21 глава. Последствия.
Одежда — скромная, но элегантная. И никаких черных платьев без траура.
Правило дебюта 21.
Лиди
Я вошла в покои Её Величества с присущей мне грацией, как и полагалось леди моего круга. Пол тяжёлых портьер приглушал шаги, и лишь шелест шёлкового платья да еле слышный стук сердца нарушали тишину. На пороге я встретилась взглядом с Фелисити — и, как наивно, ждала пусть лёгкого, но вежливого кивка. Однако она прошла мимо, будто я была пустым местом. В её глазах был лед. Холод гордости, может, победы.
Слухи уже ползали по дворцу, как крысы в подвалах — Фелисити провела ночь в покоях принца Леопольда. Кто-то шептался с восхищением, кто-то — с презрением, но все слушали.
— Какая невоспитанная девушка, — раздалось от королевы, как только за Фелисити захлопнулась дверь. — Неужели Лео не мог найти кого-нибудь достойнее?
Я тут же склонилась в реверансе, опустив взгляд.
— Вы хотели меня видеть, Ваше Величество?
— Да, присядь, дитя.
Я села напротив неё — между нами оказался безупречно сервированный столик. На тонком фарфоре дымились чашки с чаем, рядом лежали изящные песочные печенья с лепестками роз.
— Леопольд упоминал, что после вашего чаепития ты потеряла сознание. Лекарь уверял, это от недоедания.
— Прошу, не беспокойтесь. Сейчас я чувствую себя вполне хорошо, — ответила я спокойно.
Королева приподняла бровь.
— Тогда отчего же ты даже сейчас не притронулась к еде?
Я, не дрогнув, произнесла:
— Я уже позавтракала, Ваше Величество.
Она склонила голову чуть вбок, голос её стал холоден и точен, как лезвие.
— Девочка. Завтрак сегодня ещё не был подан ни в одном крыле дворца.
Я замерла, понимая, что ложь здесь пахнет сильнее жасмина в чае. Мгновение, и всё вокруг будто притихло.
— Ах... — выдохнула я, опуская взгляд. — Простите. Я... с самого утра мне было немного тревожно на душе. Видимо, волнение затмило разум.
Королева молчала, изучая меня долгим, проникающим взглядом. Затем поставила чашку.
— Ты умна. Осторожна. Пожалуй, чересчур. Но это не в укор. В своё время я была не лучше, — сказала она с неожиданной искренностью. — Гналась за идеалами красоты, за признанием, за страстью. Пока не поняла, что всё это — шелуха. Власть — вот единственное, что не тускнеет. Власть и честь.
Я подняла взгляд.
— Тогда Вы изменили путь?
— Вовремя. У меня был выбор. И ты его получишь.
Наступила короткая, но тяжелая пауза.
— Фелисити... — королева усмехнулась почти устало. — Делает ставку на плоть. А ты, дитя, ставишь на разум. Знаешь, что я скажу?
Я чуть наклонилась вперёд.
— Иногда корни питают дерево, Лидианна. Но если станут слишком жадными — могут и задушить его.
Я медленно встала, склонилась в почтительном реверансе.
— Благодарю за мудрость, Ваше Величество.
— Ты свободна.
Я вышла, медленно прикрыв за собой дверь.
Коридор встретил меня тишиной, и всё же воздух в нём казался острее, чем прежде.
Фелисити поставила на ночь.
Я — на время.
Сегодня был последний день пребывания в королевском дворце, и вечером всех ожидало возвращение домой. Но пока — завтрак и обед в большой мраморной зале, под бдительным оком традиций и взглядов.
Я лишь закрыла за собой двери покоев королевы, как из-за угла появился он — принц Леопольд. И шёл он с тем самым ленивым достоинством, которым, казалось, владели только мужчины его рода — как будто весь мир принадлежал ему, а он всё ещё не решил, достойна ли я в нём остаться.
— Доброе утро, — произнёс он с лёгкой полуулыбкой. В голосе не было ни вины, ни неловкости. Только привычная самоуверенность.
