Вернувшись в дождливую ночь

Весенний ветер нежно касался травы и цветов, нерешительно окутывая всё вокруг своим теплом. Глициния, растущая у главного зала Люся, раскрывала свои крупные соцветия, и всё вокруг заполняя своим сладким ароматом.

За горизонт медленно опускалось солнце, окрасившее мир в лилово-розовые цвета. Эти яркие цвета полосками света ложились на мраморные ступеньки, а после переливались через порог, затекая внутрь зала и касаясь ровных спин стоящих на коленях адептов.

Они не проникали слишком глубоко, а духовные жемчужины не горели, из-за чего в зале царил лёгкий сумрак.

Но не тишина.

Был прекрасный вечер, и, полулёжа на возвышение, где располагался почти полностью скрытый в тени трон главы ордена, Е Шуанцзин скучающе наблюдал за тем, как по его приказу розгами избивали провинившегося адепта.

Он помнил этого адепта. Он был немного раздражающим с самого начала, что уж говорить о том, что несколько раз он нарушал правила. Сохранять ему жизнь никогда не было причин, но и, впрочем, убивать его причин не было тоже.

Можно сказать, что он был немного удачлив, ведь ни одно из серьёзных нарушений не попалось главе на глаза.

До тех пор, пока служанка, которую он изнасиловал, не покончила жизнь самоубийством, тем самым потревожив медитацию главы.

Это было немного раздражающе.

Поэтому Е Шуанцзин приказал забить его до смерти. Вот только, вместо того чтобы лечь и спокойно принять наказание, этот адепт не прекращая кричал, вырывался и разбрасывался грубыми выражениями.

Это тоже раздражало.

- Тан Чжу, - позвал Е Шуанцзин, и тень, безмолвно сопровождающая его, вышла чуть вперёд, поклонившись. - Мне надоело. Иди, вырви ему язык, чтобы он заткнулся. И сломай руки с ногами, чтобы перестал вырываться.

Адепт на мгновение замер, и его зрачки сузились. Он затих, в ужасе уставившись на невзрачное существо в чёрном, повсюду следующее за главой. Как тот складывает руки на груди и ещё раз кланяется, как тот, держа спину идеально прямой и ступая с нечеловечески идентичной длиной шага, спускается с возвышения и подходит к нему. Как тот обнажает меч...

- Е Шуанцзин! - завопил адепт, словно очнувшись от своего оцепенения и забившись даже сильнее, чем до этого. - Ты жалкая сука! Да чтоб тебя постигла нескончаемая кара!

Е Шуанцзин с лёгким интересом поднял голову и взмахнул рукой, приказав Тан Чжу остановиться.

Только что этот адепт умолял его о пощаде, обещал, что сделает что угодно, клялся никогда не повторить своей ошибки. Он восхвалял его.

Но вот он уже... жалкая сука.

Как же забавно было наблюдать за тем, как люди, осознавшие неизбежность смерти, теряли всякий страх и говорили всё, что приходило в голову.

К сожалению, слова были примерно одинаковы.

- Нескончаемая кара... - усмехнулся он и, поднявшись со своего трона, спустился к адепту, которого другие придавливали к полу. - Не слишком ли ты груб для того, кто обязан мне всем? Раз уж я спас тебе жизнь, почему я не могу её забрать?

Адепт оскалился, в то время как остальные один за другим склонили головы.

Е Шуанцзин был известным грешником, за которым тянулся шлейф крови и разрушений. Но лет двадцать назад он, устав от разрушений и бесцельных путешествий, вернулся в город своего рождения и основал орден.

Поначалу он был не так уж плох. Он подбирал сирот и брошенных детей, он по-своему учил их, он... был их спасителем.

Он хотел, чтобы его за это любили и обожествляли, и он получал желаемое.

Но как вино со временем становилось кислым, так и чьи-то надежды и любовь со временем надоедали, становясь безвкусными и однообразными. Надоедал и шум, надоела необходимость притворяться хорошим, надоедала ответственность, которую все пытались на него возложить.

