8 глава. Утренний чай у маркизы.
Юной особо не следует задавать лишних вопросов.
Правило дебюта 8.
Лиди
— А вы видели новую коллекцию платьев, маркиза? — с щебетом спросила какая-то леди с ленточкой в волосах, обращаясь к маркизе Елене.
Я сидела чуть поодаль, но внимала каждому их слову.
Зачем, спросите вы?
Не знаю. Может, пригодится. Вдруг когда-нибудь мне захочется блистать в новом муслиновом платье с вышивкой по подолу — а я уже буду знать, у кого заказывать.
Фелисити устроилась по правую руку от меня. Она беседовала с другой молодой дамой, румяной и разговорчивой, обсуждая, кажется, бал в честь какого-то принца. Я старалась не вслушиваться.
Ощущение было странное — будто я здесь одна. Вокруг шелестят юбки, звонко смеются, наливают чай, обсуждают перья и лошадей...
А я — словно за стеклом.
Но, признаться, мне это даже нравилось.
Я сидела, не мешая никому, попивала чай, который остыл как раз настолько, чтобы не обжигать, и разглядывала клумбы. Как изящно цветы склонили головы к солнцу.
Некоторые дамы стремятся быть такими — яркими, нежными, трепетными, умеющими цвести даже в самых искусственных теплицах.
Интересно, а я — к какому цветку ближе?
Может, к жасмину. Цветёт ночью, когда никто не видит.
Фелисити обернулась ко мне и вдруг спросила:
— Ты так задумалась, Лиди. О чём думаешь?
— О цветах, — ответила я честно и чуть улыбнулась. — Они, по крайней мере, не спорят о моде.
Фелисити фыркнула и вернулась к своей беседе.
А я осталась с цветами. И с тишиной внутри.
Я продолжала наблюдать за цветами, когда тонкий, чуть гнусавый голос виконтессы Грейвшоу прорезал шум:
— Леди Фелисити... Ходят слухи, что к вам приходят сам принц и герцог Ферроу...
Моё сердце словно споткнулось внутри грудной клетки.
Бах.
Громко.
Нагло.
И слишком неожиданно.
Я подняла глаза.
Фелисити порозовела, как лепесток чайной розы, и склонила голову. Веки затрепетали, как будто ей польстили — или она делала вид, что польстили.
— Да, они наносят мне визиты, — произнесла она с той самой деликатной скромностью, что, по негласному женскому кодексу, означала нечто совсем иное: "Да, оба. И да, я знаю, что вы завидуете."
Меня будто обдало ледяной водой.
Фелисити же видела статью в газете.Видела же, где Рафаэль склонился ко мне, и подпись, пестрящую догадками.
Она ведь заметила мой интерес, верно? Я не блефовала — я была честна с ней, как могла. Или... она решила, что это всего лишь невинная девичья игра?
Виконтесса, явно разогревшись, перевела взгляд на меня:
— Леди Лидианна, к вам всё так же ходит мсье Тристан?
Я моргнула, медленно кивнула и осторожно, чтобы не выдать дрожи, сильнее сжала фарфоровую чашку. Чай внутри плеснулся, и я спрятала своё волнение за тонкой улыбкой.
Тонкой, как лезвие.
Повернула голову к Фелисити.
Она отвернулась, будто внезапно заметила цаплю в пруду.
Только я знала — она прекрасно всё слышала.
— Почему ты мне ничего не сказала? — спросила я почти шёпотом, но вполне внятно.
Она повернулась. На лице — притворное изумление, в глазах — что-то блестящее, настороженное.
— Я хотела сегодня, — ответила она мягко, почти виновато.
Я кивнула.
— Понятно. — сказала я, хотя не было понятно вовсе.
Мне вдруг расхотелось сидеть в саду. Цветы больше не радовали глаз.
Они напоминали куклы: красивые, живые — и в то же время мёртвые внутри.
— Леди, давайте прогуляемся по саду. Сейчас цветут редкие эриостемоны, — голос маркизы Елены прозвучал легко, как колокольчик на ветру. Она встала, поправляя светлый шелковый пояс.
Мы все поднялись, зашуршали юбками, перешептываясь, подхватывая шляпки и веера. Я шагала рядом с Фелисити, чуть позади остальных, будто сама судьба решила отвести нас в полутень, прочь от чужих ушей.
Я не могла больше молчать.
— Ты же сама говорила, что между нами никаких тайн, — сказала я, глядя вперёд, на спины остальных.
Фелисити фыркнула тихонько, словно я затеяла что-то нелепое.
— Так это и не тайна, — ответила она с тем ленивым спокойствием, каким кокетки бросают пудру на плечо. — Он пришёл с подарком после нашей прогулки в Гайд-Парке. Тем более, мне положено много кавалеров — я ведь цветок сезона!
