правда вот, по каким-то странным причинам, никто не знал о существовавших в этом дворце подземных ходах, тоннелях и переходах, абсолютно неухоженных, зато сохраняющих чрезвычайно хорошую звуковую защиту от внешних факторов. Уверен, внутри дворца из тоннелей тоже ничего не было слышно, даже с помощью возгласов нимфы Эхо. Я гладил пальцами сырые стены, шагая по крупным ступенькам — намного крупнее, чем строят ступени сейчас.

Этот дворец фактически был почти заброшен, но всё же иногда сюда заходили туристы. Бесплатный вход, мало кому известный за́мок какого-то простого аристократа — ничего интересного. Не удивительно, что такую важную вещь, как потайные проходы, никто не заметил.

Я ступал дальше, разглядывал серые стены и слушал тишину этих таинственных переходов.

Привела лестница меня ещё дальше вглубь земли — в подземную церковь.

Я натянуто улыбнулся.

Вот оно. Очередное совпадение.

Волк

Я думал, что мы с Олеаном наконец-то смогли наладить контакт. Да, может быть, мы не были лучшими друзьями, но нас многое связывало в умирающей вселенной. Так вышло по стечению определенных обстоятельств.

Но, кажется, это суждение было ошибочным.

Ла Бэйл один раз подметил, что моя фамилия обозначает «морозник» — цветок, в древности якобы лечащий от безумия.

Так и есть, но я знал другую версию происхождения моей фамилии.

Helleborus — это слово часто входило в название состава одного из древних лекарств. Отвар Helleborus niger или Helleborus viridus назначался при так называемой «меланхолии», которую тогда считали физиологическим заболеванием, или просто принимали от безумия.

Только вот чемерица, а именно ей эти отвары и были, никак больного не спасала. Она — своеобразный яд, раздражающий слизистую и вызывающий другие неприятные позывы. Но врачи думали, что таким способом они выводят «чёрную желчь» из организма, а не травят человека.

Вот в чём заключалась проблема.

Чемерица не лечила. Только делала вид.

Мы с Олеаном мало чем отличались, судя по нашим именам. Если они вообще хоть что-то значили.

Я устало опускаю голову на стол. Меня душит дурное предчувствие, даже не то что дурное — самое главное, что оно по-настоящему душило.

Кажется, надо было предупредить Эндрю и вместе с ним отправиться к учителям.

Потому что мой сосед, Nerium oleander, явно не на прогулку по ночному острову отправился.

Я вспомнил его последние слова перед уходом.

Так вылечил ли я его?

Только сделал вид.  

[Примечания:

21: Федоров, Мартынов, Волков, Гринденко, «Opus Posth» — Элегия

22: В главе использованы перефразированные слова из «Элегии» Федорова, Мартынова, Волкова, Гринденко, «Opus Posth».

23: Август поёт: «Ад — это время, и красота и смерть, та-да-та-да-та... Спой мне про птиц, пока темница пуста...» из песни Григория Полухутенко – Имена.

24: Иоганн Гёте, «Фауст», перевод Н. Холодковского].