Тайная Партия

Быть примерной — долг. Быть счастливой — удача.
Правило дебюта 30.

Вода в ванной была с лепестками жасмина и ромашки. Пар струился в воздухе, будто всё пространство наполнялось сонной дымкой. Слуги давно вышли, оставив меня в одиночестве, но и без них в комнате царила тихая суета: запахи масел, шелест платья, доносящиеся звуки приготовления внизу.

Я лежала, разглядывая лепные узоры на потолке. Сегодня — тот самый день. День, о котором в детстве мечтают в кружевных грёзах, рисуя белые платья и клятвы. Но мне казалось, будто всё это происходит с кем-то другим. Я будто гостья в собственной жизни. Всё идёт правильно, чинно, по распорядку... А внутри — странная тишина.

Аннет же, напротив, сияла, как весеннее солнце. С раннего утра играла на пианино, не зная усталости, закручивала локоны, кружилась в танце, не раз подбегала ко мне, чтобы то поправить, то расчесать, то просто шепнуть:
— Ты будешь самой красивой, обещаю.

Я кивала. Я благодарна. Но... что-то тянуло внутри.
Может, страх. Может, тоска. Может, всё сразу.

Когда в комнату заглянула Лили — моя фрейлина, с глазами полными уважения и волнения — я нехотя приподнялась.

— Пора, миледи. Корсет подогнан, платье готово.

Я кивнула, соскользнула в мягкое полотенце и позволила себя одеть, как фарфоровую куклу: всё происходило быстро, почти беззвучно.

Вуаль из мягкого тюля сшита так тонко, что казалась дуновением облака. Платье — цвета топлёного молока, с вышивкой по подолу. Каждая ниточка — час кропотливой работы. На шее — кулон матери. Маленькое «что-то старое».

— А принц Леопольд с супругой уже прибыли. Они будут на церемонии. — Лили улыбнулась, поправляя шнуровку. — И лорд Маркус с мисс Еленой прибыли вместе.

Это заставило меня на миг выпрямиться. Что-то предприняли — или всё ещё молчат?
Я не знала. Знала лишь, что впереди — церковь, венчание, танцы, тосты, взгляд Рафаэля в зале, полном свечей.

Я взглянула на свою комнату в последний раз.

Свет скользил по знакомым предметам: шкатулка с потёртыми углами, вышитая подушка, ставни, что всегда чуть скрипели на ветру... Всё было моим. Но уже не будет. Завтра я проснусь в другой постели, в другом доме, с другим именем — и здесь я стану всего лишь гостьей. Невольной прохожей, зашедшей на чай.

Комната будто чувствовала это. Стояла тише обычного.
Я повернулась к зеркалу.

На меня глядела женщина. Всё ещё молодая, но уже не девочка. Величественное свадебное платье плотно облегало талию, тончайший шелк отливом жемчуга струился вниз, ложась тяжёлыми волнами. По подолу и рукавам — вышивка серебром, крошечные ландыши, будто спрятанные среди утреннего инея. Корсет был тугим, как следовало, но не душил. На плечах — лёгкая накидка, почти невесомая. А вуаль...

О, эта вуаль. Она спадала с гребня, вплетённого в волосы, как морской туман — тонкая, прозрачная, слегка мерцающая. Ткань ниспадала до локтей, подрагивая от каждого моего движения.

Я же хотела этого, не так ли? С самого детства — мечтала об этом дне. О белом платье. О венчании. О нём.
Так почему же не чувствую ни трепета, ни лёгкости?
Почему сердце молчит?

Я прижала ладони к животу, как будто пыталась уловить что-то — голос, ответ, знак.
Ничего.

Скоро в дверь постучат. Слуга скажет: «Пора». Я пойду — как положено.
Но сейчас, в этот единственный миг между "девушкой" и "женой", я позволила себе просто стоять. Молча. В свадебном платье. Среди детства. Среди прошлого.

И прощаться.

Мой взгляд невольно упал на тумбочку, в которой, как в каменной гробнице, покоилось письмо. Письмо от него.

Я подошла почти на цыпочках. Открыла ящик, достала конверт. Он всё ещё был запечатан — тонкая линия сургуча, чуть надломленная временем, но не мной.

Я провела пальцем по краю.
— Наверное, самое время прочесть, — прошептала я.
Перед тем как жизнь изменится навсегда.

