10 глава. Ночевка.
Сестринская забота — обязанность, а не прихоть.
Правило дебюта 10.
Неделя пролетела, как утренний сон. Едва успела привыкнуть к тому, что каждый вечер — приём, визиты, балы.
Тристан всё так же появлялся в моей жизни с упрямым постоянством — то приносил букеты, то книги, то просто заглядывал на полчаса, будто проверяя, на месте ли я. Один раз даже сам принц нанес визит — и, надо признать, это было весело. Мы смеялись до слёз, и он, уходя, поцеловал мне руку с той самой грацией, от которой бабочки вспорхнули в животе.
Рафаэля я за всю неделю так и не увидела. Говорили, он уехал в поместье к матушке — после смерти отца она осталась одна, и, как истинный сын, он не мог оставить её без внимания.
Я старалась не думать об этом слишком часто... но всё равно ловила себя на том, что взгляд невольно ищет его фигуру среди толпы.
А ещё — театр «Перо и Маска» не звал. Ни одного приглашения. Значит, всё затихло. Сплетен про меня нет. Или пока нет.
До маскарада оставался один день — и, конечно, мы с Фреей и Фелисити решили, что грех не устроить маленькую женскую радость: ночёвку.
У Фелисити — потому что отец, по её словам, улетел "все равно куда, главное — далеко". А матушки у нее не было.
Фрея уже стала нашей. По-настоящему. Тёплая, искренняя, немного наивная — но именно это и подкупало. Я смотрела, как она аккуратно укладывает в дорожную сумку ночную рубашку и лавандовое масло, и ощущала, как в груди разворачивается что-то похожее на домашний уют.
Мы не виделись целый день — и срочно нужно было посплетничать.
Иначе нас просто бы разорвало.
— С меня засахаренные лепестки роз, — объявила Фелисити, входя в комнату с видом победительницы. — А вы, несомненно, принесли свои истории.
— Историй столько, что на три романа хватит, — подмигнула я. — Но начнём с твоего принца на белом коне, Фрея. Он ведь тебе всё-таки написал, не так ли?
Фрея вспыхнула, как маков цвет.
Ночь обещала быть интересной.
— Он не принц, а просто граф... — пробормотала Фрея, смущённо теребя угол подушки.
— Ну и что, — я вскинула бровь. — Он же тот ещё романтик, ведь так?
Щёки Фреи вспыхнули так, будто мы поставили её под свет прожекторов.
— Ты только посмотри на неё! — засмеялась Фелисити, заваливаясь на спину на кровать. — Лепестки роз под дверь, стихи на утро, шоколад с её инициалами — я бы уже согласилась выйти за него!
— Не забывай, что ты мечтаешь о короне, — хмыкнула я.
— Я мечтаю, чтобы меня кто-нибудь удивил, — потянулась Фелисити, — и желательно — не счётом в банке.
— Ладно, хватит смущать бедную девочку, — я обняла Фрею за плечи. — Сама-то как, Фелисити? Как поживает твой принц?
Фелисити пожала плечами, но в её глазах что-то дрогнуло.
— Он... мил. И добр.
— Это ты или твоя бабушка сейчас говоришь? — прищурилась я.
— Ну прости, не все мужчины умеют делать эффектные выходы, как Тристан. — Она слегка скривилась. — Он — другой. Спокойный. Умеет слушать.
— Это потому что ты красива, когда говоришь, — хмыкнула я, и мы рассмеялись.
Фрея тихо улыбалась, глядя на нас.
— Мне кажется, я вас обожаю, — сказала она. — Никогда не думала, что найду подруг. Особенно здесь.
— Подруги — это те, кто смоет с тебя чернила, если ты по пьяни напишешь кому-то письмо, — важно произнесла Фелисити. — Или те, кто остановит тебя, когда ты решишь поехать в поместье графа Мелбриджа без приглашения.
— Я бы скорее подбросила дров в эту печку, — хихикнула я.
Смеялись мы уже все трое.
— Ладно, хватит нежностей, — вздохнула Фелисити, — давайте обсуждать важное: что мы наденем на маскарад? И кто будет в кого влюбляться.
— Надеюсь, не я, — пробормотала я.