— Доброе, — ответила я с безукоризненным кивком.
Я направилась в сторону выхода в сад — зелёная изгородь и аромат лаванды всегда помогали мне обрести равновесие. Он пошёл следом, не отставая, подстраивая шаг под мой, как будто это было самой естественной вещью в мире.
— Как провели ночь? — спросил он, небрежно, будто речь шла о погоде.
Я едва заметно приподняла бровь.
— Весьма увлекательно. А вы? — парировала я с тем же тоном — лёгким, почти дружелюбным, но с остро наточенным лезвием под поверхностью.
Леопольд усмехнулся, не глядя на меня, будто мы обсуждали балет.
— Исключительно занимательно. Фелисити, оказывается, обладает редким талантом — делать трагедию из каждой паузы и драму из каждой улыбки. Увлекательное зрелище.
Я удержала лицо спокойным, но пальцы сжались на цепочке кулона, что скрывался под корсетом. Подарок Рафаэля. Я вспомнила его тёплые ладони, слегка дрожащий вдох и то, как он коснулся моего лба, словно молился.
— Интересно. — Я откинула с плеча локон и посмотрела на Лео. — Удивительно, как вы оба так быстро нашли общий язык. Я бы сказала, почти... инстинктивно.
Он хмыкнул.
— А вы с Рафаэлем — куда тоньше. По крайней мере, вы сумели провести ночь не в чужих покоях, а под покровом звёзд. Поэтично.
Я не отреагировала, лишь чуть склонила голову.
— Действительно поэтично. Правда, — я бросила взгляд на него, пронзительный, — до оскорбительно предсказуемых моментов дело не дошло. Но беседа... оставила след.
Он сощурился. Лицо его вдруг стало серьёзнее.
— Когда вы успели с ним так спеться?
— Когда вы успели отдать предпочтение Фелисити? — мягко откликнулась я. — Полагаю, время находит того, кто ищет.
Между нами повисла тишина, тягучая, наполненная старыми взглядами и новыми намёками.
— Что вы ищете, Лидианна? — вдруг спросил он, совсем иначе, почти серьёзно.
Я задержала шаг. Солнце вышло из-за туч и осветило его лицо, заставив золотистые нити в его волосах сверкнуть.
— Я ищу не того, кто боится моей слабости, — тихо сказала я. — А того, кто уважает мою силу.
Я продолжила путь по гравию, не оборачиваясь. Пусть думает.
Всё бы ничего, если бы не горькая очевидность: Фелисити добилась своего.
Она шла к своей цели с напором урагана — разрушая всё на пути, играя чужими чувствами, будто это карточная партия, а ставка — корона. Она хотела стать королевой. И, судя по всему, она ей станет. Одну ночь в его покоях — и принц уже завязан по рукам и ногам. Воспользовалась ли она его уязвимостью? Без сомнений. Соблазнить мужчину, который жаждал тепла — проще некуда. Молодец, принц, так держать. Дальше это его проблемы. Его и его высоких ожиданий.
Я вздохнула, выходя в сад, но тут же замерла, едва переступив порог.
Возле мраморного фонтана, в обрамлении благоухающих лилий, сидел он. Тристан.
Пальцы его, как обычно, играли с перстнем, а взгляд был устремлён куда-то в воду, в себя, вглубь. Виноват ли я в том, что избегала его? После того, как он увидел меня рядом с Рафаэлем, я не имела ни слова оправдания. Мы не говорили. Он не искал встречи. Я — тем более.
Я сделала шаг назад, надеясь скрыться, но — чёрт. Его взгляд метнулся ко мне, и всё. Поздно. Он видел.
Я стояла, не зная — сбежать или идти. Глупо стоять между. Лучше уж проиграть достойно.
Сжав в кулаке подол платья, я медленно направилась к нему.
Он не встал. Лишь продолжил наблюдать за мной, как будто решал: улыбнуться или отвернуться. Но ничего не сделал. Его молчание кололо сильнее любых слов.
