Семнадцатый. Звезда.
Шесть лет назад.
– А вот и то, о чем я тебе говорил. Я ведь обещал подарок, так?
Хозяин привел его в еще один мотель. В такой же, как и все до этого. Он научился подавлять рвотные позывы каждый раз, когда все начиналось снова по кругу. Потому что дальше будет хуже.
В животе неприятно заурчало. Его тело менялось с каждым днем и требовало все больше пищи, ведь рос он очень быстро. И уже в свои почти четырнадцать был крупнее и выше других детей. Та похлебка, которую принесли на завтрак, не давала чувства насыщения. Пахла она уже плохо. Он научился за последние голодные четыре года жизни отличать то, что испорчено, от того, что еще сгодится. Его живот привык, и от такого не заболит. А все равно всех детей в подвале кормили хуже, чем собак хозяина.
Он обещал. Парень содрогнулся. Когда он попался этим людям, не сумев сбежать, этот человек сказал так же. Что обещает о них позаботиться. О детях-бродягах, кто тоже так же попался. Он находился здесь уже два года. Но они даже близко не сравнятся с теми двумя, которые он провел на улице до этого.
Даже на улице ему жилось лучше в скитаниях и без надежды на завтрашний день. В отличие от того, что было здесь. Он хотел, чтобы завтрашний день никогда не наступал. Но он все равно приходил. Приходил и убивал. Он не жил, не выживал, а погибал, умирал день ото дня. На улице он хотя бы был свободен.
Сбежал он из интерната, когда ему было почти десять, став бродягой. Удрал от воспитателей, надзора и бесконечных побоев. Ему хотелось лишь одного: чтобы его жизнь принадлежала ему. Он мечтал об этом с самого детства. И так было всегда до того момента, пока он не попал сюда.
То, что делали с ним теперь, он ненавидел. Даже в самые голодные периоды жизни на улице, когда ему негде было спать и спрятаться от непогоды, он не испытывал того, что делали с ним здесь. Оно просто не шло ни в какое сравнение.
Он знал... Он знал, что не верит им, ни единому слову. Хотел сбежать, но не вышло. Его ошибка была в том, что он попался, что не смог улизнуть от них при встрече.
В самый первый день, когда их всех забрали, детей привели в подвал. В бродяжничестве, научившись вскрывать замки, иногда ему выпадала роскошь спать в чьих-то домах. Но чаще всего приходилось ночевать на улице, под мостами и на лестницах подземных ходов метро. Так что условия здесь для него не были шокирующими. Нет, худшим было не это. Многие дети не пережили даже первую неделю, умерев от болезней. Но он выжил, о чем жалел не раз. Потому что он попал в настоящий ад.
Когда мальчик, которого увели первым, вернулся в подвал, он проплакал всю ночь без остановки. В следующий раз он сопротивлялся, но его все равно увели. Позже он узнал куда, потому что попал туда сам.
Его забрали сюда, когда ему было одиннадцать. И вот в один злосчастный день два года назад пришла его очередь, и он все узнал...
Он узнал, что стал никем. Это была история его конца.
Дыши.
Мальчика увели. И он перестал быть мальчиком. Дыши.
А после он сопротивлялся. Не хотел. Он не хотел этого снова. Они все сопротивлялись. Каждый из них. Из попавших сюда детей.
Вода и кровь. Кровь и вода. Дыши.
Снова и снова. Они делали это с ним просто бесконечно. Он кричал и плакал, пока не разучился этого делать. Дни и месяцы превратились в один сплошной кошмар, пока он не перестал быть человеком. И тогда он забыл, что когда-то был ребенком. Все, что было «до» выбивалось с каждым вколачиванием в матрас. Дыши... С каждым окунанием в воду. Дыши!
Все, что было «до», душилось и умирало в агонии. Когда он терял себя. Когда он ненавидел. Когда снова терял и снова ненавидел. Пока эта ненависть и отвращение не направились на него самого. Пока они не достигли степени «невозможно». Пока он полностью не потерял себя, потому что это невозможно было вынести. Ум ребенка не мог с этим справиться. Не мог. Никак не мог. И он умирал в каждом таком мотеле. В гниющем подвале. В комнате с белым кафелем. Пока сам не стал этой ненавистью, пока она не забрала все то, что он знал о боли и не знал. Ребенок не мог себя ненавидеть, питаться отвращением к себе с каждым новым телом. Пока они все не превратились в просто тела и звуки, в вонь и боль. В удушья и рыдания. Дыши. В воду и кровь. Дыши! И в тишину. В пустоту, которая смогла принять этого ребенка. Только она. Потому что он не принял. Маленький мальчик смог найти покой лишь в Смерти, жаться на ее руках и больше не страдать. Она стерла все его воспоминания. Об интернате, о бегстве, об улице. О лицах. Обо всех этих лицах, которые стали лишь табличками с номерами дверей дешевых мотелей.
Она стерла...
Он убил свою суть. Они делали это с ним раз за разом, чтобы он прекратил сопротивляться. Пока он не стал полностью пустым и безликим.
«Ты никто».
«Я никто».
И только так это можно было пережить. Они все были обречены. Те, кто сопротивлялся, умирал. Он был из таких. Были и другие. Те, кто решил стать лучшим в этом деле, выслужиться перед хозяином. Они не раз пытались его убить, если хозяин хвалил. Если клиент оставался доволен. Если ему говорили, что он красивый мальчик.
Такие дети собирались вместе и избивали его. Все люди были одинаковыми. Точно такая же система была и в интернате. Ему впервые сломали ребра, когда он убежал из интерната вместе с детьми на конкурс, и наказали из-за этого всех. Тогда он научился не спать ночами. Научился драться. Научился, что он один против всех.
Поэтому, когда ему устроили «темную» здесь, он смеялся. Лежа там, в беспроглядной тьме сырого подвала, он смеялся, потому что его тело болело. Потому что они били по ранам, снова и снова возвращая его к жизни.
Неделю назад его избил клиент, и он тоже смеялся. Но им всем было запрещено трогать клиентов, иначе за этим последует то, чего он вынести не сможет. Их выдрессировали всех в той комнате. И его никто не трогал после этого. Когда хозяин сказал про подарок, он думал, что его убьют за недовольного клиента. Подарят ему освобождение. Уберут, как второсортный товар. И он ждал. Дыши...
Но сегодня его заставили мыться.
И он знал зачем.
Им давали мыться только ради одной цели. Той, зачем они все здесь оказались. Все дети были рабами хозяина.
«Ты никто».
Это никогда не закончится. Дыши...
– Правило ты помнишь, – сказал хозяин. – Не целовать в губы. Никогда и ни при каких обстоятельствах.
Будто ему этого когда-то хотелось. Живот снова свело, желчь поднялась к горлу и попала в глотку, отдаваясь горечью на языке.
– А вот и подарок.
Дверь открылась, и он увидел все ту же кровать. Они мало отличались во всех мотелях друг от друга. Но в этот раз его там ждала женщина. И все последующие два с половиной года были лишь они. Удушающая вонь этих людей, уродливых и обнаженных. Но он научился, как справляться. И он снова стоял там, полностью выключенный. Просто тело.
Вот за что его избил клиент неделю назад. Он больше не был мальчиком с «милой мордашкой», чтобы удовлетворить потребности зловонных стариков. У него у самого половые органы стали большими, как и плечи, как выпирающие скулы и «злое выражение лица». Он больше им не подходил. Но теперь стал подходить для других.
– Красивый, правда? Ему семнадцать.
Ложь. Он никто.
Тринадцатилетний мальчик. Нет. Никто. Ни чувств, ни мыслей, ни души. Дыши.
Он больше не жил. Он похоронил себя в той комнате с белыми плитами, став Тринадцатым. Дыши.
Защелкнув замок на двери, он нажал и внутри себя на кнопку «выкл.». Потом он будет себя резать, возвращая себя к жизни. Но уже потом. А сейчас...
Это никогда не кончится.
Дыши.
***
«Не целовать в губы».
Никогда не целовать.
Всех тех женщин, которых он трахал, Эл никогда не целовал.
После того, как он сбежал, Эл ни разу не был с женщинами. Не прикасался к ним, не давал касаться себя. Его тошнило буквально от каждого человека в этом ублюдском мире. У него даже не стоял. Настолько ему было противно даже вспоминать и думать об этом.
До того случая.
«У меня на тебя даже не встал».
