Тайная Партия

Не ударь в грязь лицом перед королевой.
Правило дебюта 1.

Вокруг меня порхали горничные, как пчёлы в июне — быстро, нервно, и ужасно громко. Меня же куда больше интересовали стрелки на каминных часах: если бы они шли чуть быстрее, я бы уже могла закончить с этим утренним фарсом и сбежать в библиотеку. Или в оранжерею. Или хоть в чулан — лишь бы подальше от этих перьев.

— Когда же я тоже выйду в свет, матушка? — спросила Аннет с таким видом, будто её обделили последним куском клубничного пирога.

Моя младшая сестра, восседая на кресле у окна, надулась как пухлый котёнок. Из-за новых локонов, завитых сегодня с особым рвением, она была похожа на торт из ярмарочной лавки.
Матушка, не отрывая взгляда от утренней газеты, лишь снисходительно взмахнула веером.

— В следующем сезоне, дорогая. Терпение — добродетель.

Я хмыкнула и взглянула на Аннет из-под тяжёлых ресниц.

— Хочешь, уступлю тебе своё место? — предложила я, развалившись в кресле насколько позволял корсет.

Аннет вспыхнула:

— О, Лиди! Не будь жестокой! — вскрикнула она с тем самым жеманным тоном, который так старательно копировала у матушки.

— Не выдумывай, — пригрозила мне мама пальцем, даже не взглянув. Я лишь закатила глаза.
Тем временем служанки с особым энтузиазмом вплетали в мои волосы ленты и — о, милость небесная — перья.

Я чихнула. Громко. Так, что одна из девушек взвизгнула и выронила шпильку.

— Простите, мисс, — лепетала она, бросаясь на колени.

— Это не твоя вина, это... — я смерила взглядом перья. — Это чистое насилие над носом и здравым смыслом.

Матушка вздохнула.

— Улыбайся, Лиди. Сегодня ты выходишь в свет.
— Возможно, я и выйду. Но вернусь — уже другим человеком, — буркнула я себе под нос, пока в волосы втыкали очередную шпильку.

В отражении зеркала на меня смотрела леди — совсем не я. Гладкие локоны, жемчуг в ушах, бархатная лента на шее, грудь — аккуратно, но вызывающе — приподнята корсетом, взгляд по правилам этикета — томный, сдержанный, покорный.
Фальшь.

А ведь это только утро...

— Ты же помнишь, как мы с тобой тренировались? — донёсся до меня голос матушки, наполненный уравновешенной строгостью. — Не смотри в глаза королеве. Для неё это как вызов. А ты должна стать цветком сезона, а не героиней скандальной пьесы.

— Мы это проходили десятки раз, помню я, — отозвалась я сквозь зубы, пока очередная служанка что-то отчаянно залакировывала у меня на затылке.

Мне бы больше подошло выйти в свет в доспехах, подумала я, чем в этой конструкции из перьев, лаков и фальшивой скромности.

Прическа, наконец, была признана "достойной" — служанки вздохнули как после битвы при Ватерлоо — и началось самое страшное.
Натягивание платья.
Платья того самого оттенка, который я бы с радостью изгнала из королевской палитры навечно. Бледно-персиковый с сиреневым отливом. На Аннет он бы смотрелся как на лепестках сакуры. На мне — как на дрожащем молочном пудинге, забытом на подоконнике.

— Кажется, настал мой конец, — пробормотала я, вцепившись в спинку кресла, пока меня снова затягивали в корсет, с настойчивостью мясника. — Матушка, я ведь говорила, мне идут лесные цвета. Глубокий изумруд, сосновая хвоя, кора...

— Цвета охотничьих угодий? Прекрасно, — парировала матушка, — если бы ты выходила замуж за лесника.

Я застонала.

— Если Аннет идёт всё светлое, то мне нет. Я выгляжу нелепо.

— Ты выглядишь как юная невинность, которой и должна казаться, — отрезала мама. — И хватит крутиться, Лиди. Сейчас оборвёшь кружево и испортишь всё.

Я снова чихнула. Громко.

— Матушка... кажется, у меня аллергия.

— Да что с тобой поделать... — Мама вскочила с дивана, как будто меня ударили молнией. — И глаза у тебя красные! Господи, Лиди, это катастрофа.

— Я предупреждала. Перья. Это они. Месть павлинов.

— Уберите эти перья с неё! — рявкнула матушка так, что даже часы на камине замерли.

