Тайная Партия

Никогда не перебивай мужчину, даже если он неправ
Правило дебюта 20.

Фелисити

С того злополучного выхода в газете я исчезла.
Не в прямом смысле, конечно. Но ни на приёмах, ни в опере, ни на званых обедах — меня не было.
Я — тень. Остывшая молва. Скандал, которому нашли замену.
Отец бросил коротко, холодно, как и всегда:
— Разбирайся. Но на Вечере забвения ты должна появиться. Без обсуждений.

Вот я и появилась.
Молча. Без маски. Без людей рядом.
Весь сезон  — как сцена.
Я — персонаж, которого вывели на первый акт, чтобы потом забыть.
Они смотрели.
Скользили взглядами, шептались.
Никто не подошёл. Даже не притворился, что рад меня видеть.
Наверное, я этого и заслужила.
Нет — точно заслужила.
Но ведь когда-то у меня были друзья.

Я не искала их глазами. Нет.
Я слишком гордая, чтобы умолять о внимании. Даже взглядом.

Но она смотрела.
Лиди.

Не демонстративно.
Не враждебно.
Слишком мягко.
Слишком... по-человечески.

Я отвернулась.
Жалость? Серьёзно? Лучше бы она презирала меня.
С ненавистью хотя бы знаешь, на чьей ты стороне.
А жалость — она как нож из сахара: вроде бы не ранит, но боль остаётся надолго.

Я стояла в одиночестве на краю хоровода, пока девушки пускали венки, смеялись, флиртовали.
А я была всего лишь напоминанием о том, что может случиться, если ошибёшься.
Моя ошибка звала меня по имени.
Внутри — тишина.
Снаружи — праздник.

И всё, что у меня осталось — это ровная спина, поднятый подбородок
и венок, который я даже не стала отпускать в воду.
Зачем?
Чтобы он потонул, как я сама?
Нет, сегодня я просто постою и посмотрю.
Как праздник проходит мимо.
Как жизнь уходит в другие руки.

А самое обидное — я больше не Цветок.
Даже это у меня отобрали.
Титул, за который я дышала. За который я предавала.
Теперь его предлагают другой.
Ей.
Лидианна.

Да, я слышала. Все слышали.
Как та загадочная, "оскандаленная" девочка вдруг оказалась достойной стать символом всей столицы.
Цветком.

И она... отказалась.
Просто так. Словно ей всё равно.
Словно это не венец, а ненужный аксессуар.
Словно можно взять — и оттолкнуть честь, о которой другие мечтают.

Как?
Почему?
Я не понимаю.

Я думала, она рвётся наверх.
Я думала, она такая же, как и я когда-то.
Но она не захотела того, ради чего я сожгла всё вокруг.

И теперь сижу одна, на холодной скамье, с маской на лице, как у всех,
но на самом деле — совершенно обнажённая.

Без титула.
Без друзей.
Без права ошибаться снова.

А Лиди...
Она идет сквозь толпу, в маске, в венке, но будто без оков.
Будто свободная.
Наверное, потому и достойна.
Потому что ей это не нужно.

А мне...
Мне нужно было.
Очень.

У меня остался один шанс — выплыть или потонуть.
Не в озере, нет. А в собственной жизни.

Я сидела в стороне от праздника, словно на обочине собственного прошлого. Люди кружили, смеялись, плели свою судьбу в хороводе, а я... я просто смотрела.
На него.
На Лео.

На нем была маска ястреба — такая грациозная, хищная. Он говорил с другими парнями, двигался среди них легко, уверенно, будто всё происходящее его почти не касалось.
Будто он — над этим.
Будто и надо мной.

Но потом, спустя полпраздника, я увидела, как он отошел.
Без лишних слов.
Просто развернулся и скрылся за дверями дворца.

Пошёл в свои покои? Уже?
Так рано?
Я даже не знала, что почувствовала в этот момент. Облегчение? Боль? Последнюю надежду?