Я села на край кровати, в платье невесты, которое казалось сейчас особенно белым — как пустая страница, которую вот-вот начну заполнять. Но не тем чернилом. Не теми словами.
С лёгким щелчком надломила сургуч. Развернула письмо. Его почерк — резкий, уверенный, будто он торопился, будто сердце стучало быстрее, чем перо успевало. Я начала читать.

«Лидианна,

Я не сбегаю.
Я принял решение уехать, потому что быть рядом — это предательство по отношению к тебе.

С тех пор как мы встретились, я мечтал сделать тебя счастливой.
Но вместо этого сделал тебя хрупкой. Бессильной. Одинокой.

Не хочу быть мужчиной, рядом с которым ты перестаёшь дышать.

Я вижу в тебе силу, которую сам же подавлял.
Прости меня за всё, что отнял. За всё, что разрушил.

Я уезжаю, чтобы ты могла стать собой. Без моей тени. Без моего имени.

Ты заслуживаешь свет.

Рафаэль.

Нос защипало. Грудь сжалась. Словно в том письме было спрятано остриё — и теперь оно медленно входило в кожу.
Слёзы, предательские и жгучие, стекали по щекам, падая на пергамент. Буквы расплывались — как его лицо в моих воспоминаниях. Чёткие, любимые черты — искажённые болью.

Я прижала письмо к груди. И тихо, почти беззвучно прошептала:
— А я всё ещё дышу. Без тебя. Но... не легче. Сжала письмо в руках. Позвонила в колокольчик над кроватью. В дверном проеме появилась Лили.

—Вы что-то хотели?
Я протянула ей письмо.
—Прошу, передай его лично в руки герцога Ферроу,—я замялась, смотря на ковёр, но набравшись смелости, взглянула ей в глаза.—это важно.
Она поклонилась.
—Будет сделано.

Как только она ушла, почти сразу за дверью послышался шаг — приглушённый, нерешительный. Наверное, мать. Или Аннет.
Они были вдвоем. Аннет сразу стала любоваться в зеркало, а мама села на кресло.

Мама внимательно посмотрела на меня, потом на Аннет, которая уже принялась крутиться возле зеркала, поправляя мои волосы и поправляя складки платья с таким усердием, будто сама собиралась под венец.

— Аннет, солнышко, — мягко, но с такой ноткой в голосе, от которой невозможно было спорить, произнесла матушка. — Посмотри, не готова ли ещё карета. Убедись, что кучер получил инструкции.

Аннет дернулась, как по команде, обернулась к нам.

— А... конечно. Только быстро. — Она, немного нахмурившись, вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Матушка обернулась ко мне. И на её лице впервые за долгое время не было ни строгости, ни тревоги — только нежность. Та, что редко показывается, когда ты уже взрослая.

Она подошла ближе, села рядом, не спеша.
Я чувствовала, как застываю — потому что знала, о чём пойдёт речь. И всё же не могла просто взять и сказать: мама, не надо. Потому что, как бы неловко ни было, я... нуждалась в этих словах.

— Я знаю, что тебе неудобно, — начала она спокойно. — Мне тоже было в своё время. Но есть вещи, которые должна сказать именно мать. Не подруга. Не фрейлина. Не книги.

Я кивнула, глядя перед собой.

— Первая брачная ночь... — она чуть склонила голову. — Это не про идеальные прикосновения и шелка, как пишут в романах. Это про то, что между вами двоими. Про доверие. Про то, как ты позволишь себя узнать — по-настоящему. И как он — научится быть рядом, не ломая.

Она помолчала, словно выбирая слова точнее.

— Не бойся боли. Если она будет — это не навсегда. Главное — не позволяй страху взять верх. Не стесняйся просить остановиться. Говорить. Молчать. Ты имеешь на это право, слышишь?

Я слушала, и в груди у меня будто заворачивалось что-то нежное и уязвимое, совсем детское.

— Ты не обязана быть идеальной. Ты не обязана ему всё отдать сразу. Любовь — это не сделка. Это путь.

Она протянула руку и убрала прядь волос с моего лица.

— Если он действительно любит тебя, он подождёт. Услышит. Поймёт. А если нет... — она немного горько усмехнулась, — то ты всё равно справишься.

Я едва слышно выдохнула.

— Спасибо, мама.

Она сжала мою ладонь.