Служанки снова бросились в бой, срывая из головы моё личное пернатое пугало. Одна из них что-то прощебетала о «вышить новое украшение за полчаса», но была тут же остановлена взглядом мамы — того самого, после которого молчит даже дедушка в семейном портрете.

Я посмотрела на себя в зеркало. Лицо ещё немного вспыхнутое, губы подкрашены сдержанно, глаза — чуть влажные, но это даже придаёт виду наивную трепетность.
Вот она. Леди Лидианна Розеторн, — будущая звезда светского сезона... или будущая шутка театральной сатиры. Всё зависит от первого поклона.

— Ну что, — сказала матушка, — пойдём делать вид, что ты прелестный цветок.
— А на самом деле?

— На самом деле, Лиди... просто не урони перчатки и не шепчи дерзостей под нос. Прошу.

Я только улыбнулась. Почти искренне.

В конечном счёте, на место перьев торжественно возложили диадему. Куда лучше.
Меньше перьев — меньше чиханий, больше достоинства. Даже служанки закивали, словно я только что перевоплотилась в настоящую даму.
Собранные тёмные волосы, чуть подкрашенные глаза — и вот она я. Прям красотка. Почти поверила в это, глядя в зеркало.

Внешность мне досталась от отца: карие глаза, чёткий овал лица, темные волосы.
А вот матушка и Аннет — блистали, как блины на масленицу. Блондинки с голубыми глазами, как будто с обложки глянца, если бы у викторианских журналов были обложки.
Иногда мне казалось, что на фоне их светлого сияния я выгляжу как буря среди майского дня. Но, возможно, в этом и была моя сила.

Мы спустились в гостиную.
Отец сидел за письменным столом, окружённый кипой документов. На нём был тот самый костюм, в котором он собирался «ненадолго взглянуть на бумаги» — четыре часа назад.

— Ну наконец-то, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты готова?

— Готова блистать, падать в обморок и вызывать фурор, — отозвалась я, поднимая юбку на одну ступеньку выше, чем следовало.

Он кивнул одобрительно, не замечая провокации. Как и положено отцу на грани нервного срыва.

На диване растянулся мой брат, Маркус . Газета почти закрывала ему лицо, но я знала: он смотрит.

— О, леди Лидианна собственной персоной, — лениво протянул он. — Осторожно, не наступи на сезон.

— Только если ты мне не подстроишь ловушку. — Я одарила его взглядом, достойным королевы драмы. — Ах, что за печальный день для Лондона. Леди Розеторн выходит в свет. Пора спасать мужчин столицы.

— А может, себя, сестрица?

— Увы, я безнадёжна, — драматично выдохнула я, хотя внутри бурлило волнение. — Спасать уже поздно.

Отец откашлялся.

— Лиди, только, пожалуйста, веди себя прилично перед королевой. Без театра.

Я прикусила губу, чтобы не сказать, что весь сегодняшний день и есть театр. А я — просто актриса в платье, которое меня душит.

С улицы доносились звуки копыт — лошадиная упряжка уже ожидала нас.
Мать появилась из-за колонны, поправляя свою шляпку с вуалью. Она была похожа на генерала перед парадом.

— Все в сборе? Отлично. Лиди, за мной.
— Вперед, в свет, — пробормотала я себе под нос. — Или в пасть светскому льву...

Матушка сидела напротив, крепко сжав в руках перчатки.
— Главное, не упади в обморок. — Голос её звучал спокойно, но глаза метались по окну, как будто она искала путь к отступлению.

Я кивнула.
— Хорошо, мама. Всё пройдёт... замечательно.
— Надеюсь, — отрезала она. — Только, ради всего святого, не вздумай закатить глаза перед королевой.
— Только если она скажет что-то чрезвычайно забавное, — пробормотала я.

Карета остановилась с лёгким толчком. Изнутри она казалась тёплой и душной, как запечатанная коробка с духами, — и я уже начинала задыхаться от слоёв духов, лака для волос и матушкиных нервов.

— Пора.
— А если мы просто уедем? В Шотландию, например.
— Лиди.
— Ладно.

Когда лакей открыл дверь, я первым делом вдохнула прохладный воздух, будто меня вновь наполнили жизнью. Но тут же — удар.
Пёрышко. В нос.
Я чихнула, успев выхватить платочек.

— О, великолепно, — пробормотала я. — Похоже, ничего хорошего не стоит ожидать от этого дебюта.