Мои губы дрогнули, я улыбнулась — не от счастья, от какой-то горькой иронии.
И в ту же секунду по щеке скатилась слеза. Одна. Тихая.
Я быстро стерла её пальцами.
Хватит.

Я поднялась со скамьи.
Медленно, не спеша. Уверенно, насколько позволяла моя пошатнувшаяся душа.
Я не позволю себе тонуть. Не сегодня.
Я направилась к дверям, за ним.
Нам нужно было поговорить.
И даже если этот разговор разобьёт меня окончательно —
я хотела смотреть ему в глаза, когда это произойдёт.

Когда я вошла во дворец, коридоры были почти пусты, только отдалённое эхо праздника доносилось из сада.
Он уже скрылся за поворотом.

— Лео! Подожди! — выкрикнула я, срываясь почти в бег.

Это была последняя надежда.
Если это ночь волшебства... прошу, пусть она будет моей.

Он остановился. Медленно обернулся.
На нём уже не было маски.
Он был просто... Лео.
Такой, каким я его помнила — с тяжёлым взглядом, точёными скулами, сдержанным гневом.

Я сняла свою маску и положила её на ближайший столик. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

— Нам нужно поговорить. Прошу тебя.

Он смотрел на меня, в его глазах было нечто острое, холодное.

— Нам больше не о чем говорить, Фелисити.
Он сделал шаг ко мне. — Раньше за такое сжигали.

Его голос был низким и резким, как удар плети.
Я сглотнула, удерживая слёзы.

— Я не хотела... правда. Я... это вышло из-под контроля. Прошу... выслушай меня.

— Нет.

Просто одно слово. Как нож.
И этого хватило.

Колени сами подогнулись, и я рухнула на пол.
Мрамор был холодным, но мне было всё равно. Я не чувствовала стыда — только боль.

— Прошу... — выдохнула я, и голос дрогнул.
Пальцы впились в подол платья.
Если он уйдёт сейчас — я разобьюсь.

И вдруг за моей спиной раздались шаги.
Я не видела, кто это был — придворный? слуга? — но кто-то проходил мимо и, несомненно, видел всё.
Лео сжал челюсть. Нахмурился.
На мгновение в его взгляде появилось не презрение, а тревога.

— В мой кабинет, живо. Не позорься ещё больше. — процедил он сквозь зубы.

Он резко развернулся и пошёл вперёд, даже не дожидаясь, пока я встану.
А я... я с трудом поднялась на ноги, пошатываясь от стыда и надежды.
Он всё ещё хочет меня услышать. Или хотя бы увидеть.
И это — уже шанс.
Мой последний.
Когда дверь за нами закрылась, в воздухе повисла тяжёлая тишина.
Лео не смотрел на меня.
Он подошёл к шкафчику, налил себе виски, сел в кресло и осушил стакан одним глотком.

— И о чём же ты хотела со мной поговорить? — голос ровный, почти безжизненный. Только пальцы, сжавшие стекло, побелели.

Я стояла перед ним, как под прицелом.
Одна, оголённая, даже если на мне было платье.

— Я люблю тебя.

Тишина.

— Больше жизни люблю.

Его взгляд, тяжёлый, но наконец — живой — поднялся на меня.

— Так если любишь, зачем приворожить хотела? Или что ты мне в тот чай налила?

Он прищурился, с трудом сдерживая эмоции.
И только сейчас я заметила: он устал.
Очень устала.
Я шагнула ближе, губы дрожали.

— Это была безысходность. Это отец приказал. Я не могла ослушаться. Прошу... прости меня. Я не хотела тебе навредить.

Моя грудь сжалась от боли.
Одна слеза скатилась по щеке, затем вторая.
Я не вытирала их — пусть видит всё.

— Я была в ловушке. И выбрала не тебя, а страх. И живу с этим каждый день.

Лео не двигался.
Сидел, как камень, но глаза выдавали: он слышит.
Он слышит меня.
Только бы он ответил.
Только бы хоть что-то почувствовал — кроме отвращения.