Так и было, пока она не убежала. Пока не вышла из комнаты. А у него вся кровь прилила к члену. Ее проклятый вкус на языке. Касание к ее коже, тепло ее тела и красота. Волосы цвета чистоты и идеальные изгибы спортивного тела. Ее дрожь действовала как морфий – его обезболивающее. И она пахла попкорном и сладкой ватой, как гребаная мечта не в этой всратой жизни. Не для него. И все равно ее запах преследовал, он ловил его в коридоре, в своей комнате, на своей одежде, на своих пальцах и коже. Как из ее уст звучало его имя. И он положил ее ладонь на свой пах. Черт возьми, кому он пытался доказать? Кто и над кем смеялся? У него впервые за четыре года встал.
Эл пробовал даже передернуть, пока был в душе, но не вышло. Лишь дотронувшись до члена, его чуть не вырвало. Ни разрядки, ни выхода. Все замыкалось на безысходности. Чертова Аи, что она с ним делала.
Ходил он в душ в общаге лишь один. В колонии его тело вынужденно видели, и это даже «спасало». Но Эл никогда и никому не хотел показывать своей изувеченной кожи. Он был уродом, который ненавидел свою суть, но только так умел жить. Поэтому первым делом, освободившись после колонии, он заработал денег на тату, участвуя в гонках. Чтобы он хотя бы сам мог себя выносить. А все равно ненавидел зеркала. И мылся Эл, включая воду, как и в детстве, лишь чтобы намочить мыло. А смывал все так быстро, насколько это было возможным. Чтобы вода не попадала на лицо из проклятой лейки. Умываться в раковине было проще, там он все контролировал. В отличие, например, от чертового дождя. Или пожарной сигнализации.
Худшим из всего этого было то, что он тоже контролировать никак не мог. Черт возьми. Желание. Ее. Поцеловать. Эл знал о контроле все, но Аи ломала начисто все созданные им за годы рабства предохранители. Даже висящее на стене оружие раз в год стреляет. И он не мог сопротивляться. Его выворачивало на изнанку с ее появлением. Чем больше они взаимодействовали, тем сильнее он себя резал. Этот процесс не заканчивался, словно гребаный порочный круг.
Он не должен. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Не должен целовать ее в губы. И он умирал, умирал сотни раз.
Останавливаться. Не позволять. Укусить. Уйти. Забыть. Вырвать все мысли о ней. Выжечь сигаретой, выдохнуть с табачным дымом. Вырезать. И он резал. Резал и резал от каждого прикосновения к ней.
А теперь она знает его секрет. Нет.
Она видела его секрет.
Даже Рэй нет. Хотя узнал этим летом о его шрамах, когда он у него жил.
Эл начал это делать снова с момента их встречи с Аи. Когда память опять пришла к нему. Когда стучалась и билась. Все произошло в тот момент, когда он ее увидел. Когда она отреагировала на его руку. Когда Эл подумал, что ее послали к нему. Что над ним насмехаются. Что это все никогда не кончится. Но он им не дастся, как не дался тогда. Никто не добрался до его нутра. Никто. О-о-о, он готов был на что угодно. Готов был даже переспать с ней, трахнуть ее в клубе. Выбросить так же, как поступали с ним. Но Аи не была объектом. Хуже того, он сам им не был с ее появления.
«Мне нечего терять». Одна фраза, взорвавшая все. Выжгла непроглядную тьму. Ударила словно дефибриллятором по атрофии: «Я такой же».
Поэтому все выяснил о ней, узнал то, что нужно.
На этом все, – она не от хозяина. Не от Десятого. Не угроза. Пятнадцатый, там в лесу, все подтвердил. Он вывел их всех на чистую воду.
А теперь Аи знает его тайну.
Только Аи могла ворваться в закрытый мужской душ после комендантского часа и найти его там.
Черт бы ее побрал.
Он ее ненавидел. Ненавидел все, что видел в ней. Ненавидел все, что она вскрывала в нем.
– Какого хрена?
Эл проводил утро в спортзале, заметив через окно Аи и Рэя. Она плакала. Но почему? Рэй был последним человеком, который хоть кого-то обидит, значит, не он. Гопники? Или... Неужели она ему рассказывает о том, что видела в душе? Он сорвался, выбежал на улицу. Какого, мать их, хрена.
В последний раз Аи так же прятала свои слезы от него. Когда он опять касался ее. Когда не смог сдержаться. Когда укусил ее губы. Когда сошел с ума от ее запаха, от ее ненависти и жизни в глазах.
Когда услышал, что говорила девушка, до Эла вдруг дошло, что Рэй делал. Давал ей прожить то, что она в себе сдерживала. Так же, как это делал с ней и Эл, но своими методами. Он ее провоцировал, потому что просто не мог ее терпеть.
Признать то, что нужно подставить «с» он был не в силах.
Оторвать Рэя от нее, встать между ними. Врезать. Так же, как он сделал это с Дьяволом, когда он ее поцеловал. Эл просто не мог это... Да, черт возьми, просто произнести это слово. «Стерпеть». Блядь.
Он не мог стерпеть, что кто-то вот так запросто целует ее.
Не мог стерпеть, что Рэй делает его работу. Что помогает ей.
Не мог стерпеть, что она забирает Рэя.
Не мог стерпеть того, что она делает со своей жизнью. Потому что чертова Аи должна жить. Уйти от всех них подальше. Особенно от него. Но вот он снова стоит перед ней, потому что не мог стерпеть, что кто-то видит ее слезы.
А потом она улыбалась, и Эл на миг забыл обо всем. Не понимал, зачем и как тут оказался и что собирался делать?
Эл должен ее ото всех спрятать. Она вчера вернулась, не позвала никого, и сейчас не собиралась раскрывать его тайну. Потому что все самое страшное никто не должен видеть, эта упрямая девчонка с белесыми волосами понимала это. И он хотел ее в этот момент закрыть от всего мира, пока она плакала. Вот почему Эл стоял здесь.
Он повел ее куда-то. По инерции. Ослепленный. Все вспышками, грохотало внутри до шума в голове, но ни одну из них он не мог удержать надолго. Все всегда заканчивалось, поглощаясь пустотой. Может, поэтому он бежал сейчас с ней, чтобы догнать этих призраков внутренних реакций, удержать их хоть ненадолго. Наконец, сообразил, что стоит снова в спортзале.
Рука пылала от прикосновения к девушке. Снова. Опять. Он это сделал. Кожа горела, хотелось ее с себя содрать, снять и бросить. Его ломало, до трясучки, до спазмов. Мир стирался и сводился всего в одну фигуру. В бледную кожу, белые волосы и ее заливистый смех. Так смеялись те дети в парке развлечений. Счастливые и полные жизни.
Ему нравилось, как она пахла. Как она, черт возьми, пахла везде.
Ее насмешливый рот и взгляд, как у дикого зверя. И она от него ничего не хотела.
Аи его. Не. Хотела.
Не требовала, не желала. Не заявляла прав и не вешалась на шею. Она за ним не бегала, а все время лишь убегала. Отталкивала и язвила. Ругалась с ним и уходила. Гордая, смелая, с чувством уважения к себе и собственного достоинства.
Принцесса Аи.
За все свои девятнадцать лет он знал все о сексе и как доставлять удовольствие женщинам, но ни разу не целовался. Ему никогда этого не хотелось.
Не хотелось... Нет!
Кому он доказывал, что она по другую сторону реки. Ей? Или себе? И все равно ее трогал, прикасался к ней. Противостоять этому было настолько же трудно, как и тому, чтобы себя резать. Куда не поверни, везде тупик. Гребаное короткое замыкание.
После клуба впервые с тех пор. Он сорвался. В тюрьме это не требовалось. Там он был одержим другим. Но вот он снова занес лезвие над кожей. Провел один раз и больше не остановиться. Хозяин и карта. Женщины и тела. Он думал, что Ида с ними и его захлестнула ненависть. Он снова был в аду. После моста, после игры, после того как дотронулся до нее в комнате, как дал ей дотронуться до себя, положив ее ладонь на свой пах. Ошибка. После их танца Эл резал себя беспощадно. Потому что он желал большего. И больше себя истязал – ровно настолько же, насколько ее хотел. Какая-то нелепая, до абсурда непригодная часть него упрямо и иррационально умела хотеть и желала жить.
– Я все за тебя отработаю.
Вместо «привет».
Вместо «прости за то, что оставил тебя там и убежал».
Ее губы приоткрылись.
«Ну, зачем? Прошу».
И он снова... Снова не смог стерпеть.
«Ненавижу тебя за то, что ты со мной делаешь».
Ненависть – была единственной точкой пересечения на координатах их сраных и таких далеких друг от друга жизней.
Словно магнитом тянуло. В груди ныло, стучало, жило. И он шел, не сопротивляясь. Бежал, вообще-то, набросился. Легко посадил на «козла», раздвинул ноги.
