Краски жизни

Перед высокими панорамными окнами стояли узкие белые кресла с кривыми ножками. В них сидели мужчины и женщины, юноши и девушки, листающие пёстрые буклеты, посвящённые этому новому «современному» искусству. Тому, которое для многих все еще оставалось чем-то непонятным, неизведанным.

Над этими окнами были натянуты проволочные гирлянды с крохотными светодиодами, излучающими яркий белый свет. Они образовывали над головами людей пелену из мерцающих огоньков. Как если звёздное небо густо бы усыпало звездами.

Невероятно красиво.

Невероятно красиво, в окружении шумного потока гостей, звонкого счастливого смеха и звона бокалов. Со множества стен, выстроенных из декорированного гипсокартона, на него смотрели картины. Разные. Все подписанные резким острым почерком, в котором он знал каждый штрих.

Думал, что знал. Но он Вэй Усянь. А Вэй Усянь это человек, который постоянно ошибается. Он и сам своего рода ошибка.

— А-Сянь, вот ты где? — знакомый низкий мужской голос на секунду выбил землю из-под ног и искры из глаз. Они все же здесь. Они правда приехали...

— Дядя? — он неверяще распахивает глаза, широко-широко, так, что они слезятся от рези, и улыбается ярко и счастливо, ослепляя зал на секунду светом своего счастья. — Дядя, тетя, вы приехали.

Он, может быть, и сказал бы, что уже слишком взрослый, чтобы обращаться к нему как к ребенку, но... Это было так неважно сейчас. Важно было то, что они правда здесь. Смогли вырваться из своих дел, отодвинули в сторону обязанности, чтобы приехать.

Приехать, несмотря на осуждение и неверие окружающих.

— Конечно, приехали. Это же, в конце концов, твоя первая выставка. Должна же я была увидеть это своими глазами, чтобы наконец развеять мысли о том, что ты безнадежный ребенок, — голос мадам Юй звучал холодно и строго. Лицо этой женщины, на первый взгляд, не выражало никакой радости. Но Вэй Усянь знал куда смотреть. На уголки губ, которые были едва заметно приподняты, образуя тень улыбки, на скулы, которые розовели, и глаза, ее темные глаза, которые искрились от гордости.

Им было неважно, что подумают другие. Они приехали сюда ради него. Они гордились им.

А он... он подвел их. Подвел из-за своей доверчивости и надежды на то, что человек, несмотря на свои идеалы, может быть хорошим. Человечным.

Будучи студентом, Вэй Усяня окружали такие же, как и он, творческие, свободные, даже «летящие» личности, которые гордились своей исключительностью, находя что-то сугубо свое. У кого-то это был стиль в письме, у кого-то в политических пристрастиях. А у кого-то в вере.

И он относился ко всем достаточно одинаково. Такой уж он был человек. Ему нравилось общаться с как можно большим количеством людей. Узнавать их, обмениваться знаниями и опытом. Делать выбор в пользу потока, это было его сутью. Его особым стилем. Ведь через все это он пропускал свою душу, выливая на холст краски, позволяя белой поверхности преобразиться.

Кураторы, преподаватели, эксперты, критики. Юный и свободный Вэй Усянь тянулся ко всем. Он был первым, несущимся на всех парах за знаниями, стараясь загнать своей усердностью самого себя в могилу. Как и другие. Но, в отличие от своих одногруппников, в одном он был плох.

За все время, что он учился, как художник, Усянь так и не смог получить даже мизерной известности и признания. Словно то, что он делал, было никому не нужно.

И тогда, когда он совсем отчаялся, его наконец заметили.

Его куратором стал будущий выпускник их академии из школы искусствоведения. Вокруг него уже была толпа. Толпа амбициозных юношей и девушек с разных потоков, направлений из курсов. И Вэй Усянь нырнул к ним, не сразу заметив, что в этом пестром водовороте слишком сильно пахнет ладаном и порохом.

Он хотел, чтобы люди просто увидели то, каким он видит этот мир. Он не хотел причинять никому зла. Он не хотел...

Но когда зал начал заполнять дым, было уже поздно. Слишком поздно.

Вэй Усянь помнил то, что произошло, одновременно слишком смазанно и слишком остро. Когда через пару дней его допрашивали в главном полицейском участке, он так и не смог сказать ничего толкового. Он просто не знал, что говорить. Ничего не знал.