— Я... была куклой. В его руках. Все знали, а ты — был первым, кто увидел во мне не просто статус или политическую выгоду. Я почувствовала себя живой. А потом... потом он приказал, и я снова стала ничем. Прости меня. Я не хотела зла.

Слеза медленно покатилась по щеке. Он смотрел. Долго. Без слов.
Я почувствовала: зацепило.
Маленькая трещина в его броне.
Жалость. Или то, что ей прикидывалось.

Он вздохнул, потёр виски. Всё ещё молчал.
И тогда — я сделала ход.

Медленно, взглядом всё ещё цепляясь за его глаза, я потянула за ленту на платье.
Тонкая ткань скользнула с плеч, опускаясь вниз.

Я осталась перед ним. Обнажённая. Уязвимая. Нарочито безоружная.
Но в этом — моя сила.
Он смотрел.

Сначала — в замешательстве.
Потом — изучающе.
Его пальцы медленно сжались на подлокотниках кресла.
Молчание стало густым.

Я подошла ближе. Опустилась на колени у его ног.
Смотрела вверх — будто ищу прощения в его лице.

— Если ты не можешь простить, — прошептала я, — хотя бы вспомни, как ты меня любил.

Он не ответил.
Я наклонилась и поцеловала его. Осторожно. Нежно.
И он позволил.
Сначала — пассивно.
Потом — чуть глубже.
Словно пробуждаясь.
Словно что-то в нём снова вспыхивало.

Он не произнёс ни слова.
Но в этот момент я знала — я всё ещё значу для него.
Хоть каплю. Хоть тень.
И этого было достаточно, чтобы начать сначала.

Мы целовались. Уже не нежно. Уже не сдержанно.
Это был не просто поцелуй — это было всё, что мы не сказали друг другу. Всё, что прятали за гордостью, болью и разочарованием.
Его руки были горячими, сильными. Они скользили по моей коже, будто пытались убедиться, что я настоящая. Что я здесь. Что я — снова его.

Он поднял меня с пола, усадил на край стола, и пока его губы жадно исследовали мою шею, я впервые за долгие месяцы позволила себе закрыть глаза и забыться.
Он снял с себя рубашку, небрежным движением бросив её на кресло. За ней — штаны. Он был красив. Страшно красив. И в эту ночь — весь только мой.

Хоть я и соврала в диалоге, идея с настоем в чае действительно была моей. Не отцовской.
Но об этом он не узнает. Не сейчас.
В этой темноте — только мы. Только кожа о кожу. Только дыхание в унисон.
Правда... может подождать.

Его пальцы легли на мои бёдра, медленно скользнули вверх. Я прильнула к нему всем телом, ощущая, как между нами не осталось ни страха, ни расстояния, ни одежды.
Лишь желание. Накопившееся. Зреющее. Запоздалое. Настоящее.

— Я скучал по тебе, — выдохнул он у моего уха.

— Тогда возьми меня, — прошептала я. — Сейчас. Здесь. Без сожалений.

Он посмотрел мне в глаза, в этих зрачках было всё: ненависть, страсть, жажда, обида.
Но он потянулся — и поцеловал меня снова.
И в эту ночь — он действительно взял меня.
Целиком. Без остатка.
Словно это был наш последний шанс вспомнить, как это — чувствовать.

И мне больше ничего не нужно было.

Пробуждение моё было столь же лёгким, как дыхание летнего ветра. Ткань простыней ласкала обнажённую кожу, а в груди таилось томительное тепло, порождённое ночными воспоминаниями. Впервые за долгое время мне казалось, что всё — возможно, что счастье, быть может, на расстоянии вытянутой руки... пока мой взгляд не упал на силуэт у камина.

Он сидел, не произнося ни слова, и в его позе, в сжатых пальцах, державших бокал, было что-то пугающе решительное.

— Лео? — позвала я его с осторожной улыбкой. — Что ты так рано встал?