— Доброе утро, — проговорила я, едва подойдя. Голос прозвучал тише, чем я рассчитывала.
Он кивнул.
— Утро, безусловно, доброе. По крайней мере, для некоторых. — И, хотя в его тоне не было яда, я услышала упрёк.
Я села на край мраморной скамьи напротив, сложив руки на коленях.
— Мы не поговорили тогда. После... всего.
Он повернулся ко мне, его светлые глаза были спокойны, слишком спокойны.
— А что ты хотела бы сказать, Лидианна? Что это было недоразумение? Что ты не чувствовала ничего, стоя с ним так близко, как с ним не должна?
Я отвела взгляд, но ответила:
— Не всё можно объяснить словами. Особенно, если ты сам в этом до конца не разобрался.
— Зато разобралась Фелисити, — добавил он с лёгкой усмешкой, горькой. — Она умеет отличать нужное от лишнего. Ты — всё ещё боишься сделать шаг.
— Потому что для меня этот шаг — не игра. — Я посмотрела на него. — И если я сделаю его, назад дороги не будет.
Он замолчал, глядя на меня долго и пристально, а затем кивнул, очень медленно.
— Тогда сделай его, когда будешь готова. А я... подожду.
И с этими словами он встал, оставив меня у фонтана, одну, с собственными мыслями и разбуженной надеждой.
— Постой! — выкрикнула я, и поспешила за ним, словно сердце рванулось вперёд прежде разума.
Он остановился, но не обернулся.
— Я не хотела тебя обидеть, правда. — Я приблизилась, стараясь удерживать ту тонкую грань между дозволенным и запретным. Слишком близко — и чувства захлестнут нас обоих, слишком далеко — и всё, что между нами, рассыплется в прах.
— Ты отправила меня за напитками, Лидианна, — проговорил он медленно, — а сама ушла с моим братом в лес. Скажи мне, ты уверена, что не хотела обидеть меня?
Его голос был тих, но колючий, как северный ветер.
— Я запуталась... — прошептала я. — Прошу, пойми меня. Всё это... слишком.
Он медленно повернулся, глядя прямо в мои глаза. Подошёл почти вплотную, и, прежде чем я осознала, его ладонь легла на мою щёку. Его пальцы были тёплыми, но взгляд — печальным.
— Я могу подождать, Лидианна, — сказал он мягко. — Когда он разобьёт твоё сердце... а он это сделает, возможно даже воспользовавшись твоей невинностью и наивностью... Я приму тебя. Любую. Сломанную, злую, горькую — мне всё равно. Потому что ты — это ты.
Мой взгляд дрогнул, а сердце вдруг застучало так громко, будто хотело вырваться из груди. Он опустил голову и едва коснулся губами моего лба. Этот поцелуй был почти братским — почти — но от него у меня задрожали пальцы.
— Ты придёшь ко мне однажды, Лиди, — прошептал он. — И я открою для тебя дверь.
Он развернулся и ушёл, не оборачиваясь. А я... стояла. Смотрела ему вслед, как смотрят на уходящий корабль в шторме: с отчаянием, страхом и надеждой.
Я не знала, что делать.
Рафаэль. Тристан.
И я сама — в центре всего этого.
Запуталась, да. Но ведь он прав. Рано или поздно чьё-то сердце будет разбито. И вопрос — чьё первым.
На завтраке зал выглядел удивительно пустым — не то чтобы я жаловалась. Половина знати, видимо, продолжала отсыпаться после бурной ночи, полной вина, шёпотов и утраченной скромности. Среди отсутствующих были и Рафаэль, и Фрея. Конечно.
Позже, ведомая не столько любопытством, сколько заботой, я навестила подругу. В её покоях стояла плотная, кисловатая тишина, нарушаемая лишь редким, жалобным всхлипом с подушек. Запах солёного пота, пролитого вина и лёгкого стыда витал в воздухе, как утренний туман над прудом.