— Почему? — удивилась Фрея.
Я закусила губу.
Ответ был слишком сложным. Даже для ночи, полной сплетен.
— Только не осуждайте, прошу, — выдохнула я и сжала подушку, словно это могла быть броня. — Кажется... мне симпатичны оба брата.
Фрея, до этого мирно жующяя засахаренную розу, резко закашлялась.
— Как так?! — прохрипела она, отпив глоток лимонной воды. — Оба?
— Не знаю, — простонала я, переворачиваясь на спину и уставившись в потолок. — Тристан такой... добрый. Милый. Всегда рядом, внимательный, благородный, как из романа, который ты держишь под подушкой. А Рафаэль... — я прикрыла глаза. — Он словно запрет. И в этих его взглядах столько укора и жара одновременно, что хочется... провалиться в пол. Или броситься в омут.
— Подожди, — вскрикнула Фелисити, резко сев. — Вы что... касались друг друга без перчаток?!
— Нет! Конечно нет! — села я, едва не уронив подушку. — Я не безумна. Просто... он однажды приобнял меня. Сквозь ткань. Но его руки... были тёплыми. И настоящими.
— Ах, это по-настоящему опасно, — прошептала Фрея, качнув головой. — Это уже почти прикосновение. Почти признание.
— Я бы не завела этот разговор, если бы не была уверена в вас, — призналась я, глядя на них обеих. — И в твоём случае, Фелисити... ты ведь не заинтересована в нём. Правда?
Фелисити фыркнула и отпила вина, чуть улыбаясь.
— В Рафаэле? Боже, нет. Слишком мрачен для моего вкуса. Я предпочитаю тех, кто улыбается хотя бы раз в день, а не только, когда ставит точку в письме. Так что, дорогая, вздыхай по нему спокойно. Я — за корону. За титул. А он... ну, он слишком занят своими тенями, чтобы носить венцы.
Мы замолчали, каждая в своих мыслях.
А потом Фрея потянулась ко мне и сжала мою руку.
— Что бы ты ни выбрала, я буду рядом. Но постарайся... не разбить себе сердце. Особенно о двоих сразу.
Я усмехнулась сквозь лёгкий укол тревоги.
— Обещать не могу. Но постараюсь упасть красиво.
— Ладно, хватит про братьев, — вздохнула Фелисити и потянулась за коробкой с леденцами. — Давайте говорить о самом главном. О бале.
— Маскараде, — поправила я, подперев щёку. — Это же не просто бал, а маскарад, вечер, где можно быть собой, притворяясь кем-то другим.
— Или наоборот, — добавила Фрея тихо и мечтательно. — Притвориться собой... под маской.
— Так, дамы, — Фелисити резко хлопнула в ладоши. — Кто в чём? Я — в изумрудно-зелёном, с золотой маской и белым париком. Буду как нимфа, сбежавшая с греческого барельефа. А ты, Лиди?
Я улыбнулась, будто заранее вкусила тайну:
— Тёмно-синее платье. Почти чёрное, но не совсем. С высоким воротником, бархатное, струящееся... Маска — серебряная, с кружевом. А парик... думаю, надену тот белоснежный с тонкими локонами. Настоящая загадка в полумраке.
Фрея сияла:
— А я... я хочу розовое. Пыльно-розовое, как старинные лепестки в шкатулке бабушки. Маска — нежно-золотая, совсем лёгкая. И без парика, только заколотые волосы. Пусть, если он... — она осеклась, — если граф узнает меня, это будет не потому, что я как-то особенно выгляжу. А потому, что он чувствует.
— О-о-о, — протянула Фелисити, прижимая к груди подушку. — Это очень романтично. Прямо по-поэтически. А как фамилия у твоего графа?
— Д'Альбре, — прошептала Фрея, чуть смутившись. — Граф Тьерри д'Альбре.
— Благородно, — кивнула я. — Почти как из легенд.
— А ты, Фелисити, всё ждёшь своего принца? — усмехнулась я.
— Я держу пальцы крестиком с самого утра! — засмеялась она, действительно переплетая пальцы. — Если он появится на балу, я это почувствую. Знаешь, как в этих романах — сердце замирает, и всё замирает... И ты идёшь к нему, не зная, кто он, но чувствуя, что это он.