Правда не знал. О том, какие планы вынашивал его куратор и часть художников, которые стояли за организацией выставки. Юноша лишь надеялся, что все это просто страшная ошибка. Роковая случайность и недопонимание. Не верил, что его почти что друзья были фанатиками.

Верующие люди не всегда фанатичны. Так думал Вэй Усянь. Но он ошибся. В данном конкретном случае. Его обманули.

Дым заволок пространство, спадая с потолка. Художник не сразу его почувствовал, как и те люди, наполняющие зал. Игристое вино в их бокалах щипало носы, алкоголь кружил голову, и на наваливающуюся сонливость мало кто обратил внимание. Возможно, он бы тоже не обратил, если бы не острое желание покурить.

Нервы скручивались узлами, он был так счастлив и так растерян, что за день успел прикончить уже две пачки своих тонких дешевых сигарет.

И, наверное, это спасло его.

То количество свежего воздуха в легких, когда люди в зале начали терять сознание от слабости.

Вэй Усянь видел, как выпал бокал из руки сидящей в белом кресле мадам Юй. Видел, как начал заваливаться на бок его дядя, тянущийся к своей супруге. Дым продолжал опускаться с потолка, стекая сквозь паутину из проволоки и мерцающих лампочек.

Он мог открыть окно. Он хотел открыть окно. Парень настойчиво рвался к людям, заменившим ему родителей, и не ожидал, что между ними кто-то встанет. Удар в живот отбросил его к хрупкой перегородке, проламывая ее и снося печатный холст с чьей-то работой. Следующий удар обжег лицо. Из разбитого носа по губам, на светлый кафель пола текла кровь. Кровь пачкала его одежду, но он все равно тянулся и полз. Как жалкий червяк.

— Ты все равно ничего не сможешь сделать, — сказала вернувшаяся в его жизнь тьма. Она клубилась, накрывая зал, заполненный людьми, которые с трудом выбирались на улицу, спасаясь.

Никто не спешил им помочь. Никто.

Никто не вызывал пожарных. Никто не звонил в полицию. Не работала сигнализация. Было слишком поздно. Все было заранее спланировано.

— Мы умрем во славу господа нашего бога. Разве ты не счастлив? Разве ты не получил то, что хотел? — нет. Нет, он не получил. Не получил, но зато успел опять все испортить и все потерять.

Вэй Усянь, превозмогая тяжесть и боль, потянулся туда, где должна была быть ручка, открывающая окно. Но ее не было. Чувствуя слезы, обжигающие щеки, он рыдал, не в силах даже выть.

Если господь действительно был, он не должен был второй раз отбирать у него семью. Он не должен был...

— Не плачь... — мадам Юй, рядом с которой он оказался, провела почти не слушавшимися пальцами по его лицу, размазывая слезы и кровь. Ее грудь тяжело вздымалась, а взгляд терял фокус.

Они уснули. Просто... уснули.

И уже не услышали оглушающий грохот от разрывающихся перегородок и стен. От разбивающихся тарелок с закусками, бокалами и оконными стеклами. Огонь, почувствовав воздух, взвился обжигающим потоком, опаляющим всё вокруг. В нос забивался острый дым от горелого пластика и ткани. Ударная сила разворотила стены, обрушила конструкции, придавливая людей на полу.

Вокруг было месиво, но этого уже никто не видел.

Он глубоко втянул в себя влажный холодный воздух. Такой же влажный и холодный, как в тот вечер, когда открыл глаза, глядя на мужчину и женщину, сидящих в когда-то белых креслах с кривыми ножками, а ныне синих от удушения, с изрезанными мелкими осколками лицами и руками. И проснулся.

Вэй Усянь смотрел в темно-серый потолок в темноте. Смотрел и пытался заново научиться дышать.

Возможно, возвращение в дом семьи Цзян спустя столько лет было ошибкой. Но он никак не мог пожалеть об этом. Не снова.

Уже вторую ночь подряд его мучили эти сны. О том, как он потерял свою семью. Снова. Ему снился этот теракт, взрыв, и глубоко внутри он чувствовал кислое счастье оттого, что его тетя и дядя умерли до того, как помещение начало разваливаться от взрыва. Они покинули этот мир спокойно, но крик молодого Цзян Чэна все еще звенел в ушах. «Это ты во всем виноват. Это ты виноват». Да, да, он знает. Он знает...