Он даже не повернул головы.
— Тебе пора, — произнёс он, и голос его был твёрд, как лезвие.

Я будто окоченела.
— Пора? Что ты... хочешь этим сказать?

Он отставил бокал, поднял на меня взгляд, в котором не было ни жалости, ни нежности, что так щедро одаряли меня ночью.

— Это ничего не значило, — сказал он. — Вечер Забвения делает нас уязвимыми. Инстинкты берут верх. Я не принуждал тебя. Ты сама разделась. Сама пришла.

Я поспешно натянула на себя покрывало, ощутив, как стыд холодной волной обрушился на обнажённое тело. В памяти не осталось ни перехода из кабинета в спальню, ни слов — лишь жар и поцелуи, как сон, и теперь он разрушался, словно хрупкое стекло под каблуками.

— Но... — прошептала я, не в силах закончить.

Он взглянул на меня вновь. В этот раз — с сожалением.
— В тебе я видел другую, Фелисити.

Сердце моё дрогнуло, будто его проткнули тонкой иглой.
— Ты... ты видел её, да?

Он молчал, и молчание его было хуже любого ответа.

Я стиснула челюсть, не позволив себе взвыть от боли.
— Пока ты видел её — она, возможно, развлекалась сразу с двумя братьями. Думаешь, она чиста, идеальна? Ты в пролёте, Лео.

Слова мои были горьки, как яд, но слёзы — увы — были искренни. Они катились по моим щекам, оставляя солёные следы позора и унижения.

Он отвёл взгляд, будто мои слёзы были ему в тягость.

И всё же, я поднялась, держась за покрывало, как за последнюю защиту своей чести, и медленно направилась к двери.

— Если я и стану королевой, — сказала я, останавливаясь у порога, — то знай: ты сам положишь мне на голову эту корону. Не ради любви. А потому что я выживу. А она — нет.

Я не обернулась, но знала, что он смотрит мне вслед.
Пусть же помнит: даже разбитое сердце умеет идти с высоко поднятой головой.

Дойдя до своей комнаты, не встретив ни одного взгляда, ни одной тени осуждения или сострадания, я захлопнула за собой дверь и с яростью схватила ближайшую вазу. Хрустальный бок сорвался с моих дрожащих пальцев и с глухим треском разбился о каменную стену.

— Ненавижу! — выкрикнула я в пустоту, как в бездонный колодец.

Сердце колотилось в груди, грудь вздымалась от обиды и унижения. Но я знала — это не конец. Нет. Я так не сдамся. Не для того я унижалась, терпела насмешки и стояла на коленях, чтобы теперь отступить.
Прошло какое-то время. Я приняла горячую ванну, позволив воде забрать остатки чужих прикосновений. Служанка помогла мне расчёсывать волосы и одеваться — в светло-голубое платье с тонкой вышивкой и кружевами. Спокойствие ложилось на плечи, как шелковая накидка. Я снова стала леди. Я снова стала Фелисити Фэйрчайлд.
Когда я сидела у зеркала, приглаживая локон за локоном, в дверь раздался осторожный, но отчётливый стук.

— Войдите, — произнесла я, не вставая.

Дверь приоткрылась, и в проёме появилась высокая худощавая фигура в чёрной форме и белом переднике — личная горничная её высочества.

— Королева желает вас видеть, леди Фэйрчайлд, — произнесла она ровно, без эмоций.

Я подняла взгляд на своё отражение. Румянец был ровным, губы поджаты, глаза спокойны. Корона ещё не на моей голове, но я уже учусь держать её невидимый вес.
Я медленно поднялась, позволив себе лёгкую улыбку — ту самую, которую носят только те, кто падал и поднимался.