Ближе. Прижимая к себе. Ее придыхание от того, что дотронулся до нее. Чертов морфий. Рука под кофту, там, где кожа. Где ее тепло. Эл почувствовал, как поясница Аи выгибается от его прикосновений, давления, притяжения. Он не давал ей выбора и себе. Целовать ее было самым правильным действием. Естественным ходом вещей. Пусть ненавидит. Ей не переплюнуть его ненависть к себе. Никогда.
И он поцеловал. Накрыл ее губы, впился в них, как в последний глоток воздуха.
Запустив ладонь в ее волосы, притягивая ближе, не давая шанса сопротивляться ни ей, ни себе.
Затыкая все голоса в голове. Прижимая Аи сильнее, до боли в ранах от трения и давления, до дрожи...
Его трясло.
Ее губы были такими мягкими, Эл их сминал. Пробовал на вкус верхнюю, затем нижнюю. Кусал. Она издала не то хрип, не то стон.
Ее ненависть очаровывала. Она услаждала. Была большим из всего того, что он когда-либо получал.
Это не было поцелуем, он ее пожирал. За все времена голода он никогда не испытывал такого желания. Чувства, что никогда не насытится.
Он сам издал стон, оттянув ее нижнюю губу снова зубами, как тогда, потому что Аи отвечала. Провела по его волосам, посылая электричество вдоль позвоночника. Не нарушала его границ, не трогала шрамы. И он позволял ей перебирать его волосы, позволял себе чувствовать мурашки вдоль позвоночника от ее прикосновений. Бедра девушки качнулись вперед, снова призывая боль, но он, черт возьми, был ослеплен самой жизнью, потому что чувствовал ее только через вспышки боли.
Эл и сам не понял, что давно этого хотел. Сколько раз запрещал себе. Он знал, какая она на вкус внизу, делал то, к чему привык. Но по-другому. Ему хотелось ее целовать. Хотелось ее касаться. Ему хотелось, чтобы ей было приятно. Хотелось ее.
Погрузив в нее язык, Эл хотел большего. Чувствовал себя наркоманом, который открыл для себя блаженство и бросался на него, жаждая получить все до последней капли.
Облизал ее язык, провел по зубам, коснулся неба. Снова укусил. Они будто сражались. Стукались зубами. Аи сжимала в кулачок его волосы, а он не замечал, как практически повалил ее назад, почти уже до стены. Все так же рьяно атакуя ее рот. Врываясь в него своим языком. Кусая. И снова кусая. Пожирая. Отчаянно. Будто другого раза никогда не будет. Будто он сейчас вот-вот умрет, все внутри опять оборвется и отключится. Весь мир разрушится и не останется ни песчинки. Аи исчезнет. Растворится, как и он сам. А пока... Пока Эл втягивал в себя ее язык, сосал его, испивал стоны Аи. Лизал ее губы, сминал их. Влажно. Такие мягкие. До умопомрачения вкусные.
Вот чего он хотел в их танце. Всегда. Каждый чертов раз.
Близости.
Целовать ее. Прижимать к себе. Точно так же двигать тазом навстречу. Аи сцепила ноги за его спиной, еще больше сокращая расстояние, усиливая боль в порезах. И он терся о нее, усиливая. Боль. Боль. Только так он жил. У него давно встал. Член рвался наружу. Натягивал ткань. Чувствовал, как у нее между ног тепло, даже несмотря на ее джинсы. Аи уже почти лежала на «козле». Но Эл продолжал удерживать ее в руках на весу, будто вот еще мгновение, и она точно рассыплется.
Фигура у Аи была такой хрупкой, тонкой, и он с легкостью держал ее. Прижимал к себе. Гладил кожу под кофтой. Чувствуя, как напрягается ее живот, спина. Как двигаются ягодицы, откликаясь на его трение.
Ее прямые руки повисли на его плечах. Он чувствовал, как груди девушки касаются его. Даже под слоем кофты, он все равно помнил на ощупь ее формы. Как они идеально лежат в его ладонях.
Чувствовал их борьбу языков. Грубость в каждом соприкосновении губ. В каждом укусе отчаяние. Отчаяние. И он падал. Падал. Задыхался, воздуха больше не хватало.
Эл оторвался от нее, не в силах даже смотреть. Хотел сказать, но получилось лишь наорать:
– Уходи!
Он знал, что Аи растерянно смотрит на него, даже не поднимая на нее глаз.
– Живо! Вали сейчас же отсюда, – грубо, зло. Только так. Она его просто ломала. А он... Он не мог больше.
Аи выбежала так же быстро, как всегда убегала от него.
Дверь хлопнула. А Эл опирался на «козла», согнувшись от боли, почти ничего не видя. Опустил руку в штаны, чтобы остановить. Но вместо этого лишь смог провести по своему члену, давая разрядку. Его тело сотрясало от боли и наслаждения одновременно. Он укусил ладонь, чтобы не кричать. Сколько же там...
Черт бы, блядь, все это побрал.
Четыре года у него не вставал.
А тут Эл кончил от поцелуя.
Он был уверен, что настолько ненавидел все это, что уже никогда не сможет этого сделать. Что добровольно разломал нахрен все настройки. А Аи просто ворвалась в его жизнь и поломала всего его.
Обрыв и падение. Пустота.
А сейчас...
Душ.
Лезвия и бинты.
***
Эл закурил, когда мимо него пронеслась машина по треку, а он стоял посреди дороги.
– Опаздываешь, – он сощурил глаза, узнавая черный автомобиль, который ожидал.
Аи вошла в поворот, выравнивая Додж. Но, как и задумывалось, увидела Эла.
Машина затормозила в трехстах метрах от него. Пусть он не видел ее лица, но знал его выражение. Выдохнув дым, он языком играл с фильтром сигареты, зажатой между зубами. И растянул губы в улыбке.
Аи вцепилась в руль и снова дала по газам.
– Что-то напоминает, – как ни в чем не бывало курил Эл.
Она его, конечно, не услышала, но сомнений не было, думала о том же.
Пусть сбивает его. Аи же знает, что Эл не отойдет. Теперь уже знает.
Додж не останавливался.
Эл развел руки в стороны, издевательски приветствуя ее.
В последний момент девушка выкрутила руль, и машина задрифтила, оставляя на асфальте круги от покрышек и объезжая его.
Выйдя из тачки, Аи хлопнула дверью, явно пребывая не в духе. С чего бы?
– Ты сорвал мне гонку, – она прислонилась к корпусу машины и скрестила руки на груди.
Эл заметил, что Аи сменила имидж, попрощавшись со спортивными шмотками. Сейчас ее идеальные ноги были демонстративно оголены из-за короткой черной юбки с запа́хом. И подчеркивались белыми гольфами поверх лоферов. Из-под безразмерной кожаной куртки виднелся белый перекрестный топ, открывающий плоский живот. Вокруг оголенной талии была обвита массивная цепь. Крутая девчонка на гонках.
– Да? А я вижу, что спас тебя от позорного проигрыша.
Когда Аи хотела возразить, Эл перебил, тем временем приближаясь словно хищник:
– К тому же, ты сорвала мне голову, мы квиты.
– Ха! Там нечего срывать, ты же просто безнадежный случай, сам знаешь.
Поравнявшись с девушкой, Эл опустил руки на крышу машины по обе стороны от нее, заключая в капкан своего тела. Не теряясь, Аи выдала:
– Почему твои слова пахнут уязвимостью и обвинением?
Неплохо.
– Потому что это лишь недоразумение. – Он наклонился к ее уху. – Как и ты, – с ухмылкой добавил он.
Аи ударила его грудь ладонью, в безуспешной попытке оттолкнуть парня от себя:
– Послушай, ты не дождешься от меня всех этих выкрутасов типичной идиотки из мелодрамы, которая спасает мальчика с прошлым. Я не стану тебя жалеть.
– Как будто я в этом нуждаюсь, – Эл чуть не рассмеялся. Она серьезно? Нет, потому что в ее взгляде блеснуло понимание. – Мне нужно от тебя не это, Аи.
– Тогда что?
– Хм-м, может, проверить, что я чувствую.
Он продолжал стоически держать расстояние между ними, возвышаясь над девушкой, вдыхая. Разглядывая ее серьги в маленьких и аккуратных ушах. Сегодня Аи сделала высокий хвост, открывая их и свою шею, которая так и манила.
Как же Эл ненавидел ее и все то дерьмо, в которое они вляпались. Но все, о чем он должен помнить, так это как был рабом. Об этом ему нельзя забывать. Поэтому он ходил в душ, чтобы всегда помнить, насколько он омерзителен. Чтобы ощущать хоть что-то. Потому что только тело помнило о том, каково это. Тогда как внутри все умерло, он утопил это в день своего последнего сопротивления. Он больше не был человеком. Хуже, чем животное. И только боль напоминала ему, как это – быть живым. Он создал свою комнату пыток. Заменил ее. Настоящую психологической.