Внутри дворца было шумно. Девушки в белом, как лебеди, порхали по залу, шептались, поправляли перчатки и... чихали. Похоже, я была не одна в своём страдании.

Матушка сжала мою руку.
— Ты — Лидианна Розеторн . И сегодня ты должна сиять.

Я кивнула.
Но мне всё равно казалось, что перо где-то в волосах всё ещё чешется.

Все девушки выстраивались в длинную шеренгу, точно фарфоровые куклы в витрине. Белое, кружевное, сверкающее — однообразие роскоши. Я мельком посмотрела по сторонам и тут заметила рыжую макушку. А рыжая макушка, конечно, заметила меня.

— Лиди! — прошептала она, уже через секунду оказываясь рядом.
Фелисити двигалась легко, грациозно, с тем самым идеальным изяществом, которому её учили с младенчества. Даже её реверанс, кажется, был изящен, когда она просто шептала мне на ухо.

— Ты сияешь, — сказала я с улыбкой.
— Не льсти, это ты выглядишь опасно. Особенно с этим взглядом "уберите от меня всё живое и особенно перья".

Я фыркнула.
Пока моя матушка и ее гувернантка , как две наседки, оживлённо обсуждали чей-то гардероб или, что вероятнее, успехи садовника в усадьбе герцогини А., Фелисити чуть отвела меня в сторону.

— Я тут узнала, — заговорщически прошептала она, — что на свадебном сезоне будет сам принц. Представляешь?

Я снова чихнула.

— Не могу даже представить, — пробормотала я, вытирая нос платком. — Честно говоря, я бы сейчас предпочла отойти в сторону и умереть от удушья где-нибудь в библиотеке.
— С тобой всё хорошо? — её весёлый голос сменился беспокойством.
— Аллергия, — мрачно ответила я. — На пыльцу, перья, нарядные платья и всё это великолепие.

Фелисити закатила глаза:
— Ну ничего, ты хоть сегодня не одна в страданиях. Видела леди Пемброк? Похоже, её корсет затянут так, что она не доживёт до своей очереди.
— Может, она просто репетирует обморок, чтобы попасть в объятия герцога.

Мы прыснули от смеха, но тут строгий голос распорядительницы вернул нас к реальности.

— Леди Розеторн, приготовьтесь.

Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы.
Фелисити сжала мою руку.
— Всё будет прекрасно. Просто не чихай на королеву.

И вот он — момент истины. Мы выстроились в очередь, как на казнь. Девушки передо мной двигались с грацией лебедей, и каждая старательно делала реверанс так, будто за их юбкой пряталась судьба Империи.

Моя очередь приближалась.
Сердце билось как ненормальное, руки вспотели, нос чесался.
Платочек я, конечно же, уронила. Где-то там. Позади. Прощай, друг.

— Леди Лидианна Розеторн , — торжественно объявил распорядитель.

Я вышла.

И в эту секунду, естественно, случилось оно.

Кто-то из девушек передо мной, очевидно более нервная, чем я, уронила веер. Прямо на ковёр. Я наступила на него.

— Ай, — прошептала я, едва не потеряв равновесие.

Нога поехала, юбки закрутились, и я сделала реверанс с такой изысканной грацией, будто бы танцевала с привидением.
Королева вскинула бровь.
Фелисити, стоящая где-то сбоку, зажала рот ладонью.

Мой реверанс получился глубоким. Очень глубоким. Настолько, что я услышала, как хрустнул мой собственный корсет.
Прекрасно, просто прекрасно.

Когда я поднялась, мои щёки горели, нос зудел, а перед глазами слегка плыло.
Королева кивнула. Чуть. Слегка. Безэмоционально. Как будто перед ней реверанс сделала табуретка.

Я развернулась. Медленно, с достоинством. По крайней мере, пыталась.
Проходя мимо придворных, я услышала едва заметное:

— Это та, что чихала в фойе?
— Да, но ты видела, как она села в реверанс? Она умудрилась не упасть.
— Это талант. Или магия.

Фелисити ждала меня с сияющим лицом.
— Ты только что стала легендой.
— Я только что потеряла последние остатки достоинства.
— Не глупи. Все теперь запомнят тебя. Никто не говорит о леди Пемброк, которая сделала идеальный реверанс.
— Потому что она — скука. А я — ходячая драма.

Фелисити рассмеялась:
— Я бы сказала — ты цветок... только очень колкий.

Я только успела сделать два шага в сторону, как позади меня послышался шлёп. Нет, даже не просто «шлёп», а звук, который сопровождает самые яркие провалы в жизни: удар, всхлип, и потом гробовая тишина.