— Ты уже взрослая. Но ты всегда останешься моей девочкой.

В этот момент послышался лёгкий стук — фрейлина.
— Госпожа, карета готова. Вас ждут у церкви.

Мама встала и помогла мне подняться.
Я посмотрела в зеркало — вуаль лежала ровно, платье словно светилось.
Но главное — внутри, под этим слоем шелка и кружева, я чувствовала, что не одна.

Первыми выехали матушка, отец и Аннет. Карета скрипнула, сдержанно блеснула в отблеске утреннего солнца и неспешно покатила по гравию. Отец до последнего настаивал, что должен сопровождать меня, но Маркус, не терпящий возражений, настоял иначе. «Я поведу её», — сказал он просто, и в его голосе слышалась не просьба, а право. Родитель уступил, кивнув сдержанно, но с лёгкой тенью беспокойства в глазах.

Когда карета родителей скрылась за поворотом аллеи, Маркус неспешно вошёл в гостиную. Я сидела у окна, глядя, как ветер шевелит верхушки деревьев в саду. Лёгкий полумрак комнаты, запах пудры, лавандовой воды и свежих лепестков — всё в этот момент казалось нереальным, будто мы не на пороге новой жизни, а в театральной сцене, где вот-вот поднимется занавес.

— Всё пройдёт отлично, будь уверена, — сказал он, опускаясь в кресло напротив. Его голос был спокоен, но в уголках глаз таилась забота. — Тристан — человек, который не обидит.

Я слабо улыбнулась.

— Я знаю.

Между нами повисло редкое, тёплое молчание. Без упрёков, без былых обид. Только это утро, и только мы — брат и сестра.

— Слуги сказали, ты прибыл вместе с Еленой? Где она?

— Поехала в церковь. Мы... живём в квартире в городе.

— Понятно, — кивнула я, и больше не стало вопросов. Всё, что нужно было услышать, уже было сказано.

Маркус откинулся на спинку кресла, постукивая пальцами по трости. Несколько секунд он боролся с собой, прежде чем вновь заговорить:

— Лиди... — тихо, почти несмело. Я подняла глаза. — Я правда хочу, чтобы ты была счастлива. Знаю, как тяжело тебе далось всё это. И Рафаэль... я ведь тоже злился на него. До сих пор злюсь. Но ты — ты всё выдержала. Всё.

Я опустила взгляд.

— Я не хочу, чтобы прошлое следовало за тобой в новую жизнь. Пусть будет светло, ясно и... просто спокойно. Не как у нас раньше.

Он поднялся и подошёл ближе, протянув мне руку.

— Пора.

Я встала, осторожно взявшись за его ладонь. Шелест юбок, лёгкий звон подвесок и тихое биение сердца — всё казалось звуками прощания и начала одновременно. Мы вышли из дома. У подъезда стояла карета — украшенная белыми розами и тонкой золотой окантовкой, словно из сна. Кучер уже занял своё место, два лакея ожидали.

Я замерла на ступеньке, прежде чем подняться. Оглянулась.

Мой дом. Моя жизнь до.

Теперь всё будет иначе.

Маркус сел напротив, выпрямившись и положив ладони на трость. Он едва заметно улыбнулся — поддерживающе, по-братски.

— Поехали.

Карета тронулась.

Продолжение:

В карете я пыталась запомнить каждую мелочь летнего пейзажа за окном — словно в последний раз. Зелёные холмы, усыпанные дикими цветами, лениво тянулись вдоль дороги, небо было ясным и безоблачным, а солнце будто вымеряло моё волнение, падая в окна мягким, но неумолимым светом.

Я прижалась щекой к прохладному стеклу, словно в надежде сохранить ощущение этой дороги, этого мгновения до. До того, как я стану женой. До того, как всё станет по-настоящему.

Карета остановилась. Мир словно стал ватным, неясным, приглушённым. Маркус подал мне руку, но в голове всё плыло, и я почти не чувствовала, как мои пальцы скользнули в его ладонь. Он помог мне выйти, и я, слегка оступившись, оказалась на солнечном пятачке перед церковью. Люди уже входили внутрь, музыка доносилась приглушённо, словно издалека.

На моих губах не было улыбки. В груди — боль. Что это? Сомнение? Страх? Или тоска по тому, чего не вернуть?

"Боже, если я иду не туда... Дай мне знак. Прошу..."