Можно было обманывать себя, что это лишь рефлексы. Отвращение, тот же страх возвращения в рабство. Ведь он носил на себе проклятое клеймо. Их клеймо. Но на самом деле ему было плевать на угрозу. Аи и не была никогда ею для него. Эл хотел лишь убить в себе влечение. Где-то там, глубоко внутри, оно зародилось в день их встречи и только это его пугало больше всего. Пугало то, что он в ней видел.
Лучшую жизнь для себя. А это невозможно.
– Так нечестно, – прошептала Аи и отвернула голову в сторону. – Это манипуляция.
– Ты же никогда не пожалеешь меня, так почему это пахнет, как сочувствие?
– Твои игры разума меня не заводят.
– Поэтому ты так сильно прижимала меня сегодня к себе в спортзале?
Ее глаза вспыхнули гневным огнем. Эл готов был есть с рук ее злость вечно, если бы это возвращало его из раза в раз к жизни.
– Пошел ты.
Толкнув его уже двумя руками, Аи собиралась сесть в машину, но он не дал. Развернув девушку и прижав, Эл снова ощутил голод. Пока он боролся с собой, Аи сама подалась вперед, соединяя их губы. Поднималась на носочки, чтобы доставать, чтобы поцеловать сначала нижнюю губу, а затем верхнюю. Медленно. В этот раз Эл был почти неподвижен, застыл словно статуя. Слишком много всего внутри, от этого вибрировал воздух и сгущал все вокруг. Давил на виски, стискивал грудь, вызывал дрожь в теле. Ее язык сделал круг, облизнув его приоткрытые губы, уверенно вошел внутрь. Эл провел своим, сплетая, исследуя. Втянул ее нижнюю губу.
– И что ты чувствуешь? – Спросила она, отстранившись, выдвигая стену. Взгляд холодный с яркими стрелками, придающими выражению лица надменность, под стать принцессе.
– Ничего.
– Я тоже.
И он теперь уже сам потянулся к ней. Заключил ее лицо в свои ладони, обрисовал пальцем линию губ, а потом то же проделал языком. Углубился и провел под верхней десной. Аи лизнула его язык снизу. И они снова задохнулись друг в друге. Целовались, так же жадно, как и утром.
– Я перетрахал столько женщин, Аи, – хрипло произнес он. – Но хочу лишь тебя одну.
– Какой же ты придурок.
– Что, принцесса снова оскорбилась?
Эл не понял, за что она его ударила. Но потом дошло, что Аи ничего не знала о его прошлом. И что по-настоящему, по-своему желанию с ним такого никогда не случалось. Он действительно ее хотел. Но она никогда не поймет насколько это было для него много.
Когда Аи снова развернулась, чтобы сесть в машину и уехать, Эл поднял девушку и перекинул через плечо. Короткая юбка задралась, и Эл чувствовал, как Аи пахла. Взвизгнув, Аи начала вырываться, но это лишь рассмешило его. Особенно, когда начал садиться вместе с ней на водительское место.
– Ногами вперед! – наругала она его и даже хлопнула по спине ладошкой. – Ты просто безнадежен.
– Точно.
Посадив Аи на колени, он отодвинул кресло, чтобы им было удобнее.
– Я не собираюсь с тобой умирать, – сказала Аи, когда они тронулись с места.
– Я с этим справляюсь прекрасно один.
– Мы будем прыгать, – не унималась она.
Похоже, Эл напугал ее в прошлый раз. Аи ему не доверяла.
– Мы? Тебе ведь не нужны эти игры в стиле мелодрамы, – зло бросил он. Эл провел по оголенной коже ее ног ладонью. И сжал внутреннюю поверхность бедра, ощущая жар от ее лона, ловя ее судорожный вдох. – К тому же демонстрация – это желание, чтобы тебя спасли. Мне зрители не нужны.
– Тогда что мы делаем?
– Репетируем.
– Надеюсь, что не нашу смерть, – буркнула Аи. Но больше спорить не стала.
Она не доверяла ему, в этом Эл ее уважал. Потому что сам он никогда не позволит себе такую слабость. Они поедут туда, где их маски будут как дома.
Здание, к которому они подъехали, переживало не самые лучшие времена. Каждая постройка в Пагубе была старше их двоих, вместе взятых, и доживала свой век. Практически все сносилось, строилось что-то новое, выглядывая и пестрея в убогом городе, как пластыри на язвах. Но именно это место нравилось Элу по многим причинам.
Аи хмурила брови, очевидно не понимая его задумки.
– Сейчас здание театра уже считается чем-то вроде достопримечательности. Наверное, поэтому, его не сносят. Раритет. Но его собрались реконструировать, поэтому здесь и установлена эта металлоконструкция над ним.
– Эл, какого черта мы здесь забыли? Сейчас ведь ночь и ничего не работает.
Он содрогнулся от того, что Аи к нему обращалась по имени. Фальшивому, но благодаря ей эта личность казалась самой настоящей из всех.
– Да, в том-то и прелесть.
Через подвал Эл провел их внутрь.
– Тебя двери не остановят, да? – Заметила Аи, указывая на его руку, в которой только что исчезла отмычка.
– Пришлось научиться выкручиваться, когда наступали холода и нужно было где-то спать.
Девушка как будто хотела его спросить, но лишь поджала губы.
Маркиза. Хорошие манеры родились вперед нее.
Уверенно Эл вел их к сцене. Знал здесь каждый закоулок, несмотря на полнейший мрак. Это место стало одним из его убежищ.
– Вокруг театра полно шумихи, что типа тут живут приведения. И что главный из них, – умерший хозяин, кто хотел сделать свой театр чем-то грандиозным, – пугает теперь всех актеров, потому что они не несут его наследие.
– А привидение здесь ты?
Он слышал в темноте ее ухмылку. Уголок губ лишь с левой стороны всегда поднимался вверх. Он мог воспроизвести это по памяти и улыбнулся.
Когда они вышли к сцене, освещенной противопожарными лампочками, Аи остановилась у одной из декораций. Повернувшись к Элу, она сделала зловещее лицо:
– Призрак оперы, а-р-р.
– Не льсти себе. Я не утащу тебя в катакомбы, ты меня не впечатляешь.
– А ты не непризнанный гений.
Туше.
«Призрака оперы» он прочитал еще в интернате, а ведь совсем забыл об этом. Как его научили там читать и писать. Но он сбежал. Все дети об этом мечтали. И троим удалось. Тогда они не знали, что их жизнь станет еще хуже. Не то, чтобы в интернате их хорошо кормили. Но всем сбежавшим мальчикам пришлось познать истинный голод. Один из них не пережил зиму. А Эла и другого ребенка похитили. Эл опять выжил. И хозяин его нещадно эксплуатировал, поэтому и ищет. Они не прощают потери капитала никому.
«Выйти из Круга невозможно. Все помеченные остаются в нем навсегда».
Он стал помеченным.
Тринадцатым.
– Идем.
Эл повел ее в сторону гримерок, в той части здания находилась лестница. И здесь было то, что ему нужно – люк, ведущий на крышу. Сам театр не представлял для него особой ценности. Хотя как-то раз Элу удалось остаться незамеченным на утро, проспав в груде сценических нарядов.
– Вау!
Он непроизвольно улыбнулся. Именно такой реакции заслуживает открывающийся вид. Когда видишь что-то больше себя, – оно завораживает и перехватывает дух. Его сердце забилось сильнее, напоминая состояние в спортзале утром.
Что-то большее, чем ты есть. И Эл посмотрел на Аи.
– Чем не Эйфелева башня со своими балками, перекрестами и креплениями, да? Паутина из железа, устремляющаяся далеко ввысь. Еще сильнее ощущения, когда поднимаешься на самый верх.
Эл любил проводить там время, смотреть на ночное небо, засыпать и встречать рассветы.
– Да ты романтик.
– Нет.
Залезая все выше, Эл вел за собой Аи. На самый верх конструкции.
Протянул руку, чтобы помочь залезть, но она отмахнулась.
– Да, ты не романтик, это был сарказм. Так что, ты же не думаешь, что я буду в стиле Гвен Стейси лететь отсюда, и надеяться, что ты меня спасешь. Все мы знаем, чем это закончилось.
О чем она?
–Ты не смотрел «Человека-паука»?
– Нет.
– Что ж. Этот гений спас целый город, но не свою девушку. В случае моего полета нас ждет то же.
– Я не герой, Аи.