Знал, во всяком случае.

Сейчас Вэй Усянь — взрослый мужчина, который понимает, что его вина — это лишь доверчивость, которую сложно осуждать. Если бы он знал, что этот вечер и эта выставка закончится массовым убийством невинных людей, он, возможно, никогда бы не сел рисовать больше. Но он не знал. Не знал, а мадам Юй и господин Цзян сами хотели быть с ним в тот вечер. Он не надеялся на это. Он знал, что они, скорее всего, не приедут, и даже не просил их об этом.

Винит ли он себя? Все равно, да. Правда, уже не так сильно, как раньше.

Поднявшись с поскрипывающей новым матрасом постели, мужчина набросил на плечи тёплый халат поверх влажной от пота пижамы. Солнце еще не спешило радовать мир своим светом, а он, посмотрите-ка, уже проснулся, и больше наверняка уже не уснет.

После таких снов ему не хочется никого видеть. Но художник сам себя лишил возможности быть в одиночестве. Процентов на пятьдесят.

После переезда, который прошел быстро и гладко, Вэй Усянь устроил двух парней в доме своего брата и старшей сестры, а сам позволил себе маленькую наглость. Он любил их дом и всю территорию, которая им принадлежала. Но больше всего здесь ему нравился старый гостевой домик у бассейна. В нем было всего две небольшие комнаты и маленький чердак, но именно здесь ему было спокойно.

Когда-то в прошлом, дядя Цзян построил его. Построил, чтобы Вэй Ин больше не убегал из дома, когда они с тетей начинали громко ссориться. Обычно в такие дни к нему уходили Яньли и Цзян Чэн, не желающие слышать крики. И ему кажется, иногда взрослые слишком злоупотребляли этим.

— Ты готов? — Цзян Чэн спустился к завтраку самым последним. Вид у брата был хмурый и заспанный. Возможно, оттого, что во взятый спонтанно отпуск ему хотелось выспаться, а не лететь в неизвестность.

— Готов, — его сумка с вещами и документами стояла в прихожей, и только ждала заветного часа.

Сидящий за столом Цзинь Цзысюань наконец оторвался от детской тарелки с присосками и крохотной ложки, которой старался попасть в рот уворачивающегося от каши сына.

— К чему готов? Вы что, что-то задумали? Только вдвоем? — его удивленное лицо нужно было видеть. Но А-Лин все испортил, возвращая внимание родителя ударом, сносящим ложку, полную каши. — Вот негодник.

У них с Цзян Чэном нарисовалось неоконченное дело. Вернее, оно нарисовалось у него, а брат решил, что теперь его задница должна быть под бдительным контролем и наблюдением. Хотя, больше это было похоже на простую ревность.

Ведь если бы с ним не поехал он, нашлось бы еще немало желающих. Взять, к примеру, Вэнь Сюя, который был зачинщиком, или Лань Сичэня, с которым у Вэй Усяня отношения становились все лучше и лучше.

Но дело это было сугубо семейное, и ради него художник даже взял пару дней отпуска за свой счёт. Чтобы вернуться в город, в котором родился и вырос. Навестить могилу своих родителей и... получить неожиданное, позднее наследство, о котором до сих пор ничего не знал.

Как это произошло, оставалось загадкой. Хотя... ничего особо сложного. После того, как Цзян Фэнмянь оформил опеку на подростка, все письма получал только он, ведь Вэй Усянь был несовершеннолетним, и тогда его эмоциональное состояние было слишком плохо, чтобы думать о том, что оставили ему родители. Вряд ли ребенок был готов вернуться.

И ведь он не хотел. Ему было страшно лететь обратно.

А после... все завертелось слишком быстро и стремительно. Художник словно запер глубоко внутри себя мысль о том, что там, на другом конце страны, его что-то могло ждать. Кроме осуждающего взгляда золотых глаз.

И теперь, в настоящем, сидя в зале ресторана, Вэй Усянь получает от человека, которого считал другом, плотно набитый конверт, чтобы вернуться на шестнадцать лет назад со скоростью звука. Вот так просто.