Фрея лежала, полузарывшись лицом в пуховое одеяло, волосы растрёпаны, щеки пунцовые не столько от жара, сколько от стыда. Возле кровати скромно стояло ведро, а на комоде — флакончик с мятной настойкой. Видно, граф Тьерри оказался джентльменом — дотащил бедную Фрею до спальни, выставил посторонних, поставил ведро... и, если слухи не лгут, собственноручно стаскивал с неё сапожки, пока она жалобно стонала в подушку о погибшей репутации.
Я села рядом и мягко коснулась её плеча.
— Ты жива?
Она что-то пробормотала невнятное, похоже, в духе «пусть земля меня поглотит».
— За то теперь он видел тебя в самых разных состояниях, — заметила я с сочувствием и лёгкой усмешкой. — В любви ведь как — главное, чтоб принимали тебя не только в бальном платье, но и в полубессознательном виде с ведром у изголовья.
— Не смешно... — простонала она. — Мне казалось, я умираю...
— Поверь, смерть куда изящнее, — пошутила я. — Она, по крайней мере, не оставляет послевкусия сухого вина и огуречных закусок.
Она засмеялась сквозь одеяло, а я, несмотря на её жалкий вид, почувствовала, как в груди теплеет. Такие моменты — странные, неловкие, абсурдные — и создают настоящую дружбу.
Я ещё не знала, как закончится день, но утро явно начиналось с иронии судьбы и запаха мятного отвара.
Я брела по дворцу словно призрак, не находя себе места. В покои Рафаэля путь был заказан — приличия, правила, кандалы светской жизни... И вот я скиталась из зала в зал, ступая по холодному мрамору коридоров, вдыхая запахи розового масла, пудры и любопытства. Проходя мимо нескольких девушек, заметила: разговор, едва завидев меня, резко замирал, а губы складывались в довольные, злобные полулыбки. Шепот, усмешка, еле заметное подмигивание подруге. Я нахмурилась.
То же случилось и со второй группкой леди. Едва я прошла мимо — смех, будто в театре, когда актёр споткнулся. Но тут это были я — их фарс, их сплетня.
В груди нарастало раздражение. Внутри я уже была кипящим чайником, едва державшим крышку. Когда следующая компания хихикающих девушек решила, что я не слышу, я резко обернулась и, без единого слова, схватила за локоть их предводительницу — леди Клариссу, известную любовью к чужим тайнам и громким полушёпотам. Её глаза округлились, но прежде чем она успела отшатнуться, я уже вела её прочь, прочь от накрахмаленных подружек, в сторону колоннады, туда, где разговоры звучат честнее.
— Из-за чего хихикаете? — ледяным тоном спросила я.
Она замялась, пытаясь вернуть себе лицо, но из моих пальцев не вырваться было — я держала намертво.
— Говори. Я не кусаюсь. Пока, — добавила я с усмешкой.
— Ну... — её глаза метались, как у мышки, загнанной в угол. — Пошли слухи...
— Какие? — мои ногти впились в ткань её рукава, и она вздрогнула.
— Вообще их много... Первый... что, на самом деле, не Фелисити провела ночь у принца, а ты... И что ты уже, ну... скоро понесёшь. От него.
Я сжала её руку крепче, и она тихо вскрикнула от боли. В груди сжалось нечто горячее, будто стыд и ярость под руку вышли на прогулку.
— Что дальше? — процедила я сквозь зубы.
— А второй... что вы были там втроём.
— Втроём?
— С принцем... и Фелисити. Разве вы не появились вместе у императрицы? И потом... он пошёл в сад только с тобой. Люди делают выводы...
— Люди делают глупости, — бросила я холодно.
Я резко отпустила её руку, от чего она качнулась, но удержалась. Щёки Клариссы пылали, как будто я плеснула ей в лицо чай вместо слов. Но она не возразила.
Я выпрямилась, поправила складки платья и прошла мимо, оставив её позади. Пускай теперь расскажет подружкам, как звучит молчание после близкого знакомства с Лидианной Розеторн. Сплетни — как сорняки: режешь один, а завтра вырастают трое. Но всё, что им остаётся — шептаться. Пока я решаю, кого из них сжечь дотла.