Fragments... |18+

Джозефин

— Джози, – произносит Мия, стоило мне открыть входную дверь. — У тебя есть кофе? У меня закончился.

У неё постоянно всё заканчивалось, но я никогда не отказывала ей в помощи. Мие приходилось нелегко, и кто-то должен был о ней позаботиться.

— Конечно. Давай я принесу.

Оставляю дверь открытой, ставлю контейнер с пирожным для детей на кофейный столик и иду на кухню.

Я живу здесь уже два года, поэтому привыкла держать дома всё самое необходимое. Мия работает стриптизёршей, и её заработок далёк от идеального и регулярного, поэтому я и предложила ей переехать в дом в котором я живу, как раз сдавалась комната рядом с моей, чтобы она могла вложить заработанные деньги в учёбу.

Покупка продуктов всегда на мне, к тому же я практически целыми днями работаю в больнице, поэтому мы не особо мешаем друг другу.

Правда Мия как-то призналась, что не планирует сделать что-то выдающееся за свою жизнь, поэтому не видит смысла в учёбе. И не один из моих доводов так и не заставил её усомниться в своём решении, и мне было очень грустно от того, что она совсем не верит в себя.

Я много раз говорила ей, что главное желание, а способ для воплощения мечты в жизнь всегда нашёлся бы. Чёрт, я всё ещё выплачивала кредит, взятый в студенческие годы, который мне пришлось оформить, чтобы я могла стать детской медсестрой, и несмотря ни на что, я вновь сделала бы это без раздумий.

Работа с детьми – это моя заветная мечта, которая стала реальностью. Тем более что я жила так далеко от тёти Лоры. Она мой единственный родной человек, и нам редко удавалось видеться с ней. В последнее время только на Рождество.

Больница стала моей жизнью – моим домом вдали от дома.

Я наливаю себе кофе и поворачиваюсь на звук открывшейся двери, из которой выходит он. Замираю, не в силах пошевелиться, стоило нашим взглядам пересечься.

Хиро Тиффин. Квартира 3С.

На каждом этаже располагается по три квартиры, и наши с Мией квартиры находятся на одном этаже с квартирой Хиро. Но Мие повезло больше, потому что её спальня выходит окнами во двор, а входная дверь открывается на лестницу. Окна же моей спальни выходят как раз на окна его комнаты. Я ненавижу его и выхожу на балкон только тогда, когда уверена, что мужчины нет дома. Мы лишь мельком встречаемся, когда я возвращаюсь с ночной смены. Он тихий, замкнутый и почти никогда не выходит из своей квартиры днём – это всё, что я о нём знаю.

В нём есть что-то пугающее. Вероятно, всё дело в его необычном взгляде – мёртвом. Такой взгляд встречается у людей, которым не для чего жить, нечего терять, и именно это заставляет других людей считать их опасными.

Он просто стоит и пронизывает меня своим цепким взором. У меня такое чувство, словно он пытается заглянуть куда-то внутрь меня, и от этого по спине пробегают мурашки. Не то чтобы мне есть, что скрывать. Я ещё один обычный человек из миллиарда таких же, который живёт в необычном мире.

У него тёмно-каштановые волосы средней длины и ухоженная недельная борода. Его лицо серьёзное, но всегда располагающее. Светло-голубые глаза, почти белые, пронзают меня насквозь, заставляя чувствовать себя уязвимой. Он всегда одевается во всё тёмное: от чёрной рубашки, плотно облегающей мускулистую грудь, до чёрных ботинок. От него так и веет вибрациями опасности, что приводит все мои чувства в состояние повышенной готовности. Даже несмотря на то, что он достаточно привлекателен, мрачности в нём всегда больше. И именно это отпугивает меня.

Я всегда первая отвожу взгляд, и сегодняшний день не стал исключением.

Тут слышу, как он подходит к моей двери, а потом сворачивает в сторону лестницы. Услышав, как затихли его сильные и тяжелые шаги, и только после этого подхожу к Мие, которая всё ещё смотрит ему вслед.

Я протягиваю ей пачку кофе, только тогда она переводит взгляд на меня.