— Я понимаю, как это может выглядеть, но, я надеюсь, ты позволишь мне объясниться, — Вэнь Сюй, сидящий перед ним, был непривычно бледным и хмурым. Таким, словно готовился хоронить кого-то. Или что-то. Их дружбу, например.

— Объяснить то, что человек, которого я считал другом, сблизился со мной только ради того, чтобы использовать? — дрожь прошла по лицу напротив. Мышцы господина Вэнь свело судорогой от напряжения, а веки покраснели. — Расслабься, я догадывался об этом. Ты же помнишь, что твоя кузина и кузен мои, можно сказать, брат и сестра.

Вэй Усянь улыбнулся, понимая, что эти слова никак не разрушат ту гнетущую пелену над их столом. Здесь нужно было что-то гораздо, гораздо откровеннее и сильнее.

— Все действительно так. Я хотел... хотел использовать твое доверие и потом откупиться, как делал это всегда. Но что-то в нашей первой встрече сломало мою решимость. А потом... Потом я просто не смог отказаться от того, чтобы просто видеться с тобой, болтать, ходить куда-то, — мужчина сжал пальцами переносицу, разгоняя кровь. Этому гордому по своей натуре человеку слова давались с трудом, но он все равно говорил, выплескивая всё свое мужество и решительность. — Впервые за всю жизнь у меня появился человек, которого я хотел назвать другом.

Несмотря на абсурдность ситуации и факт того, что Вэй Усяня опять обманули, он не мог злиться. Он даже не хотел.

Не потому, что ему было настолько плохо, что это вызывало болезненное равнодушие. Напротив. В его душе, глядя в лицо сидящего напротив, расцветали цветы.

— А-Сюй, ты такой дурак, — тот сначала в ответ покаянно кивнул, неблагозвучно шмыгнув носом, а как только осознал, что над ним смеются, вскинулся, надувшись, как мышь на крупу. — Кто тебе сказал, что ты не можешь назвать меня другом?

Ну да, этот человек хотел втереться к нему в доверие, чтобы подвести в будущем к отказу от части наследства. Ну да, его семья утаивала от Вэй Усяня письма от судебного распорядителя и нотариуса. Но никто так и не спросил, а в курсе ли он, что ему вообще что-то положено по закону или нет. И хочет ли он это получать.

Нет, бесспорно, художник наконец дорос до того, чтобы вернуться и проститься со своими родителями. Взглянуть на то место, где раньше стоял их дом. Может быть, даже, наконец, разобраться с имуществом. Но мириться с тем, что все от него что-то старательно скрывают и прячут он не собирался. Это было глупо.

Так же глупо, как и разрывать отношения из-за кипы старых журналов и отчётов, которые достались ему от родителей, пытавшихся сберечь какую-то тайну. Для него в этом не было места. И ему было не жаль передать это в более надежные руки.

Уж Вэнь Жохань с его медицинской империей сможет направить это в правильное русло. Но точно не он.

Вэй Усянь вылетел с братом из Пекина утром понедельника, отправив по электронной почте заявление на отпуск за свой счёт, взятый на пару дней. Ничего страшного меньше, чем за неделю без него не должно было случиться. Так он думал.

Однако Лань Ванцзи с этим согласен не был совершенно.

Стоит только представить его шок, после того, как ему наконец доложили, что его художник экстренно капитулировал в неизвестном направлении. И вернуть его обратно не представляется возможным. Увы, но билеты на самолет сдать было нельзя. Особенно, если сам самолет уже вылетел и нес одну верткую задницу вдаль.

Куратор обтекал.

И причины на это у него, как ни странно, были. После пробуждения в незнакомом номере отеля, который его мозг не отложил в памяти, мужчина долго приходил в себя, мучаясь похмельем. Даже две таблетки обезболивающего и стакан прохладной воды не могли так сразу вернуть ему ясность разума.

Кажется, он слишком стар для этого дерьма.

Память совершенно не отзывалась. Ванцзи не мог вспомнить ни где он, ни почему он здесь, ни что к этому привело. Просто, ничего. Желая получить-таки ясность, господин Лань, превозмогая себя, нащупал телефон, лежащий в стороне. Первым порывом было набрать номер Цзинъи и допросить того, кто, по его мнению, обязан был знать, какого черта творится. Но взгляд зацепился за два последних вызова.

С именем его художника.