И надоедало, что кто-то хорошо жил и радовался, в то время как он продолжать всё глубже погружаться в бесконечную пустоту, раздражение и апатию.

Не прошло и десяти лет, как спаситель стал тираном, в одночасье разрушив все надежды и любовь.

Это тоже было скучно. Но это было удобнее и проще.

- Да будто не ты разрушил мою деревню, будто не ты сделал меня сиротой! - закричал адепт. - Ты не дал мне ничего, кроме боли и страданий! Жалкий и одинокий старый уёбок! Тебя даже трахать никто кроме твоей марионетки не...

Не успел он договорить, как Е Шуанцзин взмахнул веером, и под испуганные крики других адептов голова этого человека отделилась от тела, покатившись по полу.

Из артерии фантаном ударила горячая кровь, но Е Шуанцзин даже не попытался уклониться, безразлично наблюдая за тем, как мёртвое тело безвольно падает на пол.

Некоторое время все молчали, боясь даже дышать, а после он приказал убраться и, взмахнув рукавами, покинул главный зал.

Сопровождаемый всегда безмолвным Тан Чжу он вернулся в павильон Жуе и, обогнув растущие посреди двора пионы, скрылся в горячих источниках.

Тан Чжу не было позволено сопровождать его во время омовения, а потому он остановился у куста с пионами. Словно большая кукла, забытая хозяином, он смотрел на ещё не распустившиеся бутоны и всё ждал, когда же его заберут.

Но Е Шуанцзин не спешил его забрать. Лишь когда совсем стемнело и служанки накрыли на стол, он покинул горячие источники и, выйдя во внутренний двор в одной неплотно накинутой чёрно-красной мантии, взял кувшин вина.

У него не было аппетита, но он хотел выпить.

И он пил. Под ликом полной луны, красоту которой ему не с кем было разделить, он пил крепкое вино из личи и думал о том, как же ничтожны были взирающие на него с высоты звёзды.

Однажды он даже создал технику, которая позволяла ему всю землю у своих ног звёздами усыпать, но...

И она ему уже надоела.

- Тан Чжу, - позвал он, запрокинув голову и взглянув на невзрачное существо, почти сливающееся с темнотой ночи. - Как ты думаешь, я жалок?

- Глава - единственный истинный бессмертный под небом. Ваша сила неизмерима, а красота ни с кем несравнима, - почтительно ответил Тан Чжу.

И это были те же слова, что он произносил не раз до этого.

Е Шуанцзин пока не придумал ничего, звучащего более польстительно.

- Отнеси меня в спальню, - приказал он, и Тан Чжу, покорно исполняя приказ, прошёл вперёд и слегка наклонился.

Он хотел завести руки ему под колени и поднять на руки, но, внезапно, Е Шуанцзин обнял его ногами за талию, а руки обвил вокруг шеи, чуть не повалив на себя. Его горячее дыхание опалило прохладную щёку Тан Чжу, вызвав тихий вздох, а обнажённое бедро плотно прижалось к ледяному мечу, закреплённому у него на поясе.

Е Шуанцзин не любил холод.

Но он и не хотел любить.

Он хотел, чтобы его почтительно уложили на большую кровать, а после опустились на колени между его ног, разводя их шире и вылизывая всё, что было между них.

Е Шуанцзин запрокинул голову и закрыл глаза, отринув всякий свет и звёзд, и жемчужин, и свечей.

Его руки скользили по собственному телу, оттягивая соски, короткими ногтями царапая ключицы, слегка сжимая шею... а после вновь тянулись вниз, хватая Тан Чжу за волосы и отрывая от своего тела.

Следуя его рукам, Тан Чжу с хлюпающим звуком выпустил изо рта его пульсирующее возбуждение, а после прижался губами ко внутренней стороне бедра. Его зубы сжались, даруя короткую вспышку острой боли, а после влажный язык прижался к быстро пропавшему розоватому следу.