Я подняла подбородок и выпрямилась, словно у меня за спиной были не хрупкие плечи, а закалённый стальной хребет. Величественно кивнув служанке, я последовала за ней по коридорам дворца. Каждый шаг — отмеренный, каждый взмах юбки — продуман. Я шла, как учили: спина прямая, взгляд устремлён вперёд, руки сложены перед собой. Дочь знатного дома, достойная сидеть рядом с королевой.
Перед входом в её личные покои я остановилась и сделала лёгкий реверанс перед камеристкой. Меня впустили.
В комнате пахло лавандой и бергамотом, утро за окном было ещё юным, но внутри царила холодная ясность. Её Величество сидела у окна, чашка в руке, взгляд пронизывающий, как ветер с моря.

— Вы желали меня видеть, Ваше Величество? — произнесла я, опустив глаза в вежливом полупоклоне, как и предписывают приличия.

— Да. Присаживайся, — сказала она, кивнув на кресло у низкого стола.

Я села грациозно, чуть откинув юбки, следя за каждым движением. Мне подали чай на серебряном подносе — с молоком, как я люблю. Но аромат жасмина в горьком чёрном напитке не мог заглушить напряжения в воздухе.

— Не буду тянуть время, — сказала королева, разглядывая меня с таким выражением, словно изучала редкую породу лошадей. — Эту ночь ты провела в покоях принца, верно?

Мои пальцы дрогнули, и я едва не пролила чай. На щеках появился румянец, я чуть отвела взгляд.

— Да, Ваше Величество.

— И... — она чуть склонила голову набок. — Простим себе притворство. Ты позволила ему... завершить в тебе?

От неожиданности моё дыхание сбилось, я оторопела. Подобные вопросы были деликатным табу — даже между матерью и дочерью, не говоря уж о королеве и подданной. Но она не отводила взгляда. Не мигая. Не давая мне ни шанса на отговорку.

— Я... — голос предательски дрогнул. Я заставила себя выдохнуть и подняла глаза. — Да, Ваше Величество.

На её лице не отразилось ни удивления, ни отвращения. Только внимательность. Лёд и молчание.

— Значит, ты осознаёшь последствия?

— Осознаю, — ответила я тихо, но с достоинством. — Я готова принять их.

Она кивнула, поставив чашку обратно на блюдце с тонким звоном.

— Тогда слушай внимательно, Фелисити Фэйрчайлд. От этой минуты ты либо станешь королевой, либо падёшь с такой высоты, что уже не встанешь.

И с этими словами она посмотрела на меня так, как смотрят на хрупкую фигуру на краю мраморного карниза — упадёт ли? Или полетит?

— Через две недели к тебе прибудет придворный лекарь, — проговорила королева ровно, почти отстранённо, будто говорила о погоде. — Он осмотрит тебя. Если ты понесла — мой сын официально сделает тебе предложение.

Мой желудок сжался в тугой узел. Так вот оно как будет. Не чувства, не честь — ребёнок. Только ребёнок может сделать меня его невестой.

— Да, Ваше Величество, — склонила я голову, скрывая дрожь в голосе.

— А теперь ступай, — мягко, но с твердой нотой завершила она.

Я поднялась, сделала реверанс, как положено, и, не сводя глаз с пола, вышла из покоев. Шёлк юбок шуршал, сердце било по рёбрам, как пойманная птица.

Но у самых дверей я остановилась — в проёме появилась Лидианна.

— Леди Лидианна, проходите, — сразу раздался тёплый голос королевы.

Лиди грациозно шагнула внутрь. Я невольно встретилась с её взглядом. Глубокие, холодные, как омут, глаза. Всегда такие спокойные. Даже красивые, признаться. Но сейчас в них читалась тень удивления... или разочарования? Или, быть может, превосходства?

Я поджала губы и, не кланяясь, прошла мимо неё, стараясь не выдать дрожи в коленях. Сердце в груди сжималось. Королева была к ней добрее. Гораздо добрее. И, возможно, с большей охотой посадила бы её рядом с сыном, чем меня. Но теперь всё зависит от природы... и случая.

Ну ничего. Всему своё время.
Я сжала кулаки, покидая коридор.
Мне главное — понести. Остальное — дело за малым.