— У него просто шикарная задница, – произносит она хриплым голосом.

Я морщусь, явно не соглашаясь с ней, но о вкусах не спорят. У Мии, всегда был дрянной вкус касаемо мужчин. Она любила плохих парней.

— Спасибо за кофе. Я твоя должница.

— Договорились.

Я забираю пирожные и запираю квартиру прежде, чем спуститься вниз и выйти на улицу.

Лифт был сломан ещё с тех пор, как переехала, и я не думала, что мистер Хейз в принципе собирался его когда-то починить. К счастью, я живу на третьем этаже, поэтому всё не так плохо, да и вдобавок ко всему здесь всегда чисто.

Я уже собираюсь перейти улицу, когда вижу, как пикап Хиро отъезжает от дома: дряхлое, разбитое, ржавое ведро. Не то чтобы мой маленький старый «Куппер» выглядел лучше. Впрочем, я использую его только для поездок к тёте Лоре, потому что всё, что мне необходимо в городе, находится в двух минутах ходьбы от дома.

Понимаю, что всё ещё пялюсь на Хиро, только тогда, когда он слегка кивает мне и поворачивает автомобиль вправо. Затем я делаю глубокий вдох и перехожу улицу. Больница находится всего в четырёх кварталах от меня.

По пятницам я всегда пеку какую-то выпечку, чтобы дети могли съесть что-нибудь особенное каждое субботнее утро. Что-то такое простое, как пирог или печенье, что может развеселить детей.

Добираюсь до больницы и поднимаюсь на лифте на второй этаж, где находится детское отделение. Селена уже на посту, и я не могу не улыбнуться, потому что мне нравится дежурить с ней. Она лёгкая на подъём и всегда полна жизни, а это именно то, что нужно детям.

— Джози, ты их слишком балуешь, – произносит она с широкой улыбкой.

— Это ты балуешь, – поддразниваю я её.

— Пожалуйста, скажи мне, что это не моя шоколадная смерть, – она подходит ближе и пытается заглянуть в контейнер.

— Хм, а тебе правда хочется это знать?

Она смеётся, взяв ручку со стойки и пряча её в карман.

— У меня сегодня начались эти дни, поэтому мне нужен весь шоколад, который я смогу достать.

Я морщу нос.

— Значит, тебе повезло.

Прежде чем войти в крошечную кухню, я шепчу:

— Тебе лучше перестать тырить ручки из приёмной.

Она лишь пожимает плечами и уходит в кабинет, чтобы занять место дневной смены. Я быстро кладу пирожные на стойку и, не желая опаздывать, также прохожу в кабинет.

После того, как персонал дневной смены уходит, я начинаю вечерний обход. И всеми силами стараюсь, чтобы на моём лице всегда была широкая улыбка, стоит мне войти в палату.

Увидев меня, Зоуи поднимает голову и улыбается. Она лежит здесь уже больше месяца.

Мне всегда хотелось работать с неизлечимо больными детьми. Если ребёнок умирает, ему не нужно напоминать об этом каждый день. Я стараюсь подбодрить и сделать их последние несколько дней наполненными лаской и любовью.

В нашем отделении сейчас лежит трое детей и у каждого из них какая-либо форма рака.

— Джози! – восклицает Зоуи.

Её голос звучит слишком устало и кажется, что эта самая усталость прибавляет ей годы. Слишком много лет для девятилетней девочки.

— Расскажи нам анекдот.

Я начинаю измерять её пульс и температуру.

— Что сказал один глаз другому?

Я перевожу взгляд с Зоуи на Мэтью, на Бренду, на других детей, которые лежат с ними в одной палате. Они все смотрят на меня широко раскрытыми глазами, ожидая услышать кульминацию.

Я наклоняюсь ближе к Зоуи и легонько щёлкаю её по кончику носа.

— Не смотри, но кажется, что-то между нами пахнет.

Они смеются над шуткой, тем самым согревая мне сердце.

— Медсестра Джоан сказала, что вы все уже приняли вечерний душ.

— Да, – подхватывает Мэтью.

