「Монолог фармацевта: Реакции」

Император

Император Ли узнал о побеге своей младшей сестры слишком поздно. Золочёные врата уже сомкнулись за вашей спиной. Вы покинули придворных наставниц, отказались от выгодного брака с наследником влиятельного рода — и выбрали путь, неугодный ни Небу, ни Земле.

Новость разлетелась по дворцу, как искра в сухом тростнике. Чиновники поднялись с колен, забыв об осторожности. Советники заговорили о гневе Небес, о позоре, павшем на династию. В залах зашептались, в коридорах вспыхнули интриги. Требовали суда, изгнания, смерти. Иные шептали, что ваша дочь не достойна носить кровь императорского рода.

Но император молчал.
Он не мог вычеркнуть вас, как стирают кляксу с шелковой грамоты. Не мог позволить, чтобы ваше имя стало проклятием на устах двора.
Он сохранил спокойствие — и за этой неподвижностью бушевал внутренний шторм.

Император не отменил законы — но и не отдал вас им на растерзание. Девочку, рождённую от простолюдина, он признал. Нарёк её принцессой, даровал имя — чтобы никто не осмелился усомниться в её происхождении. Её отца, вашего супруга, наградил скромным титулом и сослал подальше от дворца, туда, где на него не падал бы свет чужих глаз.

Анши

— Вы говорите, она опозорила наш род, — произнесла Анши тихо, без гнева. — А я говорю: род опозорен тогда, при прежнем императоре, что оставил после себя не власть — а грехи, не наследие — а страх. Он и был началом многих бед, он осквернил сердца девочек, чьё детство украли.

Анши не вышла сразу. Она наблюдала. Видела, как волки собираются у трона, как страх сменяется яростью в голосах придворных. Она позволила им выговориться.
А потом вышла.
С холодной решимостью.

Ваш поступок стал клеймом, которое не забудут веками. Голоса во дворце требовали крови. Но встали за вас те, кого вы любили. Матушка — вдовствующая императрица — и брат, ныне правящий.

Императрица заперла вас в покоях, удалив от глаз общества, чтобы загасить интриги и предотвратить покушение. Вашу дочь она отняла — чтобы стереть следы её происхождения, воспитать её при дворе, как знатную особу, а не «дочь беглянки».

Женьши

Очистить вашу честь стало главной задачей. Но слухи не утихают, сплетни множатся, взгляды полны презрения. Вам не взглянуть в глаза народу — вас осуждают все: придворные дамы, слуги, чиновники.

Вы не просто заключённая во дворце. Вы заточены в собственных покоях, где дни тянутся в тишине, как нескончаемое наказание. Женьши чувствует вашу боль. Но для него важнее — ваша безопасность. Он боится, что правда об отношении ко вам может только разрушить вас.

Он всегда считал вас сестрой. Поэтому, несмотря на положение, он позаботился о вашем супруге — чтобы тот жил в покое и мог тайно присылать вам письма. А за вашей дочерью он приглядывает сам. Он надеется, что однажды боль в вашей груди утихнет. Что вы снова улыбнётесь.

Мао Мао

Мао Мао считает, что вам ещё повезло. Благодаря расположению императора и вдовствующей матери, вы, ваш супруг и дочь остались живы. В другой реальности — вас бы обезглавили, мужа жестоко казнили, а ребёнка… утопили.

Из слов Женьши она знает: вы сломлены. Долгое молчание, тяжёлая депрессия, пустота — всё с того дня, когда у вас отняли ребёнка.

Мао Мао не способна понять вашей боли. Для неё вы — принцесса, рождённая не для чувств, а для политики. Судьба была вписана в вашу кровь. Сопротивление — уже преступление.

Она не знает, что такое материнская любовь.  Поэтому она не может понять, каково это — потерять своё дитя.

Шэньмей

Невозможно передать словами ту степень отвращения, которую испытывает к вам мать Лоулань. Для неё вы — ничтожная, наивная девчонка, недостойная ни звания, ни жизни. В её глазах вы — олицетворение позора и слабости, от которых следовало бы избавиться сразу, как от болезни. Она убеждена, что вы поддались искушению и, ослеплённая похотью, унизили не только себя, но и всю династию.

«Глупая девчонка, — говорила она, медленно размахивая веером, — не сумела сохранить скромность, сразу же подняла юбку перед первым встречным. Позор. Она отдалась какому-то простолюдину... А её дочь, не сомневаюсь, что вырастет такой же. Может, и вовсе разденется перед стариком за кусок мимолётного удовольствия».

Айла

Когда Айла прибыла в столицу Империи Ли, она уже многое слышала о вас. Она — одна из тех, кто с удовольствием насмехается.
По её мнению, благодаря вашему побегу и связи с простолюдином, род Ли погряз в бесчестии. Айла считает, что ваше существование — это клеймо на лбу династии, и жалеет лишь о том, что ей не довелось увидеть вас лично.
«Ха... Видимо, император бережёт свою распутную сестрицу, раз даже на свет не выведет. Стыдно, наверное. Уверена, и внешне она ничем не отличается от уличной девки».

