Гробовщик/ОЖП (Тёмный дворецкий)
Холодное солнце
Приятного прочтения!)
Тяжелые бархатные шторы цвета поблекшего изумруда были плотно задернуты, отсекая эту маленькую, пропитанную запахом лекарств и увядания комнату от остального Лондона. Там, за окном, по мокрым булыжникам мостовой стучали колеса экипажей, там кипела жизнь, плелись интриги, там юный граф Фантомхайв отдавал приказы своему демону, играя в опасные игры с самой смертью. Но здесь время текло иначе. Оно словно застыло, загустело, превратившись в густую смолу, в которой медленно, но неотвратимо тонула семнадцатилетняя девушка. Т/И/Ф.
Её бледная, почти прозрачная рука, испещренная синеватыми венами, медленно опустилась после того, как тонкие, ослабевшие пальцы коснулись его лица. Это прикосновение было легким, невесомым, как взмах крыла умирающей бабочки, но для него оно ощущалось словно удар грома. Жнец, чье имя заставляло содрогаться даже демонов, замер, позволив этой хрупкой человеческой девочке отвести в сторону густую серебряную челку, годами скрывавшую его глаза от мира. Его знаменитая, пугающая улыбка, обычно больше похожая на оскал, сейчас дрогнула и смягчилась, превратившись в нечто необъяснимо нежное и одновременно скорбное. Он смотрел на неё своими пронзительными, светящимися в полумраке желто-зелеными глазами шинигами, а она, из-за прогрессирующей болезни, видела лишь два размытых, но таких теплых огонька в окружающей ее темноте.
В голове всё ещё крутился вопрос, который она спросила несколько минут назад: "Ты закрываешь глаза, почему? Потому что тебе противно смотреть на мир? Или потому что в них слишком много боли, которую ты не хочешь показывать другим?" Эта человеческая девушка, несмотря на то, что почти ничего не видела, узрела саму его суть просто за эти несколько его приходов. Она, словно чувствовала то, что многие называют "аурой", потому он был с ней прям ещё тогда, рассказав кто он. И каждый его приход был наполнен историями, просто потому что он сам того хотел. Она звала его "солнцем", что вводило его, видавшего многое, каждый раз в ступор.
- Знаешь, маленькая леди, - его голос, обычно скрипучий и полный скрытого, жутковатого веселья, сейчас прозвучал низко, бархатисто и удивительно тихо, словно он боялся разрушить хрупкую тишину комнаты. - Мир за этими стенами действительно слишком уродлив, чтобы смотреть на него широко открытыми глазами. Люди суетятся, лгут, предают друг друга, строят козни и так спешат навстречу моему гробу, даже не осознавая этого. В их глазах слишком много жадности. А в моих, возможно, слишком много памяти о тех, кто уже отыграл свою роль.
- Но ты не закрываешься от меня, - голос Т/И был слабым, прерывистым, каждое слово давалось ей с трудом, но в нем не было ни капли страха или отчаяния. - Даже сейчас я чувствую твой взгляд. Он не такой, как у врачей, которые смотрят на меня как на сломанную куклу, которую уже нельзя починить. И не такой, как у родителей, которые смотрят сквозь меня, словно я уже стала призраком.
- Твои родители просто глупцы, которые боятся того, чего не могут контролировать, - Гробовщик чуть наклонился вперед, опираясь локтями о свои колени. Его длинные, увенчанные черными ногтями пальцы осторожно легли на край кровати, не смея прикоснуться к её руке, чтобы не обжечь кожу своим могильным холодом. - Они прячут свой страх за заботой о твоей сестре, пытаясь забыть, что Смерть уже сидит на пороге их дома. Но Смерть не любит, когда ее игнорируют, хи-хи... Впрочем, сегодня я здесь не по её поручению.
- Я знаю, - Т/И попыталась кивнуть, но сил хватило лишь на то, чтобы чуть повернуть голову на влажной от пота подушке. Черные волосы разметались, контрастируя с мертвенной бледностью кожи. - Если бы ты пришел за мной, у тебя в руках была бы твоя коса или блокнот. А ты принес только эти странные печенья в форме косточек, снова. Они вкусно пахнут.