— Скажи мне, – произношу я, начиная измерять давление и температуру Мэтью. — Почему Ти-рексы такие злые?

Мэтью, который большую часть своей жизни провёл в больницах, просто пожимает плечами в ожидании ответа.

Я наклоняюсь ближе к нему.

— Потому что у них слишком короткие лапы, и они не могут обняться.

Я обнимаю его, осторожно, чтобы не навредить его хрупкому и измученному болезнью телу. Он обнимает меня так крепко, как только ему позволяет его ослабленное тело.

Я подхожу к кровати Бренды и начинаю измерять её температуру и кровяное давление. Ей всего четыре года, красивая девчушка с густыми светлыми кудрями и с огромными голубыми глазами.

— Как заставить осьминога смеяться?

Бренда улыбается и качает головой.

— Нужно десять щекоток! – я слегка щекочу её, ухитряясь добиться нескольких смешков.

Когда я заканчиваю проверять и вносить новые показания в их карточки, то произношу:

— Пусть вам сегодня приснятся сладкие сны. Я ухожу. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Джози, – произносят они все вместе.

Это кажется обычным делом – уложить детей спать, но это далеко не всегда означает их спокойный и мирный сон. Они почти не спят из-за непрекращающейся боли, которую они испытывают, и по ночам кажется, что их боль усиливается в разы. Мы стараемся укладывать их спать так, как укладывают спать обыкновенных детей в обычной жизни.

***

В субботу вечером я как обычно открываю дверь своей квартиры, и когда Хиро открывает свою дверь, я почти закрываю свою. Снова.

Сегодня никаких признаков налёта на холодильник от подруги.

Я быстро захлопываю входную дверь, а затем бросаюсь к лестнице. Чувствую его прямо у себя за спиной, а тяжёлые шаги мужчины действуют мне на нервы. Не знаю, что меня так пугает в этом человеке, но это раздражает.

Когда достигаю первого этажа, я почти срываюсь на бег, чтобы убежать от его подавляющего присутствия, которое словно физически исходит от него всё сильнее с каждым его шагом. Я пробегаю через двойные двери, и холодный зимний воздух тут же ударяет мне в лицо. Не оглядываюсь по сторонам в надежде не увидеть моего соседа и спешу перейти дорогу.

И тут до меня доносится приглушённый крик, и, быстро оглянувшись через плечо, я лишь мельком успеваю увидеть Хиро, бросившегося ко мне со всех ног, прежде чем что-то врезается в меня.

Острая как бритва боль пронзает мою левую ногу, а затем всё моё тело переворачивается. Проходит всего секунда.

Одна секунда.

Я сильно ударяюсь головой и плечом о лобовое стекло, которое моментально разбивается от силы удара, хотя, может, это было и не стекло, а я сама? Мучительная боль накрывает меня.

Визг шин и пронзительные крики наполняют воздух, и лишь смутная мысль о том, что меня только что сбила машина, всплывает в голове.

Автомобиль резко останавливается, что заставляет моё тело безвольно скатиться вниз. Я падаю на землю перед машиной, и стоит мне коснуться холодного асфальта, как мне кажется, что сразу миллионы осколков стекла насквозь пронзают меня.

Изумлённо замечаю, как по асфальту растекается кровь. Моя кровь.

— Джозефин!

Я слышу своё имя, но не могу поднять голову. На мгновение оказываюсь запертой в пузыре из боли и шока, где всё вокруг меня меркнет. Звуки кажутся приглушёнными, а моё зрение становится всё более неясным, и очертания всего, и вся кажутся расплывчатыми. Удивительно, но в какой-то момент боль начинает утихать. Страх пронзает меня, но я пытаюсь убедить себя, что всё будет хорошо, хотя в глубине души понимаю, что это не так.

Кто-то приседает рядом со мной, и я слышу, как его низкий голос прорывается сквозь пузырь. Я слышу, как он называет адрес, и чувствую его руку на своём плече.

— Не волнуйся, они уже едут. Просто лежи спокойно.

— Чёрт, моя машина, – слышу я другой невнятный голос.

