Моя строптивая Омега [Larry Stylison]

Исправляем ошибки хх

— Неужели такая встреча была? — усомнился Луи. — Какая неосторожность! Больное честолюбие неминуемо должно было завлечь отца в ловушку. Как он мог, так скоро после бунта 1715 года?

— Это наименее опасная деталь, — сказал Николас. — Ваш отец тогда был молод, а молодости свойственны опрометчивые поступки и ложные шаги, на которые чаще всего толкает обычная бравада. Зато остальное ставит его в затруднительное положение, и это очень мягко выражаясь. Обнародование этого документа в лучшем случае перечеркнет прозвище Непогрешимый.

— Надо позвать Форта, — вмешался Зейни. — Его все это тоже касается, нельзя оставлять его в неведении.

Маркиз кивнул и приказал послать за графом Торнхиллом.

Форт вошел в кабинет с таким видом, словно ожидал какого-нибудь подвоха. Он даже подобрался весь, словно заковал себя в невидимую броню, показывая, что не желает иметь ничего общего с обитателями этого дома. Гарри достался ненавидящий взгляд. Николас невозмутимо передал ему письмо. Прочитав, Форт рухнул в кресло и прикрыл лицо рукой.

— Отец сошел с ума!

— Такое было время, — заметил маркиз. — Вы, Торнхилл, тогда еще под стол пешком ходили и мало что можете помнить, а я, хотя и был слишком молод, чтобы броситься в гущу событий, прожил по крайней мере пять дней, когда невозможное казалось возможным. Все шаталось тогда, все полнилось слухами, королевское семейство собирало вещи, готовясь укрыться в своих крохотных прусских владениях, и многие верили, что тайные сторонники якобитов выползут из своих нор на свет Божий и завладеют властью. Должно быть, у вашего отца сдали нервы.

— Якобиты! Подумать только, я мог бы дать руку на отсечение, что он никогда им не симпатизировал. Пропади все пропадом! Отец всегда был так благочестив, что никто не усомнился бы, что это истинный пуританин, но никак не папист. Разве не потому он дал нам эти имена?

— Честолюбие нередко перевешивает веру. В 1745-м граф был в расцвете сил, примерно того же возраста, что и Фредерик, принц Уэльский, то есть ему не было еще и сорока. Два честолюбца за кулисами, ждущие своего часа. Все тогда притихло в ожидании больших перемен, и они бы непременно настали, умри король вовремя. Кто бы мог подумать, что дряхлый Георг II переживет своего алчного сына... — Николас задумчиво усмехнулся. — Ирония судьбы! И это был не единственный удар. Дожидаясь благоприятного поворота колеса фортуны, Томлинсон делал все возможное, чтобы власть, когда она окажется у него в руках, уже не выскользнула. Кто мог отнять ее? Только якобиты. Вот почему он всю жизнь боролся против них. И вдруг власть, которой он так отчаянно жаждал и которую еще не получил, оказалась — или почти оказалась — в их руках. Томлинсон просто не мог допустить, чтобы дело всей его жизни обратилось в прах, и потому ненадолго вошел в прямой контакт с якобитами. Но еще задолго до этого были какие-то заигрывания, какие-то пробные шаги. Полагаю, среди якобитов нашлись люди, рассуждавшие так же, как я сейчас. Каким-то образом они вышли на графа, что-то посулили ему и тем самым отчасти переманили на свою сторону. Что именно посулили, не могу сказать... Фредерик был настолько слаб, что никто не возлагал на него больших надежд. Пьяница, развратник... Англии нужен был совсем другой король... — Николас пожал плечами. — Все это, конечно, одни предположения. Надеюсь, его сиятельство просветит нас насчет истинного положения дел, когда наконец появится здесь.

— Появится здесь? — тупо переспросил Форт.

— Ну да. Разве мистер Луи ничего не сказал? Я пригласил вашего отца на бал.

— Это письмо... — Форт поднялся, стискивая пергамент, — его бы следовало сжечь!

— Возможно, возможно...

— Но вы предпочитаете иметь его в своем распоряжении, как карающий бич? Воображаю, как это вас забавляет! Отвечайте, как вы намерены поступить?

— Как поступить, как поступить... — Маркиз держался так, словно решение принималось только в эту минуту. — Я намерен принять все меры к тому, чтобы мой брат мог спокойно обвенчаться с вашим братом. Таков мой личный интерес в этом деле, и письмо отлично послужит этой цели. В моих глазах, Торнхилл, это вовсе не карающий бич, а средство для выкручивания рук человеку. В дальнейшем можете поступать с этим документом по своему усмотрению, но если собираетесь хранить его как память, не держите просто в ящике стола, а имея при себе, не выходите из дому без личной стражи.