Но ответа не было. Только тишина, и шелест листвы на ветру.

Ко мне подошла Фрея — статная, как всегда, улыбчивая, с чуть ироничным блеском в глазах.

— Давно не виделись, дорогая, — она мягко обняла меня, осторожно, чтобы не помять платье.

— Ну кто же знал, что твой отец увезёт вас так далеко?

— Это да, — выдавила она,чуть улыбнувшись.—Ну, как ты? Ждала этого дня с нетерпением?

Я замялась. Пауза повисла между нами.

— Есть такое, — солгала я, глядя куда-то в сторону, мимо Фреи.

Маркус, уловив момент, тактично отошёл в тень. Все уже рассаживались по местам, и мы с Фреей остались почти одни, когда ко мне стремительно подбежала фрейлина — та самая, которой я отдала письмо.

— Госпожа, — с волнением в голосе, она протянула мне сложенный лист бумаги. — Вам письмо.

Это было новое письмо. Я узнала почерк мгновенно. Сердце ухнуло вниз, как камень. Пальцы задрожали, я развернула пергамент, глотая воздух.

«Лидианна,

Если ты читаешь это письмо — значит, ты всё же открыла его.
Я не знаю, будет ли поздно, когда ты это прочтёшь, но всё же...
Я должен сказать.

Я люблю тебя. Люблю больше жизни, больше себя.
С тех пор, как ты вошла в мою жизнь, я менялся — медленно, болезненно, упрямо.
Я ломал свою гордость, свои принципы, чтобы стать тем, кем ты могла бы гордиться.
И я не знаю, стал ли, но я старался. Ради тебя.

Я не хочу, чтобы ты шла туда, где тебе будет холодно.
Если ты передумаешь — я буду ждать тебя.
Там, где всё начиналось. В старом доме у королевского дворца.
Ты знаешь дорогу. Всегда знала.
И если не придёшь — я пойму. Я отпущу. Но ты будешь знать: я всё ещё люблю тебя.
Навсегда.
Рафаэль.»

Слёзы подступили, и я поспешно моргнула, пряча глаза от Фреи. Пергамент дрожал в пальцах. Мир снова поплыл, но уже не от боли. А от тяжести выбора.
В доме. Он ждал меня. Рафаэль. Всё ещё любит меня.

Фрея мельком взглянула на меня, задержав взгляд чуть дольше, чем подобает. На письмо — на мои пальцы, сжимающие его так крепко, что костяшки побелели.

— Всё хорошо? — мягко, но настороженно спросила она.

Я заставила себя кивнуть и натянуть на лицо что-то отдалённо похожее на улыбку. Горькую. Как будто во рту осталась горсть полыни.

— Да.

Слово вырвалось шёпотом.

В этот момент к нам стремительно подошёл Маркус. Я успела сунуть письмо в складки платья — под корсаж, ближе к сердцу. Где ему и место.

— Пора, — произнёс он, беря меня под руку. Его голос был твёрд, но глаза — тревожные. Он волновался за меня.

Я кивнула, будто во сне, позволяя ему направить меня к церковным ступеням. Фрея шла рядом, молча, будто что-то почувствовала, но не произнесла ни слова. Мой взгляд скользил по лицам гостей, по лентам и цветам, по украшенным аркам. Всё казалось далеким, чужим, ненастоящим.

В голове било одно:
Рафаэль всё ещё любит меня.
Он ждёт.

Мои туфельки застучали по каменным плитам. До входа оставалось всего несколько шагов. И вдруг — я остановилась.

Как будто мои ноги вспомнили, что у меня есть право не идти.

— Нет, — выдохнула я, почти беззвучно. — Я не хочу.

Маркус замер, обернулся ко мне, прищурившись от солнечного света.

— Сестра, — сказал он с мягкой настойчивостью. — Ты просто волнуешься.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб, как в детстве, когда я разбивала коленку и не хотела признавать, что больно.

— Всё будет хорошо.

И — как куклу — повёл меня дальше. Не грубо, нет. Ласково. С любовью. Но я всё равно не шла. Я шла, но не шла.
Моё тело двигалось, а сердце рвалось назад.

Нет. Нет. Нет.
Не туда. Не с ним. Не сейчас.

Внутри что-то билось, как птица, пойманная в клетку. Крылья обрешечены. Воздуха нет. Рафаэль. Он ждёт. Он любит. Он верит.