Я обернулась.
Девушка, шедшая сразу за мной, поскользнулась на злосчастном веере — на том самом, на котором я почти не упала. Видимо, ему всё же суждено было покончить с чьей-то репутацией.
Бедняжка распласталась на ковре, как перепуганный лебедь. Юбки в разные стороны, туфелька улетела в сторону.

Я прикусила щеку, чтобы не рассмеяться.
Серьёзно, Лиди? Смеяться в присутствии королевы?
Но я хотя бы не упала. Маленькая победа. Учитывая, что мой реверанс был на грани обморока — это уже кое-что.

Следом пошла Фелисити.
Её шею будто держал внутренний хореограф. Лёгкий поворот головы, идеальный поклон, такое чувство, будто она репетировала с духами грации.

Королева чуть кивнула.
Я почти ожидала, что ей хлопнут.

— Неудивительно, — прошептала я себе под нос. — Она ждала этого дня с восьми лет и репетировала с подушкой, пока я спала.

За Фелисити пошла ещё одна девушка — и снова чуть не оступилась.
Видимо, тропинка к королеве в этом году выложена не ковром, а проклятьями.

Я отошла к стене, где уже собрались прошедшие дебютантки.
Кто-то хихикал, кто-то пытался выглядеть максимально благородно, но на всех читалась одна мысль:
этот сезон будет сумасшедшим.

И мне почему-то стало чуть легче.
Если уж начало пошло с чихов, падений и вееров, то скучным мой выход в свет точно не будет.

— Ну как можно было поскользнуться на веере, чуть не упасть, и порвать корсет?! — причитала матушка, держа руку на груди, будто сама едва не лишилась чувств.

Я сдержанно посмотрела в окно кареты.

— Ну не упала же, — заметила я. — Это ведь уже успех?

— Успех?! — воскликнула она, будто я призналась в краже тиары. — Ты должна была плыть, как лебедь! А ты чихала, цеплялась за платье и выглядела так, будто вот-вот ударишь кого-нибудь веером!

— Я была в сознании. В наше время это уже достижение, — прошептала я, вжавшись в угол.

— И что теперь? — продолжала мама. — Цветком сезона тебе не стать, это уж точно. Все взгляды будут на Фелисити. Ах, как она прошла! Как изящно поклонилась! Даже королева кивнула ей дважды!

Я поджала губы. Мне не нужно было напоминать, насколько изящна и воздушна была Фелисити. Она действительно была как весенний ветер среди этих шелестящих юбок и духотливых залов. А я — скорее как порыв сквозняка из окна.

— Быть как Фелисити тяжело, — сказала я.

— Тяжело, но не невозможно, — немедленно подхватила мама. — Нужно просто... стараться, Лидианна. Не будь ты такой... такой...

— Такой как я?

Она тяжело вздохнула и отвернулась к окну. Я посмотрела на свои перчатки. В одной была маленькая зацепка от корсета.

Ну что ж, дебют — состоялся. А значит, хуже уже не будет. Наверное.

Хотя у судьбы, похоже, были на этот счёт другие планы.

— Ты серьёзно порвала корсет перед королевой? — усмехнулся Маркус, вальяжно развалившись в кресле, будто сам только что вернулся с великосветского бала, а не читал газету вверх ногами.

Я закатила глаза и кинула в него диванную подушку. Он ловко увернулся.

— Отстань уже, — пробурчала я, уткнувшись лицом в бархатный подлокотник.

— Дети, не ссорьтесь, — сказал отец с рассеянной строгостью, не отрываясь от бумаг. Он за день не произнёс и десятка слов, но когда говорил — говорил с весом.—Лидианна, — его голос стал чуть мягче. — Ты ведь понимаешь... ты должна в этом сезоне найти супруга. Не подведи нас.

Я сглотнула и кивнула, глядя в узор на ковре.

— Да, отец. Брат, — повернулась я к Маркусу, чтобы сменить тему, — ты куда собираешься?

— В клуб, — небрежно ответил он, вставая и поправляя жилет. — В столицу на сезон приехали братья Ферроу. Их матушка буквально вытолкала из поместья. Если Тристан ещё кое-как мирится с происходящим, то Рафаэль просто кипит. Представляешь, он даже не снял перчатки, когда здоровался с лордом Бентоном.

Я хмыкнула. Рафаэль. Имя звучало как удар по фарфору. Чёткое, резкое.