– Точно. А я не героиня мелодрамы. Так что сама залезу.
Когда Аи встала на металлическую балку, тут же пошатнулась и уцепилась за одну из вертикальных, с ужасом глядя вниз.
Вся конструкция возвышалась над театром, представляя из себя сеть, железную паутину, из несущих столбов и поперечных перекладин, соединенных между собой диагональными.
– Так зачем мы здесь?
– Вот за этим, – кивнул он вниз. – Между нами пропасть, как эта. А ты хочешь быть легендой, так? Ты не согласишься на меньшее. Так что, номер должен быть легендарным. Начнем репетицию.
– Ты вообще о чем? – Спросила Аи, подозрительно покосившись в его сторону.
– Я видел то, что ты придумала. Я видел, как ты танцуешь. Тебе нужна опора для исполнения. Я воркаутер и тоже трюки выполняю лучше, когда есть, за что зацепиться.
– Ты собрался танец делать в воздухе?
– Мы собрались. И с этим «мы» у нас беда, да, маркиза? Мы на дух друг друга не переносим. Поэтому мы будем танцевать здесь на грани жизни и смерти и учиться балансировать. И ничего не выйдет, пока мы не начнем друг другу доверять.
– Как партнеры по танцу.
– Разумеется, – процедил он.
– Ты сумасшедший! – Перекрикивала она ветер. Этот ветер нагло трогал ее, трепал юбку, играл с прядями ее абсолютно белых волос.
– Таким недоразумениям, как мы, подходит, не так ли?
Эл отпустил балку, за которую держался, и пошел по перекладине, удерживая равновесие. Он делал это уже тысячу раз. Тренировался множество проведенных тут ночей. Аи взвизгнула, когда Эл оттолкнулся и прыгнул, зацепившись за другую перекладину, подтянулся с выходом силы и залез на нее.
– Это больше, чем седьмой этаж, черт тебя дери!
– Что? – Переспросил он, потому что ветер гудел в ушах и уносил ее крик.
Аи указала в сторону многоэтажек.
– Получается, что выше, чем седьмой этаж. Можно разбиться насмерть.
Эл вспомнил, как сказал ей об этом. Казалось, это было тысячу лет назад. Он посмотрел вниз и произнес, будто ее здесь и не было:
– Когда все время бежишь и борешься, когда это происходит слишком долго, все начинает терять смысл. Стоит только остановиться, задуматься, попытаться разглядеть его в этой темноте, и перестаешь его находить, – этот смысл. Тогда возникает желание прекратить все. Просто отпускаешь, срываешься, и заканчиваешь.
Он вспомнил, как сделал крест из гвоздей для себя. Когда перестал ощущать чувство жизни, и более того, – не желал его больше. В последний раз он себя резал, когда еще был в рабстве, но сбежав прекратил. Он пошел на ограбление. Связавшись с уличными мужиками, он выдвинулся на дело. Тогда Эл решил, что это его последний шанс на жизнь. Это сейчас гонки приносили ему деньги. Но он дорого поплатился за надежду, попав в колонию. Где жизни не было вообще. Люди там умирали. Морально и физически. И он вообще напрочь перестал чувствовать потребность хоть в чем-то. В «Кресте» он окончательно замкнулся. Все было настолько же бессмысленным, как и в то время, когда он был в рабстве. Тогда Эл решил прекратить существование совсем. К гвоздям прибегали многие, он об этом узнал в тюрьме, и эти заключенные умирали. Поэтому Эл снова играл в рулетку со Смертью, но их сделка так и действовала. Она давала ровно то, что ему было нужно. Он опять выжил.
В конечном счете, что бы ты ни делал, ты добровольно себя отдаешь Смерти. Наконец прекращаешь старое. И умираешь. Потому что «по-прежнему», рано или поздно, всем становится уже невозможно жить.
Забавная штука, что чувствовать жизнь Эл может только на грани смерти. И, похоже, из-за этого напрочь забыл, каково вообще жить. В нем эта функция атрофировалось.
– Ты готова пойти до конца, Аи?
«Сможешь ли идти туда, куда я тебя приглашаю? Выдержать мой мир?»
Он прыгнул к ней, поставив согнутую руку над ее головой для опоры.
«Сможешь ли отдать всю себя». Потому что на меньшее он никогда не был согласен. Все или ничего.
– Дойти до своего предела и отпустить контроль? Ты пойдешь на это, Аи. – Он провел пальцем по ее раскрасневшейся щеке. Такая живая. – Потому что ты ничего не хочешь упустить в жизни. Ты хочешь взять от нее все. Просто разреши себе.
Точно так же, как он умел брать все от Смерти.
Обхватив ее за талию, они сорвались вниз под ее крик.
Но Эл зацепился за перекладину и нашел опору под ногами.
– Выдыхай, маркиза. Потому что ты бросаешь вызов не мне.
И она понимала. Знала, что он прав.
Оттолкнувшись от него, Аи зацепилась обеими руками за балку над головой. Взглядом она дала команду, что начался их танец. Повиснув, девушка развела ноги в поперечный шпагат. Снова толкнула его, но теперь уже ногой. Только Эл успел отскочить и повиснуть на соседней перекладине, перенести на нее вес, толкнуться и прыгнуть на верхнюю.
– Пойдешь ли ты до конца? – Сказал он, глядя на нее сверху вниз. – Или будешь бояться получить желаемое?
Сняв куртку, Аи последовала за ним. Уцепилась ногами за железо, как обезьянка, чтобы забраться. Ее юбка демонстрировала дорогое кружевное белье, и Эл сглотнул. Помчался вперед, чтобы не терять равновесие. Подальше от нее. Он уже знал, чтобы не терять баланс, нужно бежать и двигаться. Инерция все сделает за тебя. И Аи это тоже скоро поймет.
Когда она его догнала, Эл схватил ее за руку и поморщился, потому что Аи держалась за его шрамы, скрытые розой.
– Держись, Гвен Стейси, мать твою.
– Она, между прочим, была женщиной-кошкой! – Закричала на него Аи. Но вместо того, чтобы снова оттолкнуть, ухватилась за плечо и уперлась коленом в его пресс.
– Почему ты боишься желаемого, кошка? – Спросил Эл, глядя в ее глаза. Облизнул губы, потому что они опять оказались слишком близко, деля воздух на двоих.
Мы все боимся лишь себя. Страх осознания своей силы и где она заканчивается. Насколько позволим себе лишиться контроля и прыгнуть за грань своих возможностей? Никто не знает, с чем там встретится. И каково это полностью отпустить себя. Все боятся в этот момент себя потерять. Но теряемся мы не так. Эл знал это, как никто.
И Аи отпустила.
Оттолкнувшись от его пресса, начала свой танец. Зависла в воздухе, удерживая тело в пространстве. Используя Эла для выполнения трюка. Он согнулся, чтобы их маневр удался, тоже добавляя баланс со своей стороны. Тела обоих дрожали, раскачивались, чтобы устоять на месте.
Грани исчезли. Все снова яркое и насыщенное. Они оба превратились в ощущения. Один неверный шаг, отвлечение, и оба упадут. Куда сместить вес тела, какие мышцы напрячь, как нужно встать. Аи знала, как работать со своим телом. Эл видел, насколько девушка была сильной благодаря танцам. Знала, какие движения выполнять, как входить в сложные стойки. Обвивалась вокруг его ног, держалась за руку. Он поднимал ее за талию. Эл был ее опорой – силой. Он умел выдерживать. И был в этом лучшим. А она давала им баланс. Их обоюдная работа не позволяла упасть. Как два инженера физических возможностей человеческих тел, они отрабатывали каждый сложный элемент.
Когда Аи потеряла равновесие, Эл крепко прижал ее к себе и упал вместе с ней на «уголок» со сторонами почти в полметра. Приземлился, чуть не улетев, потому что площади не хватало, но успел сесть с Аи сверху.
– М-м, знакомый элемент, – Эл провел ладонью по ее бедру, забираясь под юбку.
Аи непроизвольно качнулась ему навстречу, выгибая поясницу.
– Да, наездница, – не осталась она в долгу.
Такая смелая.
Воздуха не хватало, потому что оба они выложились на полную, и дышали, дышали. Только с Аи все превращалось в настоящий момент, собиралось в ощущения. Он чувствовал, как дует ветер, раскачивая конструкцию. И пропасть под ними в семь этажей. Запах ее пота, который сводил с ума. И снова эти губы напротив. Жар ее лона, прижатого к его паху. Член дернулся от воспоминаний, как сокращаются мышцы ее сильных ног при каждом движении, напрягаются ягодицы в черном кружеве.