Цветок...
Внезапно этот титул показался мне искусственным, как бант из ваты.
— Ты же видишь, как он ущемляет женские права! — вырвалось у меня.
Фелисити пожала плечами:
— А мне какая разница? Я буду послушной женой. С красивым гардеробом, садом, и зимами в Италии. Я не воюю с миром, Лиди. Я приспосабливаюсь.
Я сглотнула.
— А как же принц? — спросила я, зная, что голос мой звучит слишком тихо.
— Я не знаю. Он стал каким-то холодным. Равнодушным. Мне нужна подстраховка.
Она повернула голову и улыбнулась, будто искала на моём лице след поддержки.
— Ты же не против?
КАК Я МОГУ СКАЗАТЬ, ЧТО ПРОТИВ?
Голос внутри меня выл, рвался наружу, царапая сердце, но я прикрыла его плотной вуалью воспитанности.
— Не против, — произнесла я с невозмутимостью, которой могла бы гордиться сама королева.
Я взяла её за руку — нежно, как сестру, и в то же время, как будто хотела удержать. Или отпустить.
— Породнимся, подруга.
Она засмеялась легко, почти девчоночье, не заметив, как я отвернулась, чтобы посмотреть на аллею, где цвели эриостемоны.
Бледно-сиреневые. Хрупкие.
И обречённые осыпаться при первом же порыве ветра.
Я вернулась домой, как будто после долгого странствия сквозь чопорные взгляды, шелест кружев и липкий мёд улыбок. Ни радости, ни досады. Пустота — как снег в апреле: неуместна, но всё же реальна.
Мама встретила меня в прихожей, её глаза — настороженные, чуть обеспокоенные.
— Ну как, милая? Все леди были? Фелисити, маркиза Елена?
— Я устала, — ответила я, пряча взгляд и поднимаясь по лестнице так стремительно, будто каждый шаг стирал этот день с подошв моих туфель.
Закрыв за собой дверь, я выдохнула. Только теперь — в одиночестве, без чужих голосов, без принятых масок — я позволила себе быть настоящей. Рука сама нашла крестик на шее. Я сжала его крепко, как будто могла выжать из него волю, спасение, смысл.
— Это знак, — прошептала я, — Боже, я поняла. Я не буду больше глупой. Я сделаю, как должно. Я выйду за Тристана.
Я вскинула голову.
— На следующем балу я буду принадлежать только ему. Ни флирта, ни взглядов украдкой. Никаких других мужчин. Никаких других мужчин. Никаких других мужчин...
Мой голос надломился. Слово «мужчин» вырвалось криком — яростным, одиноким, ненужным в этих обоях и кружевах.
Я швырнула сумочку на пол. Щёлкнула застёжка, высыпалась пудра.
— Чёртов дебют. Чёртово платье, которое сжимает меня, как капкан. Чёртов Ферроу!
Я ударила по зеркалу ладонью. Хрупкое стекло с треском разошлось паутиной, осыпаясь осколками, будто моя решимость дала трещину.
Я села на колени, прямо среди этих блестящих обломков, и только тогда поняла, как горячо пекут глаза.
Слёзы. Настоящие. Не театральные, не девичьи. Горькие.
Потому что, может быть, я уже выбрала.
Но не того, кого должна.
Дверь приоткрылась, скрипнув так, будто и она сомневалась — стоит ли.
— Сестра, что с тобой? — послышался голос Маркуса, удивлённый и встревоженный.
Я обернулась к нему с самой сладкой, самой выученной улыбкой на лице.
— Всё хорошо, — произнесла я нежно, как мёд в чае.
Он шагнул ближе. Его взгляд упал на мою руку.
— У тебя кровь, — тихо сказал он и указал на пятно на ковре. — Ты поранилась?
— Ой, — произнесла я, чуть нахмурившись. — Ковер испачкан... нужно будет попросить кого-нибудь прибрать.
Но Маркус не сдался. Он резко шагнул ко мне, встряхнул за плечи.
— Да что с тобой?
Я моргнула, как будто меня окатили ледяной водой. Потом устало вздохнула:
— Просто устала.
Он не отступил. Посадил меня на диван, и в ту же минуту позвал горничную. Та с привычной молчаливой деликатностью перебинтовала мне руку, аккуратно сняла с меня баловое платье и помогла облачиться в лёгкое, домашнее — из тонкого батиста, как будто с меня спали не только слои ткани, но и целый день.
Маркус сел напротив и взглянул на мои руки — тонкие, почти прозрачные в свете вечернего солнца.
— Ты исхудала... ты не больна?
Я проследила за его взглядом. Мне казалось, я совсем не похудела. Напротив, я уверена была, что платье в талии поддалось с трудом.
— Нет. Всё хорошо, — повторила я привычно, машинально.