И я знала: если сейчас не поверну — это будет навсегда.
Из-за высоких арочных дверей донёсся голос служителя:

— Госпожа Лидианна Розеторн, в сопровождении брата — господина Маркуса Розеторн.

Сердце ударилось о рёбра. Один раз. Второй. Третий. Затем захлопало так, будто хотело вырваться и убежать вперёд меня.

Я сделала вдох — и пожалела. Корсет тут же впился в грудную клетку, не давая воздуху пройти свободно.
Небо, за что ты меня так?

Мы шагнули внутрь. Церковь, украшенная живыми лилиями и серебряными лентами, вспыхнула от света витражей. Всё было сказочно — как в грёзе. Но только не для меня.
Каждый взгляд был прикован ко мне. Улыбки. Кивки. Восторг.

Я увидела их всех.
Принц Леопольд — выпрямленный, с лёгким наклоном головы. Фелисити — сдержанно и светло улыбающаяся.
Моя матушка с тонкой влажной плёнкой слёз в глазах. Отец, гордый, как всегда. Аннет, прижав руки к губам от волнения. Мама Тристана — прямая, как древний кипарис, холодно-величественная. И, конечно же, Маркиза Романова, сидящая чуть в тени, с таинственной полуулыбкой на губах, будто знала больше, чем остальные.

Но я видела только его.
Тристан.

Он стоял в центре зала, перед священником, чуть приподняв подбородок. В сером мундире, украшенном серебром, он казался воплощением достоинства, чести, всего, что должен был воплощать мой будущий супруг.

Он улыбался. Широко, искренне, как человек, получивший всё, чего желал.
Пока... не увидел меня.
Мою мраморную бледность, взгляд, застеклённый тревогой. Моё несчастье, которое я даже не пыталась скрыть.
И тогда его улыбка исчезла.

Он медленно выдохнул, будто что-то понял. Или, наоборот, — впервые усомнился.
И в этом безмолвном миге между нами пронёсся ветер: "Ты уверена?"
Но было поздно.
Маркус всё ещё вёл меня за руку.
А я всё глубже тонула.

Как только Маркус довёл меня до алтаря, он сдержанно поклонился, отступил на шаг и прошёл к первому ряду, где рядом с Аннет занял своё место. Его рука всё ещё дрожала — я почувствовала это, когда он отпускал мою.

Служитель поднял руки, церемониально возвышая голос:

— Мы собрались здесь, дабы соединить священным узами брака господина Тристана Ферроу и госпожу Лидианну Розеторн. Пусть слово данное ныне будет нерушимо перед лицом Всевышнего.

Зазвучала органная мелодия, и звон в моей голове стал почти невыносимым.
Кажется, я перестала слышать снаружи — только изнутри.
Как под водой.

Тристан шагнул чуть ближе и, сдерживая волнение, начал свою клятву. Его голос звучал твёрдо, даже красиво.
— Лидианна... Я клянусь быть твоей опорой, беречь твой покой и честь. Делить с тобой хлеб и жизнь. Быть рядом в радости и в испытании...

Он говорил как человек, который верил в то, что делает.
И мне было жаль.
Так искренне, по-настоящему жаль.

Настал мой черёд.

Служитель обратил ко мне взор.
— Госпожа Розеторн, готовы ли вы произнести свою клятву?

Я взглянула на Тристана. Его светлые глаза, наполненные надеждой, словно говорили: «Я знаю... Но если ты всё же решишь остаться, я сделаю всё, чтобы ты была счастлива».
Он всё понял. Он ждал. И он прощал.

Я медленно перевела взгляд на гостей.
Рафаэля не было. Он ждал. Там,в домике. Где-то, где нет золота, благословений и чужих ожиданий.
Где была только я и мой выбор.

Отец хмурился. Его подбородок подрагивал — я видела, как он собирался сказать что-то резкое.
Аннет стискивала мамину руку.
Маркус — напрягся, как пружина, будто готовый в любой момент встать.
Я знала, он понял. Он почувствовал, что сейчас произойдёт.
Я повернула голову немного назад.
Маркиза Романова встретилась со мной взглядом.

Её глаза были спокойны.
Она слегка кивнула и... улыбнулась.
Та улыбка была вовсе не торжественной.
Она говорила: «Я знала, что ты не испугаешься. Делай, как велит сердце».