Их губы касались. Эл снова не удержался и провел кончиком языка, поддев ее верхнюю губу.
– Не чувствуешь?
– Вообще ничего, – солгал он. Хотя тело трясло от адреналина.
Аи легко пососала его верхнюю губу.
– А так?
– Тоже. Но может...
И он толкнулся в нее тазом.
– Ты снова проиграл, – констатировала она, указывая на его эрекцию, но прижимаясь к ней еще плотнее. Девушка пылала и говорила, едва дыша. От осознания, что он вызывал в ней такие чувства, внизу живота все сводило. Пульс грохотал в висках, учащая дыхание.
Эл потерся в ответ, отчего они чуть не потеряли равновесие. Черт, крышу сносило от ощущений. Крепче прижимал к себе, Аи в ответ сильнее обхватывала его в кольцо своих потрясающих ног. Они двигались в унисон, громко дыша, он с хрипом, она со стоном. Их тела толкались друг в друга. Эл провел языком по раковине ее уха, по самому краю, получая ее дрожь, ловя каждый ее стон.
– Я тоже ничего не чувствую, Эл, – сказала она, накрывая его губы. Играя с его языком.
– Да, я знаю, – прошептал он, наращивая темп. И забрался под ее юбку. – Но может вот так? – Усмехнулся он.
Найдя тонкую ткань ее белья, он одним движение сорвал их. От неожиданности, девушка смотрела на него округленными глазами.
– Дойти до конца, принцесса Аи. Ты готова?
Он быстро поднялся и поставил ее на тонкую перекладину. Ветер трепал ткань одежды, то открывая, то закрывая от взора ее манящий и гладкий треугольник. Во рту было сухо, хотелось снова ее целовать, касаться влажного языка, чувствовать мягкость ее губ. Обнажать ее кожу. Так же, как он доходил до ее правды раз за разом. Ближе.
Оттолкнулся и сделал кувырок в воздухе. Опасно, непредсказуемо и без гарантий. Он умел только так. Наполовину. Приземлился на перекрестные балки внизу. Аи смотрела на него с ужасом и в то же время завороженно.
– Все или ничего, Аи.
И она прыгнула тоже. Он ее словил. Снова возвращая контакт, прижимая к себе, целуя ее шею, засасывая. Сильно. До следа. Будто вкушал ее жизнь.
Аи уперлась в его плечи руками и ногами в квадрицепсы, чтобы подняться.
– Все или ничего, – повторила она его слова. Доказывала. Кто из них был сумасшедшим?
– Удержишь? – Спросила Аи перед трюком.
– У нас нет выбора, кроме как проверить, – Эл улыбнулся, вызывая в ней кипучую ярость, – она опаляла его кожу, добиралась до самого нутра.
Толкнулась и вышла в стойку, зацепившись стопами за перекладину наверху.
– Ты специально выбрала эту позу, чтобы я ничего не видел?
Ее юбка задралась, но их тела составляли идеально ровную прямую линию.
– Да, как и собственных ушей, умник.
– Аи, – прорычал он, потому что от ее смеха, Эл чуть не потерял равновесие.
Но она опустила одну ногу в шпагате, другой удерживаясь за перекладину. Руками она балансировала на его плечах. А Эл стоял уже так, как будто сам был частью металлоконструкции.
Легко, словно пушинка, она спустилась, группируясь вместе с ним. Их тела будто приросли друг к другу, зная, что ни одно из них не может без другого. Им просто здесь не выжить. И они обнимались, их сердца бились в бешенном ритме, отдаваясь в грудных клетках друг друга.
– И грандиозный финал, – Эл отцепил ее, прыгая на соседнюю перекладину. – Я как ты, и я вишу.
Эл повис на балке, глядя на нее.
Аи повторила, тоже повиснув напротив.
– Прыгай.
Начав раскачиваться, Эл пытался спровоцировать ее раскачиваться тоже, цепляя за ноги.
– Что ты творишь?
– Отдайся этому, Аи. Дойди до финиша.
Когда они качнулись навстречу друг другу, Аи смогла ногами схватить его. Оба они как фигура треугольника висели на высоте двадцати метров, чувствуя лишь друг друга. Ладони потели, металл гудел из-за ветра и их движений.
– Прыгай. Так же, как и тогда в нашей гонке. Забери свой миг чистой свободы. Это наша финишная линия. Пересеки ее.
Миллион мыслей отразилось на ее красивом лице. Гордая и сильная. Аи всегда боролась. Ей нужно было просто отпустить руки. Логика танцора и человека, знающего основу движения, ей подсказывали, что это невозможно. Что ей придется ногами держаться за него, но они слишком далеко друг от друга, чтобы успеть их соединить за спиной Эла. И Аи просто упадет. Потому что за его плечи тоже взяться не удастся при такой амплитуде толчка и положения их тел. А время шло, натирая ладони и натягивая мышцы в эксцентрическом напряжении.
Но она прыгнула.
Их момент доверия.
Эл поднял ноги в угол, помогая ее инерции, толкая на себя. И она ухватилась за его шею, повисла на нем, крепко обвив ногами. Раскачка от ее прыжка дала ему маневр, и он отпустил руки, падая вместе с ней. Они приземлились на широкую площадку сзади.
Задыхаясь от чувств, оба тянулись друг к другу, нашли губы. Впились, страстно, сильно. Эл опустил руку под ее проклятую юбку и удовлетворенно замычал ей в рот. Сильно надавил на ее складки движением вверх, и с другой стороны создавал давление большим пальцем на клитор. Аи вскрикнула.
«Да, чувствуй».
Она выгибалась, такая красивая, открытая и принимающая.
Эл провел пальцами по ее половым губам, помассировал, распределил влагу. И сразу же погрузил в нее палец на две фаланги. Такая мокрая и жаждущая.
– Ах.
Надавливая на переднюю стенку и стимулируя клитор, Эл целовал Аи, наслаждаясь ее дрожью. Давая ей то, что нужно. Аи была самой жизнью, чувствовала ее всю. Такая возбужденная. И он вылизывал ее рот. Двигал пальцем, ощущая ее тепло. Тугая. Мягкая и совершенная. Сводящая с ума.
Девушка извивалась в его объятиях, стонала и хныкала. Ее тело умоляло закончить то, что начали. На чем прервались. Дать разрядку. И Аи содрогалась, впиваясь в его плечи, кусая его губы. Она была настолько возбуждена, что дошла до оргазма почти сразу же, кончая на его палец. Эл держал их обоих, чтобы не упасть, продолжая атаковать ее рот, забирая себе каждый ее крик.
– Черт, я падаю, – тихо произнесла она, сотрясаясь от волны удовольствия.
Он подвинул ее так, чтобы разместиться над ней, им двоим на площадке было тесно. Уперся коленям в перекладины, которые соединялись с несущим столбом. Завел ее руки за голову и достал наручники.
– Так ты все-таки носишь их для меня, – сказала она игриво, когда щелкнул замок. В этот раз Эл взял металлические и пристегнул ее к конструкции, зафиксировав руки за соседний столб.
– Конечно, лишь бы ты меня не трогала. А еще, теперь ты точно не упадешь.
И он одним движением перевернул ее. Открывая ее для себя. Так, что Аи оказалась на коленях, но перекрученные руки в наручниках не давали подняться ее туловищу и голове. Юбка задралась, показывая ее обнаженную плоть. Эл припал к ней губами, облизнул от клитора до промежности. Надавил пальцами в углубления между бедрами, чтобы Аи расслабилась сильнее, освобождаясь от остатков контроля. Прошелся кончиком языка по ее входу, слизывая влагу. Потом подул и беззвучно засмеялся, одними плечами, дрожа вместе с ней. И резко щелкнул языком по ее чувствительному бугорку, заработав стон.
Эл знал тысячу и один способ, что делать с женским телом, и только сейчас эти навыки и умения имели какое-то значение. Перестали быть механическими.
Снова перевернул, целуя в губы, давая ей себя попробовать. Никто с ней этого не делал, и это возбуждало его до головокружения. Он был первым. Она для него тоже. Потому что все это имело смысл.
Аи не смотрела на него с жалостью, потому что знала, что она ему не нужна.
Все, что он делал с женщинами, было насилием. Потому что он этого не хотел. Они делали с ним, что хотели сами. Его тело ему не принадлежало. Оно отзывалось, реагировало, и Эл терял контроль, ненавидя себя за это. Но возвращал его после. Когда его рвало, когда он брал лезвие. Когда он себя резал.
«Ты красивый».
Он уродлив.
«Бедный мальчик, зачем ты так с собой».
Они хотели его спасти.
Но от этого его снова рвало, и снова он себя убивал.