- О, эти печенья - вершина кулинарного искусства! - Легендарный жнец позволил себе тихий, сдавленный смешок, который не эхом разнесся по комнате, а мягко растворился в ней. Он достал из кармана своего длинного черного балахона глиняный горшочек и, покрутив его в руках, поставил на прикроватную тумбочку, рядом с множеством нетронутых микстур. - Но ты права. Сегодня моя Коса Смерти отдыхает. Я пришел просто... Посидеть в тишине. В моей лавке сегодня слишком шумно. Крысы устроили возню, а новые клиенты оказались слишком молчаливыми и скучными. Ни один из них не смог рассказать мне хорошую шутку.
- А я могу? - уголки губ слабо приподнялись, зеленые, мутные глаза попытались сфокусироваться на его лице. - У меня нет для тебя шуток. У меня есть только кашель и темнота, которая с каждым днем становится все гуще. Я даже твоего лица не вижу четко... Только светлые пятна волос и эти два огонька.
- Тебе не нужно меня смешить, Т/И, - Гробовщик медленно протянул руку и, после секундного колебания, все же коснулся тыльной стороной ладони горячей щеки. Контраст его ледяной кожи и её лихорадочного жара был поразительным. - Иногда лучший смех это тот, который не нужно выдавливать из себя. Иногда достаточно просто не слышать плача. Ты никогда не плачешь. Почему?
- Потому что слезы отнимают воду и силы, а их у меня и так слишком мало чтобы дышать, - она прикрыла глаза, наслаждаясь прохладой, исходящей от его руки. - К тому же... О чем плакать? О том, что я не станцую на балу? Я никогда не любила танцы. О том, что не выйду замуж? Вряд ли бы нашелся человек, который полюбил бы слепую, неходячую обузу. Я не боюсь конца. Я боюсь только процесса. Боюсь, что в последний момент в комнате никого не будет.
В груди Гробовщика, там, где у обычных людей билось бы сердце, что-то тяжело и болезненно сжалось. Он видел тысячи смертей. Он потрошил трупы, забирал души, смеялся над ничтожностью человеческого существования, вырезая из их жизней кинопленки воспоминаний. Но эта девушка, которая еще даже не начала жить, говорила о своем конце с такой пугающей покорностью и ясностью, что это выбивало почву из-под ног даже у древнего жнеца.
- Ты называешь меня своим солнцем, - внезапно сменил тему Гробовщик, убирая руку и возвращаясь в свое обычное, чуть сгорбленное положение на стуле у кровати. Его желто-зеленые глаза внимательно скользили по её осунувшемуся лицу. - Это забавно. И очень иронично. Жнец, дезертир, тот, кто прячется в тенях, возится с мертвецами и избегает дневного света... Солнце должно дарить жизнь, тепло, заставлять цветы распускаться. А я... Я лишь готовлю красивые гробы для тех, кто уже увял.
- Ты ничего не понимаешь в солнце, - Т/И слабо кашлянула, и этот кашель эхом отдался в тишине комнаты, заставив жнеца напрячься. Но приступ прошел так же быстро, как и начался. Она судорожно сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло. - Солнце это не только свет. Это постоянство. Я знаю, что оно взойдет утром, даже если небо затянуто тучами и я его не вижу. Я знаю, что оно там.
- И как же это связано со старым, безумным гробовщиком? - он чуть склонил голову набок, искренне пытаясь понять ход мыслей этого хрупкого создания.
- Потому что ты приходишь, - просто ответила девушка, и в её мутных глазах мелькнуло нечто похожее на умиротворение. - Мои родители могут не заходить ко мне днями, присылая только служанку с едой, которую я не могу проглотить. Врачи качают головами и уходят. А ты появляешься. Из ниоткуда. Возникаешь из теней. Ты не приносишь лекарств, не жалеешь меня, не причитаешь о моей молодости. Ты просто... Здесь. Когда ты рядом, я забываю о том, что не чувствую своих ног. Забываю, что комната расплывается перед глазами. Мне тепло от осознания того, что в этом огромном, равнодушном мире, кому-то есть дело до того, чтобы просто посидеть рядом с умирающей девочкой. Ты моё солнце, потому что ты разгоняешь холод одиночества.