Айлин

«Нам не до обсуждений сестры императора. У нас другие задачи. К тому же, даже не увидев её, по слухам ясно, кто она такая», — сухо произнесла Айлин, отвечая кузине.

Ей нет дела до того, была ли вы ведомой чувствами или попросту глупой. Для Айлин вы поступили опрометчиво и расплатились за это вполне заслуженно. Она не пытается приукрасить: в её глазах у вас просто нет мозгов. И на этом всё.

Гёкуё

Для Гёкуё вы всегда были как птица, заточённая в золотую клетку — та, что мечтает о свободе, хочет расправить крылья и взлететь к небу, но судьба оказалась безжалостной. Она искренне жалеет вашу дочь — ту, что ни в чём не виновата, но уже названа грязнокровкой, живым свидетельством вашего падения. Если бы не вмешательство императора, девочку могли бы и вовсе убить.

Гёкуё часто расспрашивает Женьши о вашем самочувствии. Её тревожит мысль, что тяжесть пережитого способна отразиться на вашем здоровье.

Где-то в глубине души она завидует вам. В отличие от неё — той, что всю жизнь покорно играла роль, рожала наследников и подчинялась порядку — вы однажды дерзнули выбрать сердце. Как птица, вы сорвались в полёт — ради любви, ради мужчины, с которым у вас появился ребёнок, зачатый не по долгу, а по чувствам. Да, за этот выбор вам пришлось дорого заплатить, но именно в этом и кроется ваша смелость.

Лихуа

Как мать, Лихуа понимает ваше отчаяние. Она знает, как больно, когда у женщины отнимают ребёнка. Как невыносимо не держать его на руках, не чувствовать тепла, не целовать в лоб.

Она не закрывает глаза на вашу вину. Для империи — это преступление, и вам повезло, что вы остались живы. Но несмотря на это, Лихуа не может остаться равнодушной. Она видит в вас не преступницу, а женщину, которая мечтала жить по сердцу, а не по предписаниям. И, может, в другом времени, в другой жизни — вас бы поняли.

Адо

Адо знает, что значит быть пленницей. Она тоже мечтала о свободе, о жизни вне стен, но, как и вы, не смогла вырваться. Обе — лишённые детей, обе — сломленные судьбой.

Но в отличие от других, она всегда была рядом. Она понимала вас с одного взгляда, находила слова, когда молчание душило. Вы были для неё не просто принцессой — родной душой.

Иногда Адо думает: а что, если бы вы не родились принцессой? Без этих оков, без строгих правил... Быть может, тогда вы и правда были бы счастливы.

Суйрен

Пожилая женщина, некогда взрастившая вас, теперь с той же нежностью и терпением заботится о вашей дочери. Девочка — словно отражение вас в юности: такая же живая, упрямая, обаятельная… и такая же дорогая сердцу Суйрен. Для неё это как возвращение в прошлое — как будто она вновь растит вас, только теперь в другом теле.

Суйрен жаль вас обеих. Она понимает, какой груз вы носите. Но сейчас её главная цель — уберечь ребёнка. Уберечь от злых слов, от вины, от тяжёлой правды. Пусть девочка лучше плачет из-за того, что ей нельзя гулять во дворце, чем узнает, что её называют «ошибкой» и стыдом.

— «И/Д, я ведь уже говорила: туда нам нельзя. Но если хочешь — давай поиграем вместе в игрушки? Я помогу тебе построить дворец из кубиков», — мягко говорит женщина, присаживаясь рядом.

— «Няня… А где моя мама? Почему она никогда не приходит? Она меня не любит? Я... Я слышала, как служанки говорили, что я ошибка… и лучше бы меня не было вовсе…» — прошептала девочка, крепко сжимая игрушку и не выдержав, разрыдалась.

Гаошунь

Однажды госпожа Суйрен не уследила, и девочка сбежала — как водится детям, без злого умысла, просто из любопытства. Она бродила по дворцу, не зная, куда идёт, пока случайно не услышала разговор служанок. Те без стеснения обсуждали вас — и её, называя позором. Маленькое сердце дрогнуло. Девочка услышала то, чего не должна была слышать…

После этого случая меры ужесточили. Бдительность возросла.

Гаошунь тоже принимал участие в воспитании. Он видел в ней что-то родное. Иногда — ловил себя на улыбке, глядя на её надутое личико или озорной взгляд. Он был тем, кто охранял не только её безопасность, но и её душу от шепота и интриг.

Он убеждён: правда не должна дотянуться до неё. Она не должна знать, кем вы приходитесь. Не должна встретить вас. Это ранит вас — но убережёт её. И это важнее.

.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.