Аи же не предлагала ему ни жалость, ни сердце. Вместо того, чтобы в душе сокрушаться над ним в бесполезном сожалении и еще более бесполезных словах, она танцевала.
Эта девушка танцевала для него. И ему хотелось это делать с ней.
Ему хотелось ее ласкать.
Он никогда не целовался. Но ему хотелось ее целовать. Чувствовал себя с ней человеком, а не скотиной.
Эл хотел ее просто до боли.
– Ты тоже не упадешь, если будешь во мне.
Сказала она, и Эл замер над ее шеей.
– А ты дойдешь со мной до конца? – Бросила она ему вызов.
Глаза блестят, серьезные и смотрят в самую душу. Раскрасневшиеся щеки, раскрытая перед ним, прикованная наручниками. Бесстрашная.
Его лихорадило, мурашки прошлись от висков до члена. Она это сейчас серьезно?
Он снова бросил ее на грань, и Аи не струсила. Пробудила своего демона, разрешив себе взяться за собственную силу. Кому они оба пытались что-то доказать? Аи его подталкивала, так же, как и он ее. Сейчас она ему говорила не бояться своих желаний. Глядя в ее глаза, скрытые линзами, Эл видел, что они оба были безумцами. Настолько разными, но и настолько похожими. Может, они просто не заметили, как все это время чертили линию доверия. Как каждый из них испытывал степень предела контроля между ними, и кто первый от него откажется.
Лежа здесь наверху, над всем проклятым миром, что остался под ними, Эл вглядывался в ее лицо. На грани жизни и смерти, на огромной высоте он мог рискнуть это сделать. Потому что чувствовал каждую гребаную секунду, прописывал в коре головного мозга, заполняя память фотографическими элементами. Его тело, разгоряченное от опасности и саднящих порезов после совместных трюков, сейчас стучалось и било в ту коробку, где он себя замуровал. Сигналило, что оно все чувствовало. И Эл смотрел на ее губы, которые просили большего. Аи сотрясалась и ерзала под ним, моля о контакте. Дышала в его приоткрытые губы. Ее торчащие сквозь ткань соски терлись об его грудь при каждом вдохе.
Только звезды были свидетелями происходящего в прохладе этой ночи, над этим даже демонами забытом городе. Но ад с ними. И со всей этой хренью про то, что было что-то больше их двоих. Или выше. Эл ни во что не верил.
Этот момент, собранный из осколков их душ, был создан сейчас ими. Когда они оба были свободными. Как ветер, который трепал их волосы. Как частые вдохи, наполняющие расстояние между ними. Им обоим было неудобно, мышцы болели от напряжения, от адреналина из-за высоты и покачивающегося железа. Но они оба изнывали от желания близости, разделить этот миг и запечатлеть. Прожить его полностью.
Он провел пальцами по бледной коже запястья, которая будто светилась в темноте. Потом прижался к тому же месту губами, прочертил дорожку языком, вызывая дрожь в ее теле. Тихий стон. Качнул бедрами, потерся, дразнящим движением, манящим.
– Подставь для меня свою шею, Аи.
Он очертил линию ее подбородка поцелуями, затем подул. Не без удовольствия наблюдая, как ее шея покрывается мурашками. Припав к ней губами, Эл мягко прикусывал нежную кожу, спускаясь к ключицам. Посасывал выпирающие косточки. Снова ощутил всепоглощающий голод. Он нашел ее губы, погрузился сразу с языком. Это срывало крышу. Туманило разум. Возбуждало. Делало их равными, ломало все запреты. Сплетало тела. Теряя себя, и находя в новом качестве. Они оба сливались в чувство. В желание.
Приспустив штаны, Эл высвободил эрегированный член. Провел им между ее складок. Живот сократился от удовольствия, от пожара внизу. От крови, что приливала к головке. Показывая, как сильно он желал ее, Эл терся о ее вход.
Правда за правду.
Вместе они были никем. Без лиц и имен. Без обязательств, потому что оба никогда бы не поверили в «долго и счастливо». У них был только настоящий момент. Всегда оба на краю пропасти среди обломков их истин.
Забравшись снизу пальцами под скрещенную белую ткань, Эл одним движением расправил топ, оголив ее груди. Высвобождая, наблюдая, как они от этого качнулись. Округлые и упругие, они манили и призывали дотронуться. Эл облизал сосок, обхватил его губами, снова ласкал языком. Посасывал. Рукой он сжимал другую грудь Аи, ущипнув затвердевший бугорок.
Затем спустился ладонью по плоскому животу поглаживающим движением.
– Аи, – сорвалось хрипло.
Их дыхание было таким громким, что казалось их слышат даже внизу. Все эти манекены с костюмами, поролоновые декорации животных и куклы.
А жар тел плавит металл.
Одним воздухом. Друг другом. Друг для друга.
– Ты уверена? – спросил он, лаская ее губы своими, невесомо, дразня себя и ее. Оба задыхались. Аи трепетала под ним, вызывая покалывание в предплечьях и щеках. Внизу все болело, желая оказаться в ней. – Я могу доставить тебе удовольствие сотней способов.
Аи поцеловала его. И Эл снова потерся о нее, забываясь в ее тепле. В нежности кожи.
– Я хочу, чтобы ты тоже. Чтобы мы оба дошли до конца.
Аи.
Закрыв глаза, Эл шумно выдохнул через нос.
Аи, черт возьми.
Он довел ее до оргазма и мог это делать хоть всю ночь напролет, а она думала о том, чтобы ему тоже было хорошо. Укусив губу до крови, он чувствовал, что так и будет.
Никого и никогда не заботило то, что он испытывал.
– Провокатор.
– Беспощадный манипулятор, – но Аи потерлась о него, спуская все крючки внутри. И он вошел с ней в это пламя, чтобы гореть вместе.
Презервативы Эл всегда носил с собой по идиотской привычке, как выдрессированная собака. Достал один из заднего кармана, разорвал зубами упаковку и надел.
– Тогда держи меня, маленькая принцесса.
«Отдайся мне полностью. Потому что я могу только так».
– И расслабься.
Для помощи в этом Эл снова погладил внутренние части ее бедер, где внешние половые губы. И тыльной стороной пальцев провел по низу живота, легкими касаниями помассировал, пока ее мышцы не перестали напрягаться под кожей.
Проведя головкой по лону и собрав смазку, Эл резко вошел в нее, но не полностью. Сумел почувствовать преграду и чуть не задохнулся от ощущений.
С ним. Она пошла на это с ним. Черт возьми, Аи.
Она крикнула и поднялась. Вместо того, чтобы оттолкнуть, ее рефлекторно к нему тянуло. От этого он сам в порыве обнял девушку и уткнулся лицом в ложбинку между ее грудей. Их обоих трясло мелкой дрожью, он вдыхал аромат ее кожи, заставлял себя продолжать дышать. Эл гладил живот Аи, желая, чтобы ее боль прошла. И нажал другой рукой на бинты, вызывая боль в своем теле, в которой нуждался. Показать себе, что этот момент реален. Для большего эффекта он посмотрел вниз, чувствуя, как пульсирует кровь и бьет по венам.
– Аи, – он начал ласкать ее шею. Покрывал губы короткими поцелуями. – Расслабься, – гладил он впадины над тазовыми косточками.
Как же тесно. Горячо и влажно. Приятно до одури.
Он не двигался, давая Аи привыкнуть к нему. Член пульсировал внутри нее, он ощущал ее запах и сходил с ума. Она пахла просто божественно. Одурманивающе, до опьянения. Хотелось слиться с ее запахом, запечатать его на своей коже. Но он не снимет с себя одежду. Их близость сейчас – это уже больше, чем он мог себе позволить.
Когда Аи перестала рвано дышать, Эл снова поцеловал ее и сделал легкий толчок. Медленно. Еще. И еще. Плавно раскачивал тазом. Сжимая ее бедра, он входил снова и снова. Замерев у нее внутри, ласкал языком упругую грудь, втягивал по очереди сначала один сосок, потом другой. Покрывал влажными поцелуями шею. И погрузился полностью, глядя в глаза. Аи выгнулась к нему навстречу. Их рубеж доверия. И Эл читал язык ее тела, проводя ладонью между грудей вниз, между ребер и по животу с цепью. Она доверяла ему. Потому что психологически и физиологически – это значит открыться. Мы с эволюцией научились прятать грудную клетку, защищаться, сутулясь и сгибаясь калачиком. Эл читал ее «хочу» в розовых затвердевших сосках и затуманенном взгляде. В том, как ее тело принимало его, впуская в себя.