Служитель вновь откашлялся.
— Госпожа Розеторн?

Я медленно повернулась к Тристану.
Он смотрел на меня. Без гнева. С печалью и пониманием.
Он уже всё понял.
Медленно, со всем уважением, я протянула ему свой букет.
Тот самый, с выбеленными розами и белым ландышем — символом невинности и преданности.

— Прости... — прошептала я.
— Прошу.

И развернулась.
Ткань платья заскользила по каменным плитам пола. Я слышала, как шепчутся, как сдвигаются с мест, как мать всхлипывает, а отец встаёт в гневе.
Но я больше не могла стоять.
Я выбежала из церкви.
В луч солнца, в шум ветра, в свою свободу.
Он ждал.

Я бежала, запинаясь о подол платья, кружево рвалось о камни, но мне было всё равно. В груди грохотало сердце, а корсет всё сильнее сдавливал дыхание. Передо мной стояла карета с кучером, готовым в любую минуту сорваться в путь. Я уже протянула руку к дверце, как вдруг сильный рывок за локоть сбил меня с ног — я едва не упала.

Отец.
— Ты хоть понимаешь, что творишь?! — его голос гремел, как грозовой раскат. Щёки его полыхали, глаза метали молнии.
Но я не отвела взгляда.

— Понимаю, — ответила спокойно. Без дрожи. Без страха.

За его плечом появился Маркус. Он молча подошёл и мягко, но уверенно отстранил отца от меня.
— Оставь её, отец. Хватит.

Отец резко развернулся, даже не глядя на меня больше, и стремительно ушёл прочь, глухо стуча каблуками по плитам.

Маркус остался.
Он посмотрел на меня так, как брат может смотреть на сестру, которую больше не сможет защитить.
— Куда ты, Лиди?

Его голос был удивительно мягким. В нём не было упрёка, только щемящая нежность.

— К Рафаэлю... Я к нему. — едва слышно выдохнула я.

Он кивнул, чуть улыбнувшись уголками губ.
— Надеюсь, вы собрались не слишком далеко.
Он бережно провёл пальцами по моей голове, пригладив растрепавшуюся вуаль.
— Будь счастлива, сестричка.
Словно прощался. Словно отпускал навсегда.

Я всмотрелась в его глаза — и вдруг почувствовала, как впервые за весь этот день мне стало по-настоящему легко.
Я слабо улыбнулась, чтобы не разрыдаться, и шагнула к карете.

— Кучер... — голос предательски дрогнул. — Проспект Вальден, дом девятнадцать.

Кучер кивнул и хлестнул вожжами. Колёса взвизгнули, и карета сорвалась с места, оставляя позади церковь, золото, взгляды и судьбу, которую мне выбрали.
Я ехала к своей судьбе.

Карета тряслась на неровной дороге, но я не замечала — каждая секунда в пути казалась пыткой. Солнце стояло в зените и пекло безжалостно, как будто хотело сжечь остатки той жизни, которую я только что оставила позади.

Мы миновали дворец — гордый, холодный, теперь чужой. Я даже не обернулась. Платье тянуло вниз, корсет колол рёбра, но я шла. Шла по узкой дорожке, петляющей между старых деревьев, к тому самому дому у озера, где когда-то звучал его смех.

И вдруг — он.

Он стоял на пороге, точно знал, что я приду. Рафаэль.
На нём была простая рубашка, волосы растрёпаны ветром, глаза — всё те же, тёплые и тревожные. Он смотрел на меня, не веря. А я — на него, будто только сейчас начала дышать.

Прическа распалась, локоны выбились из-под вуали, но она всё ещё держалась — символ той жизни, от которой я бежала прямо в его объятия.

Я бросилась к нему.
Не шла — бежала, будто кто-то всё ещё мог остановить.
Я вцепилась в него, спрятала лицо у него на груди, а он прижал меня так крепко, словно боялся, что я растаю.

— Больше никогда меня не оставляй, — прошептала я, уткнувшись в его шею, туда, где билось его сердце. — Никогда.

Он не ответил словами.
Он только целовал мои волосы, мои щёки, мои руки — со сдержанной, отчаянной нежностью, как человек, нашедший уцелевшее сокровище среди руин.
И всё стало тише.
Ни толпы, ни взглядов, ни чужих ожиданий.
Были только мы.