И тогда он резко поднялся.
— Да почему у тебя одна и та же пластинка заела?! Всё хорошо, всё хорошо... Ты говоришь это, будто на сцене, — а сама выглядишь так, будто дышишь только из вежливости!
Я отвела взгляд. Боль в голосе брата резанула по сердцу, но я не могла — не хотела — открыться.
— Отстань от меня, — тихо, почти прося, выдохнула я. — Я хочу побыть одна.
Поднялась, прошла к кровати. Легла, отвернувшись к стене. Ткань подушки была прохладной, как чужое плечо. Маркус, кажется, ещё стоял в комнате. Потом шаги... и тишина.
К чёрту всех.
Пусть этот вечер провалится, как разбитое зеркало — и больше никогда не отражается в моей памяти.
Я заснула, даже не заметив, как. Сны, как всегда, пришли быстро — нахальные, самовольные и совершенно неуместные.
Мне снилась зелёная поляна, словно вырезанная из пасторальной картины. С одной стороны стоял густой лес — мрачный, дышащий хвоей и тайной. С другой — журчал ручей, искрящийся на солнце, обвитый полевыми цветами и покоем. Ирония судьбы: у леса стоял Рафаэль, с расстёгнутым воротником и взглядом, полным вызова. А у ручья — Тристан, безупречно причесанный, как всегда вежливый, с книгой в руке и видом, будто он только что вынырнул из рекламного плаката о благонравии.
Между мной и всей этой дивной сценой лежала длинная палка — нечто среднее между волшебным посохом и сельским веслом. Я подняла её, на миг почувствовав себя героиней какой-то древнегреческой трагикомедии.
Рафаэль протянул ко мне руку — как герой, собравшийся утащить меня в лес на приключения, как минимум незаконные. Глаза его блестели, как у кота, что стащил сливки.
Я шагнула было вперёд, но обернулась к Тристану.
— Тристан, я сейчас. Подожди, — прошептала я успокаивающе.
Он, кажется, одобрительно кивнул, как преподаватель, что уверен: ученица вернётся на лекцию. И я... я побежала к Рафаэлю, высоко подняв палку, будто собиралась вручить ему орден или, наоборот, догнать и слегка огреть.
Рафаэль, вместо того чтобы стоять стойко, как подобает джентльмену, округлил глаза, побледнел и... дал дёру! Прямо в лес, перепрыгивая через кусты, как испуганный заяц.
— Да куда ж ты?! — закричала я, бегом устремляясь за ним, — Я просто погладить тебя хотела! Стой, Рафаэль!
— Нет! Ты с палкой! — донёсся его вопль откуда-то из чащи. — Ты безумна, Лидианна! Я не лошадь, чтобы гладить!
— Да я нежно! Ну постой хоть немного, что ты как мальчишка!
Я скакала за ним с таким рвением, что в какой-то момент споткнулась, кубарем покатилась по траве и... проснулась.
Одеяло сбилось, подушка валялась на полу, а моя перебинтованная рука каким-то образом вцепилась в штору.
Прекрасно, — подумала я, натягивая одеяло обратно. — Теперь я ещё и сумасшедшая.
Но, что хуже всего — я смеялась. Смеялась вслух.
И всё равно, несмотря на абсурд сна — в груди было тепло. Или тревожно? Впрочем... неважно.
Я ещё немного повалялась в постели, глядя в потолок с тем выражением лица, с каким героини дешёвых романов встречают неизбежное.
— Ну и пусть, — прошептала я. — Пусть всё идёт своим чередом.
Решение во мне улеглось, как прочно вбитая шпилька в причёску: я прекращаю метаться, вздыхать и мечтать о невозможном. Всё — довольно.
Тристан — достойный, благовоспитанный, устойчивый, как добротный английский дуб. В этом сезоне я позволю себе быть рядом с ним. Если он смелый — он сделает мне предложение. А если нет... что ж, у природы много сезонов, не так ли?
А Рафаэль...
Рафаэль взрослый мальчик. Он умеет держать шпагу, скакать верхом и стрелять глазами так, что бедные девицы теряют дар речи — значит, справится и с выбором дамы сердца. Он и Фелисити, надо признать, весьма хороши вместе. Она — очаровательна, он — опасно красив. Почему бы и нет?
Совет им да любовь.
Я вздохнула, нащупала ногой тапочку и, встав, подошла к зеркалу.
— Так, Лидианна, — сказала я своему отражению, — с сегодняшнего дня — ни одной истерики. Ни одного разбитого зеркала. Только утончённость, достоинство и чай с мятой. Ты поняла?
Отражение усмехнулось в ответ. Я усмехнулась тоже.
Всё. Мы начинаем новую страницу.
И пусть судьба сама решает, кого ей соединять.