В гостиной было очень тихо, пока Форт переваривал намек на то, что отец способен прикончить его ради обладания письмом.

— Возьмите! — наконец процедил он и сунул документ в руки Николасу. — Я подумаю, что с ним делать дальше, а пока пусть побудет у вас.

Он промаршировал вон из комнаты. Зейни что-то шепнул мужу, поднялся и многозначительно посмотрел на Луи. Этот безмолвный призыв был понят, и омеги вместе отправились на поиски брата.

Форт оказался в своей комнате, где в одиночку попивал бренди. Улучив минуту, Зейни схватил бутылку и спрятал за спину.

— Сейчас не время для этого, брат.

— Это все ваша вина, негодяи! — рявкнул он.

— Ну знаешь! — возмутился Луи. — По-моему, это самое несправедливое, что ты сказал за всю свою жизнь. И я, и Зейни много выстрадали, и притом незаслуженно.

— Да неужто? Если бы ты не развратничал с одним Стайлсом, другой не держал бы сейчас в когтях всю нашу семью!

— Наша семья в когтях у Николаса только потому, что отец совершил государственную измену!

— Боже милосердный! — Форт со стоном уронил голову на руки. — Когда все это выплывет, Томлинсонам конец на веки вечные!

Молодые омеги уселись по обе стороны от него.

— Почему ты так говоришь? — мягко спросил Луи. — Николас ведь пообещал, что не предаст письмо огласке.

— Нашел кому верить!

— А почему не верить Николасу?

— Он терпеть не может нашу семью!

— Почему?

— Из-за некоего Рассела, приверженца Питтов, которых ненавидит наш отец... Впрочем, как я теперь вижу, он ненавидит любого, кто стоит между ним и властью. Так вот, этот Рассел был в армии суперинтендантом, его обвинили в хищениях, отдали под суд и признали виновным, но Николас до последнего оставался на его стороне. Само собой, ходили разговоры, что и ему перепадало в бытность Рассела у кормушки. Помню, отец возмущался тем, что солдатские мундиры шьются из гнилого сукна, обувь в дожди расползается, а ружья через раз дают осечку. Он настаивал на высшей мере и был рассержен тем, что дело кончилось отставкой. — Форт снова опустил голову на руки. — Хотелось бы знать, на чьей стороне была тогда правда...

— По-твоему, Николас жаждет мести? — спросил Зейни.

— Он не даст спуску своим врагам.

— Мы ему не враги, — тихо, но твердо возразил Луи и, когда брат поднял голову, продолжил:

— Маркиз лучше, чем ты думаешь. Я знаю, ты скажешь, что любовь помутила мой рассудок, но постарайся понять: Николасом движет в первую очередь любовь к своим близким, все остальное — дело второстепенное. Зачем ему выдавать отца? Это только усложнит ситуацию, а ему не принесет, ничего доброго.

— Хотелось бы мне, чтобы ты был прав. — Тем не менее лицо Форта несколько прояснилось. — Документ нужно забрать, как только все это кончится... конечно, если Николас отдаст его.

— Он обещал его вернуть по первому требованию и, конечно, сдержит слово. — Луи накрыл руку брата своей. — Хочешь, я попрошу его поклясться?

— Унижаться до просьб? — Он отбросил  руку омеги. — Я запрещаю тебе! Когда подумаю, что он может потребовать взамен...

— Форт! — ахнул шокированный Зейни.

— Дурак! — крикнул Луи. — Маркиз мне теперь вроде брата, это благородный и честный человек! И знаешь что, Форт? Только с ним я узнал, что такое настоящий брат! Он был ко мне добрее и великодушнее, чем ты!

Луи выбежал, хлопнув дверью. Форт выругался.

— Омежка совсем отбился от рук! Пора задать ему хорошую трепку!

— Даже не помышляй, — ровно произнес Зейни.

— Ну вот, старшему брату уже нельзя и слова сказать. — Он тяжело вздохнул. — Я совсем потерял почву под ногами. Стайлсы вьют из Луи веревки, он верит каждому их слову, а я ничего не могу поделать. Ах, Зейни! Слава Богу, что ты теперь в законном браке, но один скандал ничем не лучше другого. Луи снова прославится, Вернем подаст на вас с Лиамом в суд, отец разнесет этот дом по камешку. Все вы будете притчей во языцех...

— Кроме тебя, праведника, — вдруг съязвил Зейни.

— Никакой я не праведник, — сказал несколько удивленный Форт, — но рядом с вами выгляжу вполне прилично.

— Поверь, Николас ничего не предпримет против нас. Мы с Лиамом тоже склонны доверять ему.

— Вы все обезумели!