— Ферроу очень полезны. Дружи с ним дальше, — сказал отец. — А ты, Лидианна... — он бросил на меня испытующий взгляд. — Попытай удачи. Возможно, кто-то из них тебя заметит.

Я сдержала смешок. Попытай удачи — звучало так, будто я шла не на сезон, а на ярмарку, где продают коров и шляпы.

Маркус вдруг нахмурился, будто что-то вспомнил.

— Рафаэль для неё слишком взрослый, — заметил он. — Вот Тристан... Тристан может подойти. Он, по крайней мере, улыбается.

— Спасибо, брат. Так вдохновляюще, — фыркнула я.

Он уже выходил, когда оглянулся через плечо:

— Просто старайся не падать. И не рви ничего больше.

Сезон только начался, а я уже героиня всех анекдотов. Отлично, просто отлично. Даже не могу высказаться Аннет, потому что она убежала гулять с Ваноной.

Я направилась в свою комнату, не дожидаясь продолжения семейной лекции. Служанки уже суетились, развешивая на ширмах кружево, перчатки и коробки с бантами. Но главное — платье. Оно висело в центре, как священный объект. Белое. Снова.

— Господи, опять оно белое? — Я поджала губы и покосилась на одну из служанок. — Давайте хотя бы голубое?

— Но... ваша матушка настаивала...

— Ну вы сами подумайте, — я скрестила руки на груди, — выгодно ли мне сливаться со всеми остальными невестами? Или мне все таки выделиться?

Они неуверенно переглянулись, потом, склоняя головы, молча покинули комнату — по всей видимости, обсуждать судьбоносное платье.

Я осталась одна. Повернулась к зеркалу.

Бледная кожа, упрямо изогнутые тёмные брови, глаза цвета крепкого чая. Всё это — неотредактировано под моду. Всё это — моё.

Одна единственная слеза скатилась по щеке. Я тут же стёрла её, почти сердито.

— Нет. Я не буду плакать из-за какого-то проклятого корсета и одного неловкого реверанса, — сказала я своему отражению.

Решительно рванула шнуровку на спине и окончательно разорвала злополучный корсет, бросив его в угол комнаты с торжественностью, достойной казни. Затем вытащила шпильки из волос — одна за другой, с лёгким звоном. Волны тёмных прядей посыпались мне на плечи.

Я плюхнулась на кровать, распластавшись в драматичной позе страдалицы из второго акта, и прикрыла глаза.

— Для удачи нужно вздремнуть. Или хотя бы отключиться от всего этого безумия.—пробормотала я уже в подушку.

Бал ещё впереди. А я — не сдамся. Даже если явлюсь туда в рубашке ночной и с венком из колючек. Хотя... лучше всё же голубую ночную рубашку.

Маркус

Я вошёл в клуб, чувствуя, как тишина и запах табака мягко окутывают, как шёлковый шарф. Здесь всё было как всегда — тяжёлые кресла, глубокие, словно затягивающая трясина, расставленные у камина. Мягкий гул голосов, перемежаемый приглушённым звоном бокалов. Гарсон кивнул мне и ушёл за бренди.

Мужчины сидели, как фигурки на шахматной доске, каждый в своей позиции. Кто-то читал «Таймс», кто-то спорил о налогах, а кто-то, как ни странно, обсуждал фасон перчаток своих сестёр. Клуб был местом, где аристократы снимали маски — но не слишком.

Я заметил две макушки у окна.
Одна — светлая, почти золотая, волосы всегда чуть взъерошены, будто он только что спрыгнул с лошади.
Тристан Ферроу.
Другой — тёмная, почти чернильная. Волосы гладкие, зачесаны безупречно. Линия плеч напряжённая, будто он держит себя в узде.
Рафаэль.

Я усмехнулся.
Всё-таки удивительно, как два брата могли быть такими разными и при этом одинаково раздражающими.

— Сколько пафоса в одном окне, — пробормотал я себе под нос и направился к ним.

— О, граф Маркус Розеторн, — протянул Тристан, подняв бокал. — Мы как раз обсуждали, как бы нам избежать вечернего бала. У тебя нет поддельных приглашений на оперу?

— А Рафаэль, — добавил он, кивнув на брата, — предложил сбежать в Шотландию и жениться на овце, лишь бы не участвовать в сезоне.

— Я говорил про овцу как метафору, — холодно заметил Рафаэль, не отрывая взгляда от газеты. — А ты как всегда из всего делаешь фарс.