— Бал-маскарад — это же вечер откровений, — заметила я. — И не только душевных. Кто-то возьмёт за руку, кто-то поцелует, и никто не узнает, кто ты такая на самом деле.
— До первого слова, — усмехнулась Фрея.
— До первого взгляда, — поправила Фелисити. — Или первого чувства.
Мы ещё долго болтали, примеряли друг другу маски, строили планы, фантазировали, и мир казался безопасным, сладким и волшебным.
До утра оставалось всего несколько часов — и целая вечность мечтаний.
На следующее утро я вернулась домой, и привычный шум родного дома обрушился на меня с прежней неизменной тревожностью. Матушка, как всегда, суетилась внизу, громко отдавала распоряжения служанкам, причитала о смятых шторах и неуложенных волосах садовника, словно от этого зависела честь фамилии. Я невольно вздохнула — всё было как всегда. Почти всё.
Аннет...
Я не слышала её уже несколько дней. Ни игры на скрипке, ни её тихого напева, ни всплесков смеха. Иногда служанка говорила, что она у подруги Ваноны, иногда — что девочка рисует.
Но сегодня что-то в тишине второго этажа тревожило.
Я поднялась по лестнице, стараясь не шуметь, и, остановившись перед её дверью, постучала легко, едва касаясь древесины.
Ответа не последовало.
Я приоткрыла дверь — и на мгновение замерла.
В комнату лился мягкий, почти серебристый свет утреннего солнца, и в нём, словно в обрамлении живописного портрета, сидела Аннет перед зеркалом. На её лице — не пудра и румяна, а настоящие краски: синие, алые, зелёные мазки ложились поверх её детских щёк, висков, век. Платье испачкано, волосы чуть растрёпаны.
— Что ты делаешь? — прошептала я, подходя ближе. — Аннет, милая...
Она не обернулась. Лишь слегка повела плечом, будто прочь от моего голоса.
— Я просто хочу быть ещё красивее, — отозвалась она. — Чтобы и на меня смотрели. Чтобы я... была как ты.
Я встала позади неё и, глядя в зеркало, уловила на миг отражение её глаз — упрямых, напряжённых, почти взрослых.
— Но ты уже красива, Аннет. Искренне, по-настоящему. Без всей этой мишуры.
— Не учи меня красоте, — отрезала она резко, и голос её был странно спокоен. — Ты тоже красива, но сблёвываешь всё, что съела за день. Думаешь, я не заметила? Я заметила.
Я ощутила, как дыхание на миг застыло в груди.
В словах её не было злобы — только горькая, пугающая детская ясность. Удар был нанесён не из жестокости, а из желания понять.
Я опустилась рядом на край кровати. Мы молчали.
Я — потому что не находила слов.
Она — потому что сказала уже слишком много.
— Я не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки, — прошептала я наконец. — Я делаю глупости. Иногда, чтобы понравиться. Иногда — потому что не умею иначе. Но ты... ты должна знать, что твоя ценность не в отражении зеркала. Ни в весе, ни в красках, ни в чужих взглядах.
Она медленно опустила кисточку и вытерла ладошкой щеку, размазывая красный цвет по коже.
— А если никто меня не увидит? Если я останусь просто девочкой?
— Тогда ты будешь моей сестрой. Самой храброй, какой только может быть.
Я молчала.
И впервые почувствовала себя... не сестрой. Не защитницей. А кем-то, кто подвёл.
— Я не хотела, чтобы ты это видела, — прошептала я. — Это не пример. Это слабость.
Аннет опустила взгляд.
— А я хочу быть сильной. Но красивой. Но если ты красива и страдаешь... выходит, красота — это всегда боль?
Я не знала, что сказать.
Я просто обняла её.
Сквозь запах акварельных красок и детский мятный шампунь я уткнулась в её плечо и сжала покрепче.
— Давай договоримся? — тихо прошептала я. — Больше ни ты, ни я не будем причинять себе боль ради того, чтобы нас любили. Договорились?
Она молчала.
Но обняла меня в ответ.
И этого, кажется, было достаточно.