Потом раздаются новые шаги, но они не такие уверенные, как у Хиро. Человек, шатаясь, подходит ближе, а потом кто-то тянет меня за волосы.

Хиро тут же вскакивает, и я перестаю ощущать, что кто-то дёргает меня за волосы.

Это последнее, что я чувствую, когда мои веки тяжелеют. Я моргаю всё медленнее и медленнее, пока мои глаза не закрываются окончательно.

Хиро

Сидя в приёмной, я чувствую, как моя левая нога, не переставая дрожит. Я ненавижу больницы. Ненавижу этот запах и яркий свет. Ненавижу всё это. Это всего лишь маскировка смерти. Сильный, чистый запах маскирует зловоние смерти. Яркий свет ослепляет вас словно оберегая от боли, горя-утраты.

Джозефин.

Я всё время вижу, как эта машина мчится на неё. Мой долбаный мозг продолжает проигрывать это снова и снова. Машина врезалась в неё. Стекло. Кровь.

Пьяный ублюдок. Он был так пьян, что даже не понял, что натворил. Он проснётся и не вспомнит, как её тело рухнуло на землю. Не вспомнит, как наступил ей на волосы.

Чёрт, там было так много крови!

Я встаю и в сотый раз подхожу к стойке регистрации. На этот раз мне даже не нужно спрашивать, есть ли какие-нибудь новости.

Женщина за стойкой регистрации быстро говорит:

— Извините. Доктор подойдёт к вам, как только сможет.

Я уже слышал эти слова миллион раз. Это просто ещё один способ для них попытаться ослепить вас, чтобы вы не видели, что происходит на самом деле.

Да, вы беспокоитесь, но у вас всё ещё есть надежда. До той секунды, пока доктор не покачает головой и не скажет вам, что он сделал всё, что мог, но было уже слишком поздно, вы цепляетесь за надежду, пока вам не нанесут смертельный удар.

Вместо врача ко мне подходит медсестра. Я вижу, что она плачет, и это наполняет моё сердце страхом.

Джозефин не может умереть. Она слишком молода. Она одна из самых прекрасных девушек. Этот мир нуждается в её свете, иначе его поглотит тьма, которую носят с собой такие люди, как я.

— Сэр, насколько я понимаю, вы ждёте новостей о Джозефин Лэнгфорд?

По выражению её лица я уже вижу, что она не собирается давать мне никакой информации.

— Я её сосед. И был там, когда произошёл несчастный случай. Я просто хочу знать, всё ли с ней в порядке.

Тут же возвращаюсь на своё место и беру сумку, которая была у Джозефин с собой.

— Это её.

— Вы не член семьи, – произносит медсестра.

Я протягиваю ей сумочку.

— Вы можете просто проследить, чтобы она получила свои вещи?

— Когда она придёт в себя после операции, я прослежу, чтобы она всё получила.

Я киваю, благодарный ей за ту малую крупицу информации, которую она мне подсунула. По крайней мере, Джозефин всё ещё жива.

Я возвращаюсь в свою квартиру. Нет никакого смысла пытаться выследить этого ублюдка, которым я должен заняться. Мне придётся подождать ещё неделю, прежде чем у меня снова появится такая возможность.

Вернувшись домой, быстро принимаю душ. Потом чувствую беспокойство. Мне привычнее выходить по ночам и работать – избавлять мир от монстров. Я имею дело со смертью.

Убийца. Киллер. Наёмник. У меня много имён. То, что я делаю, считается неправильным в глазах большинства людей, но для тех немногих, кому помогаю, я – надежда. Убиваю виновных. Убиваю монстров, которые охотятся на слабых.

Раньше я работал в социальных службах. И видел, как женщины бросают своих детей, потому что они слишком слабы, чтобы уйти от своих мужей или бойфрендов. Я видел, как из-за ублюдков, которые запугивают и процветают на страхе тех, кто не может защитить себя, разрушаются семьи.

Я пообещал Мэдисон, что буду разбираться с монстрами. Хотя и подвёл её, но я не нарушу своего обещания.