В комнате повисла тяжелая, густая тишина, прерываемая лишь затрудненным, свистящим дыханием Т/И и мерным тиканьем напольных часов в коридоре. Гробовщик молчал. Впервые за долгие, очень долгие годы ему нечего было сказать. Его разум, привыкший к сложным многоходовкам, к запутанным интригам и циничным шуткам, сейчас пасовал перед кристальной, обезоруживающей честностью человечких слов. Он медленно опустил взгляд на свои руки - руки, созданные для того, чтобы держать косу смерти, руки, по локоть испачканные в крови и чужих воспоминаниях. И эти самые руки сейчас так отчаянно хотели защитить этот угасающий огонек жизни.
- Знаешь... - наконец произнес он, и его голос был лишен любых театральных интонаций. Это был голос не Гробовщика, а того, кем он был очень давно, еще до того, как его глаза окрасились в кислотно-зеленый цвет. - Жнецам запрещено вмешиваться в ход жизни и смерти. Мы лишь наблюдатели, сборщики урожая. Если в списках написано, что свеча должна погаснуть, мы лишь следим за тем, чтобы дым не испортил воздух. Но иногда... Иногда списки кажутся мне невероятно глупыми.
- Ты бы хотел меня спасти? - Т/И повернула голову, пытаясь вглядеться в его лицо, но снова увидела лишь размытые контуры. - Не нужно. Это нарушит правила. А я не хочу, чтобы у моего солнца были проблемы из-за какой-то сломанной куклы.
- Я давно уже сам устанавливаю для себя правила, маленькая леди, - он усмехнулся, но в этой усмешке было больше горечи, чем веселья. Гробовщик потянулся и осторожно, кончиками пальцев, убрал прилипшую ко лбу прядь её черных волос. - И я не считаю тебя сломанной куклой. Куклы не умеют так чувствовать. Куклы не могут видеть свет там, где его нет.
Внезапно Т/И скрутил новый приступ кашля. На этот раз он был гораздо сильнее предыдущего. Девушка содрогалась всем телом, её худые плечи бились о матрас, а руки судорожно скомкали простыню. Лицо исказилось от боли, на бледных щеках выступили лихорадочные красные пятна. Гробовщик мгновенно оказался рядом. Он не стал звать слуг или искать бесполезные микстуры, ему это было не нужно. Он просто сел на край кровати, приподнял хрупкое тело, одной рукой поддерживая за спину, а другой осторожно прижимая её голову к своей груди, туда, где должен был биться пульс, но где была лишь вечная, холодная тишина.
- Тише, тише, Т/И, - шептал он ей на ухо, пока она задыхалась в приступе. Его голос звучал как заклинание, ровное, глубокое, обволакивающее. - Дыши вместе со мной. Точнее... Просто представь, что ты дышишь со мной. Медленно. Вдох... И выдох.
Он гладил девушку по спутанным темным волосам, чувствуя, как она дрожит в его объятиях, словно замерзший воробей. Её дыхание со свистом вырывалось из груди, но постепенно, в кольце холодных, но надежных рук, она начала успокаиваться. Кашель стих, оставив после себя лишь полное, абсолютное истощение. Т/И бессильно обмякла, прижавшись щекой к грубому сукну его черного одеяния. Она чувствовала запах старой бумаги, сухих трав и чего-то еще, неуловимо свежего, как земля после первого весеннего дождя.
- Прости... - едва слышно прошептала она, не открывая глаз. - Я, должно быть, испачкала твой камзол.
- О, поверь мне, этот камзол видел вещи куда похуже, чем несколько слезинок и кашель прекрасной леди, - мягко ответил Гробовщик, не спеша отстраняться. Он продолжал держать её в объятиях, чувствуя, как слабое, неровное сердцебиение отдается в его собственной груди. - Тебе лучше?