В тот же вечер мы обвенчались. Тихо, скромно — в маленькой церквушке, где свечи мерцали, словно согретые нашей клятвой. Без толпы, без цветочных арок и жемчужных лент, без вычурных нарядов и благородных фамилий. Только мы.

Священник, старик с добрыми глазами, не задал лишних вопросов. Он посмотрел на нас — на моё чуть мятое платье, его встрёпанную прическу, наши руки, сомкнутые так крепко, как будто в этом касании была целая жизнь.

Когда он произнёс слова молитвы, я смотрела не на алтарь, а на Рафаэля. На мужчину, которого любила. Он не был герцогом в ту минуту, не был скандалом, не был побегом. Он был моей надеждой. Моим выбором. Моим домом.

А он смотрел на меня с той самой нежностью, которую не купишь за титулы. С любовью, от которой у меня дрожали пальцы.

— Готова ли ты быть с ним, пока смерть не разлучит вас? — произнёс священник.

— Да, — ответила я. Не шепотом, не испуганно. Я знала, что говорю.

— Готов ли ты быть с ней, пока смерть не разлучит вас?

— Всегда, — сказал Рафаэль. Просто. Твёрдо.

И когда он надел кольцо мне на палец, а я — ему, в этом не было золота, которое могло бы сравниться по весу с этим обещанием.
Мы были венчаны не под взглядами знати, а под сенью любви.
И когда мы вышли из церкви, солнце клонилось к закату, озеро светилось багрянцем, а я, впервые за долгое время, чувствовала, что всё именно так, как должно быть.

В эту ночь мы сняли комнату в отеле — не как герцог и герцогиня, а как двое влюблённых, сбежавших от мира. Мы не жаждали роскоши, не стремились к пышности. Только к тишине. К покою друг в друге.

Комната была просторной, с высокими потолками, резной кроватью и тонкими кружевными занавесями, колыхающимися от вечернего ветра. Но всё это было лишь фоном — потому что едва за нами закрылась дверь, Рафаэль обернулся, перехватил мой взгляд... и прижал меня к стене.

— Я хочу вас, герцог Ферроу, — прошептала я, приподнимаясь на носки, почти касаясь его губ.

— Это взаимно, герцогиня Ферроу, — ответил он, и в его голосе было всё: любовь, желание, нежность, будто мы наконец вернулись домой.

Его поцелуи были такими, что из-под кожи будто прошёл ток — медленные, глубоко проникающие, будто он старался запомнить каждое моё дыхание. Его пальцы скользнули к шнуровке моего платья, но не с поспешностью, а с уважением — трепетно, как будто развязывал подарок.

Когда ткани упали на пол, и наши тела соприкоснулись, я почувствовала себя не обнажённой — а обнажённо настоящей. Без титулов, без страха. Только он и я. Его прикосновения были уверенными, но бережными, как будто он клянётся мне заново каждым движением.
Мы были не просто едины — мы были освобождены. От долга, от чужих взглядов, от стен, в которых нас держала жизнь. И в этих мягких простынях, в этой полутемноте и тишине, я нашла то, что так долго искала. Себя — в нём. И его — в себе.

Этой ночью не было места стыду. Только дыхание, запутавшееся в волосах. Только поцелуи, оставленные на коже, как присяга. Только любовь, бесконечно глубокая, как отражение луны в озере, где нас ждал наш рассвет.

— Люблю тебя, — прошептала я, укрываясь его руками, как будто они были единственным, что держало меня на земле. Его тепло, его дыхание, его сердце — всё было рядом, и всё было моим.

Рафаэль приподнялся, посмотрел на меня с выражением, от которого внутри стало горячо, но по-другому — нежно, почти свято.

— Повтори, — прошептал он, будто боялся, что ослышался.

Я улыбнулась, обвила его за шею и повторила медленно, с чувством, каждым словом приближаясь к его душе:

— Я люблю тебя.

Он склонился ко мне и поцеловал — долго, мягко, будто подтверждал, что всё это на самом деле происходит, что это больше не сон, не надежда, а реальность, где я — его, а он — мой.

— Я так ждал этих слов, — произнёс он, едва отрываясь от моих губ. — Ждал, как молитвы в полночь, как солнца после долгой зимы. Теперь всё на своих местах.

И в тот момент я поняла: в его объятиях, под его взглядом, я действительно дома.