И он поднял руки выше, сжав бёдра Е Шуанцзина и плавно дёрнув его на себя.

Поясница Е Шуанцзина, прогнувшись, замерла в воздухе, а оказавшееся между его телом и краем кровати шёлковое одеяние плавно покачнулось в воздухе. Его колени согнулись, почти коснувшись пола, а руки так и остались лежать на кровати в ворохе широких рукавов.

И, тяжело дыша, он так и не открыл глаза, не желая видеть невзрачное лицо вещи, влажными поцелуями прижавшейся к его груди.

Целуя и кусая соски Е Шуанцзина, Тан Чжу перекинул большую часть его веса на одну руку, а второй пробежался вдоль его позвоночника. Мягкий и светлый пушок, растущий вдоль поясницы Е Шуанцзина, прогнулся под его тонкими пальцами, плотнее прильнув к обжигающей коже, а крепкие мышцы слегка напряглись в предвкушение боли.

И, не заставив себя ждать, Тан Чжу слегка сжал пальцы, острыми ногтями проведя пять розоватых полос от поясницы к затылку.

Он надавил на него, вынудив Е Шуанцзина опустить своё тело на его бёдра и коснуться коленями пола.

- Глава... - шумно выдохнул Тан Чжу, и, если не открывать глаз, в его возбуждение даже почти верилось. - Если вы хотите сегодня принять меня, вам следует себя подготовить.

Е Шуанцзин запрокинул голову, открывая шею его поцелуям и даже не пытаясь восстановить немного сбившееся дыхание.

Он хотел, но...

Ему было слишком лень.

Он ничего не ответил, продолжая тяжело дышать и ожидать ласки, но Тан Чжу и не требовались слова. Удобнее перехватить Е Шуанцзина под бёдра, он вернул его на кровать, а сам навис над ним, острыми кончиками ногтей изучая его тело.

Хорошо выраженные грудные мышцы, острые ключицы и бархатная кожа, с которой уже давно пропал когда-то уродовавший её шрам.

Прохладной ладонью скользнув вдоль того места, где когда-то был шрам, Тан Чжу зарыл пальцы в густые лобковые волосы Е Шуанцзина, при этом второй рукой развязав свой пояс.

Е Шуанцзин считал абсолютную наготу неэстетичной, а потому Тан Чжу не разделся полностью. Лишь стянул с себя штаны, а после сел на его бёдрах.

Его невзрачное чёрное одеяние накрыло собой большую часть тела Е Шуанцзина, скрыв всё, что происходило под ним. И, проскользнув под него рукой, Тан Чжу вслепую нащупал член Е Шуанцзина, направив его в себя.

Е Шуанцзин тихо застонал, но даже не открыл глаза и не протянул ему руку помощи.

Тан Чжу был его марионеткой. Самой никчёмной, самой уродливой и самой привычной из всех, что сопровождали его за столетия удушливой скуки и одиночества. Он не испытывал боли, он не имел чувств, он не мог думать. Просто исполнял то, что хотел хозяин. Говорил то, что хотел хозяин. Удовлетворял так, как хотел хозяин.

Он был вещью.

И Е Шуанцзин использовал его как вещь.

Он слегка прогнулся в спине, толкаясь глубже в плотно сжимающее его тело, отдаваясь удовольствию и заполнившим комнату запахам вина и плотских желаний.

И попытке дожить до конца ещё один день.

Вот только... Тан Чжу, каждое движение, слово и стон которого он знал заранее, не возбуждал его в достаточной степени, чтобы он мог достигнуть с ним развязки.

Казалось, даже самостоятельно это было сделать проще.

- Слезь, - ощутив, как собственный член начинает опадать, приказал Е Шуанцзин. А после, дождавшись, когда Тан Чжу послушно изменит позу, обхватил себя рукой.

Это не дарило такой же полноты ощущений, как почти живое тело человекоподобной вещи, но это возбуждало его куда больше.