Мысленно я всё время вижу, как Джозефин выходит на улицу, не обращая внимания на быстрое движение. Чувствую себя отчасти виновным в том, что эта машина сбила её. Прекрасно знаю, что она побаивалась меня. И если бы меня не было рядом, она, возможно, была более внимательной переходя дорогу. Может быть тогда, она заметила бы того пьяного водителя.

Джозефин

Мир напоминает яркое пятно, а во рту так пересохло, что язык кажется распухшим. Я делаю глубокий вдох, и ноздри наполняет запах антисептических средств, а грудь пронзает тупая боль.

Глаза отяжелели, но я с трудом открываю их, щурясь и глядя по сторонам. Яркий свет, больничный запах, приглушённые звуки – всё это так знакомо. Заставляю себя сесть, и острая боль пронзает ноги. Жду, пока боль утихнет, прежде чем стянуть с себя одеяло. Моя левая нога туго обмотана гипсом.

— Эй, – шепчу я, прежде чем прочистить горло.

Затем тянусь к кнопке рядом с больничной койкой и нажимаю её, вызывая медсестру.

Я помню несчастный случай лишь отрывками. Но этого достаточно, чтобы понять, что меня сбила машина.

— Джози, ты снова вернулась в мир живых, – произносит медсестра.

Я не помню, чтобы видела её раньше, но, с другой стороны, больница слишком большая, чтобы знать весь персонал.

— Как давно я здесь?

Откидываюсь на подушки, устав от попыток пошевелиться.

— Ты два дня была без сознания. Доктор Гриффин придёт и проверит тебя через минуту.

Поднимаю руку, чтобы как обычно убрать волосы назад, заправив их за уши, но чувствую повязку. Мои пальцы движутся по грубой материи, покрывающей половину моего лица, с настойчивостью, которая скорее исходит из паники.

— Моё лицо? – слова звучат хрипло и напряжённо.

Моментально перевожу взгляд на медсестру и вижу в её глазах жалость. Должно быть, она новенькая. Одна из первых вещей, которым нас учат, – это никогда не показывать жалость. Вы должны быть хладнокровны и спокойны при любых обстоятельствах – иначе вы можете заставить пациента паниковать ещё больше. Именно это я делаю сейчас.

— Что не так с моим лицом? – спрашиваю я громче.

Я оглядываюсь в поисках зеркала, но его нигде нет.

— Принеси мне зеркало!

— Джози, – говорит медсестра, и я отчётливо слышу панику в её голосе.

Быстро сбрасываю с себя одеяло и с трудом добираюсь до края кровати. Позволяю левой ноге безвольно висеть в воздухе, и отталкиваюсь правой. Гипс тяжёлый, и я практически падаю с кровати.

Медсестра протягивает руки, чтобы поймать меня, но я отталкиваю её. Хватаюсь за капельницу и использую её как костыль, игнорируя боль, которая начинает пульсировать в ноге. Я шаркаю в уборную и хватаюсь за умывальник, чтобы не упасть.

Моё дыхание быстро пробегает по губам, высушивая их ещё больше. Мои глаза находят зеркало, и на мгновение я ошеломлённо смотрю на совершенно белую повязку. Дрожащей рукой дотягиваюсь до своего лица и начинаю снимать бинты.

— Джозефин! – я слышу, как кто-то огрызается.

Я продолжаю стягивать повязку, и ужас пронзает мою душу, когда я вижу яркие пересекающиеся швы от края носа до кончика уха.

Моё дыхание ускоряется, пока не превращается в хрипы. Слёзы размывают представшую ужасную картину передо мной, а затем чья-то твёрдая рука берёт меня за руку.

— Возвращайся в постель.

Я смотрю на другую медсестру – постарше и опытнее. В её глазах нет жалости. Она выглядит нетерпеливой, и это почему-то немного успокаивает меня. Если она сердится на меня, значит, ей всё равно. Я не красавица для неё, но и не уродина. А просто пациентка, которая оторвала её от других дел. Она меня не видит, и это успокаивает.

Я хочу, чтобы физическая и душевная боль поглотили меня целиком, пока я не стану невидимой для всех.