- Да... - она сделала глубокий, осторожный вдох. - Когда ты так держишь меня, мне кажется, что боль отступает. Словно ты забираешь её себе.
- Если бы я мог, я бы забрал её всю, - слова сорвались с его губ быстрее, чем он успел их обдумать. Это было опасное признание. Жнецы не должны привязываться. Жнецы не должны сочувствовать. Но этот легендарный дезертир уже давно переступил все возможные черты. Он аккуратно уложил девушку обратно на подушки и бережно укрыл тяжелым одеялом, подоткнув края, чтобы ни один сквозняк не потревожил её покой.
- Не забирай всё, - Т/И попыталась слабо улыбнуться, глаза были полузакрыты, ресницы подрагивали от усталости. - Оставь немного мне. Иначе я забуду, что все еще жива.
- Глупая, глупая маленькая леди, - он покачал головой, и серебряные пряди снова упали на лицо, скрывая жутковатое, но сейчас такое теплое свечение глаз. - Жизнь это не только боль.
- Я знаю, - прошептала она, и её голос становился все тише, медленно растворяясь в наступающей дремоте. - Жизнь это еще и моменты, когда кто-то сидит рядом с тобой и держит за руку. Можешь... Подержать мою руку? Пока я не усну.
Гробовщик не ответил. Он молча опустился обратно на стул, секунду поколебавшись, и осторожно, почти с благоговением, накрыл своей ладонью дрожащую тонкую руку. Его пальцы были ледяными, но для Т/Ф в этот момент не было ничего горячее и надежнее этого прикосновения.
- Я здесь, Т/И, - тихо произнес он, глядя, как дыхание лежавшей на кровати постепенно выравнивается, а черты лица разглаживаются, избавляясь от маски постоянной боли. - Твоё странное, холодное солнце здесь. И оно никуда не уйдет.
- Хорошо... - выдохнула она, погружаясь в спасительный, тяжелый сон без сновидений. - Не закрывай глаза... Я хочу видеть свет...
Комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь стуком дождя за окном. Гробовщик сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить ее сон. Он смотрел на неё, на эту маленькую, по меркам его собственной жизни, девочку, которая угасала с каждым днем, и понимал, что его тысячелетнее существование, полное смертей, тайн и безумных экспериментов, не стоило и одной секунды того доверия, которое она ему дарила. Он не мог вылечить её болезнь. Его власть распространялась лишь на мертвых, а она была жива. Пока ещё жива. Но он мог сделать кое-что другое. Он мог стать для неё тем самым постоянством, о котором она говорила. Он мог приходить сюда каждый день, сидеть в этом полумраке, слушать её тихий голос, терпеть запах лекарств и позволять ей откидывать свою челку. Свободной рукой он медленно потянулся к лицу и сам откинул серебряные пряди назад, позволяя тусклому свету из коридора упасть на его лицо. Шрам, пересекающий лицо, выглядел жутко, но глаза... Глаза жнеца сейчас светились не предвкушением чужой смерти, а глубокой, пронзительной печалью и нежностью.
- Я не закрою их, Т/И, - прошептал он в пустоту комнаты, крепче сжимая горячую ладонь в своей руке. - До тех пор, пока ты можешь на них смотреть, я не закрою их.
За окном Лондон продолжал свою суетливую, жестокую жизнь. Королева Виктория правила империей, граф Фантомхайв искал своих врагов, а где-то в подворотнях демоны пожирали души. Но в этой маленькой комнате Легендарный жнец, Гробовщик, просто сидел у кровати умирающей девушки, охраняя её сон, и впервые за вечность чувствовал себя не палачом, не наблюдателем, а кем-то, кто действительно нужен. Не ради смерти. А ради тех коротких мгновений жизни, которые ещё оставались в этих часах, из которых неумолимо утекал песок.
Как-то так!) Если понравилось, жду ваш отзыв (っ.❛ ᴗ ❛.)っ ТГК - SWbookk. Ваша SWL!)