— Метафора или нет, — усмехнулся я, усаживаясь, — но от лондонского сезона тебе не убежать. Матушка тебя всё равно найдет. Она же тебя сюда и впихнула , не так ли?

— Вышвырнула. С чемоданом. — Рафаэль наконец оторвался от чтения. — Сказала, что я должен «подать пример». Интересно, кому? Я ни на ком жениться не собираюсь.

— Ты это скажи королеве, — хмыкнул Тристан. — Она уже, говорят, присматривает, кого назовёт цветком сезона. Боюсь, придётся тебе танцевать, братец.

Рафаэль скривился.
— Если кто-то назовёт меня «цветком», я подам на него в суд.
Я усмехнулся.
— Постой, твоя сестра — это ведь леди Лидианна, да? — вдруг спросил Тристан, резко выпрямляясь на диване, как будто его ужалили.

— Ну да, — ответил я осторожно, уже чувствуя, куда он клонит.

— Это она подскользнулась на веере в самом начале выхода? — Его голос звенел от сдерживаемого веселья.
Я на мгновение замер. Подперхнулся.
— Ну... не то чтобы упала.
— Но и не то чтобы устояла, — вставил Рафаэль, не отрываясь от бокала с портвейном.

— Я всё видел! — возбуждённо продолжал Тристан, повернувшись к брату. — Мы же стояли на балконе, прямо рядом с принцем Леопольдом. Помнишь? Он ещё захихикал, когда она... ну... взмахнула руками и чуть не задела ту белобрысую сзади.
— Хихикнул — это мягко сказано, — мрачно заметил Рафаэль. — Он едва не выронил бокал шампанского. Сказал, цитирую: «Если это и есть цветок сезона, то он явно с шипами».

— Или со скользким стеблем, — фыркнул Тристан, давясь от смеха.
Я закатил глаза и потянулся за своим бокалом.
— Рад, что моё семейное унижение стало предметом вашей братской радости.
— О, не обижайся, Маркус, — хлопнул меня по плечу Тристан. — Наоборот! Это было... незабываемо. Принц теперь точно запомнил её. А это уже половина успеха.

Рафаэль скривился.
— Запомнить можно и падающего лакея. Это не значит, что на нём кто-то женится.
— Ох, Рафаэль, — усмехнулся я. — Подозреваю, что именно тебя судьба сведёт с моей сестрой. Уж больно ты мрачен, а она любит спорить. Прямо как два ежа в одном мешке.

Рафаэль медленно повернулся ко мне, глаза прищурены.
— Если ты попытаешься свести меня с ней, я уеду в Индию.
— И женишься на овце, — добавил Тристан, и мы оба захохотали, не обращая внимания на ледяной взгляд Рафаэля.

Бал только начинался, но сезон уже обещал быть по-настоящему... взрывным.
Я поставил бокал и слегка наклонился вперёд, опершись локтями о колени. Говорил я уже не в шутку.
— Рафаэль, я серьёзно. Не приближайся к Лиди. Ты ей не подходишь.
Он поднял бровь, с интересом глядя на меня.
— Не подойду... ей? — переспросил, будто пробуя слова на вкус.

— Точно. Она упрямая, остроязыкая и вечно суёт нос туда, куда не просят. И если ты хочешь спокойной жены, которая будет послушно наливать тебе чай и кивать на все твои умные речи, то Лиди — не твой вариант.
Рафаэль лениво откинулся на спинку кресла, потягивая портвейн.
— Боже упаси, — усмехнулся он. — С меня и Тристана хватает.
Он кивнул в сторону брата, тот как раз ковырялся в мундштуке своей трости, явно не слушая.

— Вот и прекрасно, — сказал я. — Тогда мы поняли друг друга.
Рафаэль взглянул на меня в упор, прищурившись.
— Ты забавно защищаешь сестру, учитывая, что сам только что дал ей прозвище «скользкий цветок».
Я вздохнул.
— Это... другое. Я её брат. Мне можно. А тебе — нельзя.

Он хмыкнул и приложил руку к сердцу.
— Клянусь, ни словом, ни взглядом не оскорблю твою любимую Лидианну.
Он сделал паузу.
— Хотя, если она первой заговорит со мной... не обижайся, Маркус. У меня с хорошими манерами... временное перемирие.

— Рафаэль...
— Шучу. Пока что.

Я лишь покачал головой. Вот ведь заноза. Лиди, держись.