Открыв глаза и перевернувшись на бок, Е Шуанцзин прижался лбом к ключицам устроившегося рядом Тан Чжу. Он опустил взгляд, приковавшись глазами к тому, как содрогается собственная плоть, пачкая ладонь и простыни небольшим количеством беловатого семени.

И он был почти заворожен, словно видел это в первый, а не стотысячный раз.

Удовольствие разливалось по его телу, заставляя его слабо дрожать и желать большего.

Но он уже не был возбуждён и, даже если бы смог поднять его во второй раз, едва ли что-то почувствовал.

И это раздражало, бесило.

Как и подкрадывающаяся к нему душевная пустота, уже давно пригретая на его груди и сожравшая его изнутри. Пустота, приводящая его в ужас и заставляющая замереть с приходом темноты. И просто смотреть в окно до самого рассвета, одинаково сильно боясь не дожить до него и встретить его вновь.

Он даже не помнил, когда она появилась. И не помнил, как она завладела им.

Просто одной бессонной ночью, взглянув на проблеск первых красок рассвета, он осознал, что не может двигаться и даже дышать.

К счастью, Тан Чжу мог.

Он принёс тёплой воды и почтительно обтёр его тело, а после одел и устроил на своей груди, ничего не говоря и не делая лишних движений.

Какая хорошая и послушная вещь.

Этим он отличался от всех своих предшественников. Они были человечными, совсем как живыми. Некоторые из них болтали, некоторые пылко признавались в любви, а некоторые даже таскали своего хозяина за волосы и наступали на его лицо.

Но у всех них было нечто общее: на самом деле они действовали так, как хотел Е Шуанцзин.

Раз уж он всё равно знал все их действия наперёд, зачем создавать эту иллюзию человечности? Да и зачем создавать привлекательную внешность, если он всё равно не желал смотреть?

Послушная вещь, на которую и смотреть-то смысла не было, была удобнее всего.

Он не осуждал и не жалел, не любил и не злился. Он делал то, что нужно, и говорил то, что нужно.

- Тан Чжу, - едва слышно позвал Е Шуанцзин, глядя на ясное звёздное небо за окном павильона Жуе. - Избавься от этих пионов. Меня бесит, что они то цветут, то нет. Посади на их место бамбук.

- Как прикажете, - отозвался Тан Чжу, тоже выглянув в окно.

В его чёрных глазах отразились далёкие огоньки звёзд, блестящие и прекрасные в своей неизведанности.

Они взирали на них в своей вечной тишине так же, как все ночи до этого.

И что бы ни происходило, они оставались такими же, как и все ночи до этого.

- Меня бесят звёзды, - прошептал Е Шуанцзин, медленно моргнув. - Они словно насмехаются надо мной. Великий грешник, небесами обречённый на вечные страдания.

Тан Чжу ничего не ответил, продолжив смотреть на звёзды так же, как и все ночи до этого.

- Почему я должен страдать... - продолжил Е Шуанцзин. - Хочу вернуться в ту дождливую ночь. Хочу, чтобы ничего никогда не произошло, хочу... самостоятельно решать, какой будет моя судьба.

В этот раз Тан Чжу оторвался от любования звёздами и, повернув голову, опустил взгляд на разрушительное солнце в своих руках.

- Глава всегда волен решать, какой будет его судьба.

Е Шуанцзин ненадолго замолчал, а после ещё плотнее прижался к его груди.

У него было два желания. И они, как солнца и луна, не могли одновременно взойти на небосвод.

- Я хочу, чтобы ничего никогда не произошло, хочу остаться смертным и однажды умереть... И я хочу стать вечным, заменив звездам Небеса.

Тан Чжу ничего не ответил. Вместо этого он слегка склонил голову, поцеловав его лоб.

И, если бы Е Шуанцзин не приказал ему это сделать, он бы даже на мгновение подумал, что вещь в его объятиях...

Ожила.