Оставляя на нем метки, он одновременно наращивал темп. Чувствуя, что Аи готова. Как в их танце, замечая, ощущая друг друга, превращаясь в касания, в тепло тел и их реакций. И он ощущал ее всю. Высота и опасность кружили голову. Он видел внизу Пагубу. Упирался коленками в железо, балансируя. Слушая как стучат наручники от каждого его движения. А Аи стонала, сжимая бедра, желая удерживать его внутри. Раны болезненно отдавались стрелами по позвоночнику, пока он толкался в нее. И Эл чувствовал жизнь, ощущал ее на языке вместе со вкусом Аи. С ее стонами удовольствия, уносимых ветром над прогнившим городом страха и боли. Они вдвоем стирали рамки дозволенного.
Чувствовал ее дыхание на своей коже. И это было приятно. От того, насколько ему это нравилось, хотелось вопить, воткнуть в себя что-нибудь, потому что это не могло быть правдой. Это сон. Потому что жить было больно. Но она снова целовала его, находила его язык своим, нежно втягивала его нижнюю губу, лизала чувствительную кожу.
– Эл, – его имя на ее губах.
Это реальность.
Каждый раз, когда он чуть не падал, стенки ее влагалища напрягались сильнее, обхватывая его член и еще больше возбуждая. Усиливая темп.
Аи была красива. Эти выпирающие косточки на плечах. Поднимающаяся грудь от каждого его толчка. Приоткрытые губы, громкое дыхание. Длинные ресницы и тени от них почти до самых скул.
Когда она задышала чаще, Эл еще ускорился. Сам еле сдерживая стон. Глуша его в ее шее. В полуукусе, в грубом поцелуе. С каждым быстрым толчком, они неслись в пропасть, как на том мосту. Оба чуть не падали вниз, прижимаясь друг к другу крепче. Теснее. Доводя себя до предела доверия. До пика. Опасность будоражила и расщепляла их близость ощущениями до атомного уровня. Все быстрее входил в нее, еще сильнее, держась до боли за металл. Чувствуя, как сжимаются ее стенки вокруг члена, как она кончает. И Эл взорвался сам. Возносясь до звона в голове, который звучал в унисон со стонами Аи. До освобождающей пустоты. Разделяя вместе миг, который никто и никогда не отнимет. Их скачок за все существующие границы.
***
Он всегда делал это одинаково. Находил место, закрывался от всех. Доставал готовое лезвие и ровными полосами рассекал кожу. В рабстве он делал это в той комнате. Сам просил увести его туда, смотрел на воду и резал. Он никогда не думал о последствиях. Никогда не страшился того, что может надавить сильнее. Несколько раз так и было. После выполненной работы для хозяина, он делал это регулярно. Шесть раз из них он порезал и вены. Ему было плевать. Синими ветками они торчали из его изувеченных предплечий. Хозяин знал о том, что он делал. Впервые это случилось в той комнате, откуда он думал уже никогда не вернуться и все случилось на его глазах.
Всего один порез и легкость. Его черное нутро стекало вместе с кровью, освобождая его. И только так что-то становилось важным. Только так он позволял себе чувствовать, только так научился переносить это. По-другому не выходило. Он захлебывался, сжираемый агонией внутри вместе с булькающей кровью. И ждал всегда только этого момента. Только он ему позволял вынести каждый ебаный день рабства, пережить каждый мотель и акт насилия.
Эти шрамы – засечки на его теле. Они носили его историю Летопись о дерьмовой жизни, которая рассказывала сколько раз он задыхался, и в какие моменты наконец дышал. Через свои раны, как жабрами. Только это не сраная физиология, которая предавала его каждый раз, вызывая в нем все больше и больше отвращения к себе. Такой тип дыхания был конвульсией его воспаленного разума. Выдохом добровольной задержки на вдохе, в которую он постоянно себя скручивал, завязывал, давил и давил. Вот только до мыслей не добраться, не растоптать ботинком будто надоедливое насекомое. Он научился их останавливать только так. Там, в белой комнате, залитой его кровью. Нашел этот чертов рубильник. Но за все в мире нужно было платить. И он себя резал, расплачивался за полученную пустоту.
Но хозяин никогда не давал ему подохнуть, как последней собаке. У них всегда был доктор. Человек, который шесть раз вытаскивал его, не давая перешагнуть заветную черту.
– Так нельзя, ты можешь когда-нибудь, в самый неподходящий момент своей жизни, умереть от инфекции.
– Неподходящий момент? – Спрашивал мальчик с мертвыми глазами. – То, что вы назвали жизнью – сплошной подходящий момент для того, чтобы умереть.
Сидя на крыше, Эл закурил.
– Будь ты проклят, старик.
Кровь растекалась по бетону. Сколько он тут уже оставил таких следов.
Он всегда делал это одинаково. Но с тех пор, как к нему попала карта, а особенно сейчас, все стало по-другому. Смешивалось в такой вихрь чувств, что его просто накрывало. Только, когда Эл ощущал эту слабость и головокружительную эйфорию, внутри его чертового разума срывался крючок. Только в такие моменты все, что пряталось в черном ящике за ним, вырывалось наружу. Эл называл это жизнью. Но сейчас ее было слишком много.
Ее бледная кожа... он занес лезвие еще раз. «Эл» ее голосом... опустил. Такая красивая и безупречная... порез. Он внутри нее и ему хорошо, по-настоящему, действительно хорошо... еще один. Ее вздох и его... и еще. Всепоглощающая ненависть до темноты в глазах. Еще и еще. Из истлевшей сигареты осыпался пепел, упав на большой палец, но он не смахнул, позволяя ему прожигать кожу. Стискивал зубы, вспоминая следы девственности на железе. Провел глубоко последний раз от их стонов удовольствия и содрогающихся в унисон тел.
Сраное дерьмо.
С Аи он себя наказывал. За всю ту мерзость, что звалась его жизнью. Резать себя – было ритуалом, чтобы ее призвать, показать свое уродливое лицо. Только такого он и заслуживал. Раньше он не чувствовал во время совокупления ничего. За него отрабатывали гормоны. Но после, в момент отупляющего опустошения ему хотелось, мать его, просто показать себе, что он все еще жив. И он кромсал себя, распадался, чувствовал боль. И только она давала ему чувство жизни. Только так он со всем этим справлялся и не свихнулся. Но Аи права. Он псих.
Эл понимал, что ненавидел Аи каждой клеткой своего существа, потому что ее появление срывало все, что он знал. Ставило набекрень, выворачивало наизнанку. Раньше он делал это, чтобы вырезать из себя случившееся, дать себе чувство, что он еще жив, напиваясь болью, освобождая себя. Но сейчас резал себя, наказывая. А в самом моменте, когда срывало замки, видел лишь уродство своих чувств. То, насколько они непригодны, непотребны. То, насколько это недопустимо. Он воспроизводил каждую секунду вместе, чтобы разогнать темноту, пытался вернуть то, что они делали. Гнался за этим ощущением, как наркоман. Заставить себя чувствовать хоть что-то, черт возьми. Еще раз, опять, продолжить. Снова вытащить это уродство души наружу. В очередной раз дать себе увидеть то, насколько он ненормальный. И как мазохист все равно вызывал это, желая захлебнуться в своей боли, чтобы она его поглотила. Этот круг не заканчивался никогда.
Порез. Боль. Снова порез и снова боль. Гнался и гнался за ощущениями, как он ее трогал, впечатывал в себя. Запечатлевал. Снова порез. Чтобы не забыть. Он научился не помнить, не воспринимать. Но сейчас ему это нужно. Он хочет это помнить, хочет вшить в себя все то, что она ему дарила. Опять боль, призыв жизни. Аи.
«Я никто».
Нет.
Еще больнее. «Чувствуй, мать твою...».
– Эл, – вывел его из оцепенения ее голос.
Они решили дождаться рассвета, чтобы уехать в общагу, и Аи уснула в гримерке. А сам он поднялся сюда, чтобы сделать то, что сделал. Как повторял каждый гребаный раз во всех таких случаях, когда прикасался к ней. Сегодня он залил огромный участок крыши. На левом бедре не осталось ни одного живого места.
Когда Эл посмотрел на нее, то пожалел, что сейчас резал неглубоко. Потому что перед ним стояла девушка с разноцветными глазами. Белые волосы, бледная кожа. Ореол темных ресниц, густые и темные брови, выделяющиеся на фоне всего лица. Там было темно, но он запомнил эти разноцветные глаза.
При их первой встрече.
Когда он решил, что что-то изменится. Что он начнет жизнь заново.
Перед тем, как его упекли в колонию, где он уже окончательно решил подохнуть без надежды на спасение для себя. Еще два года из жизни, которые его добили.
– Это была ты. Твой дом я ограбил.
– И все разрушилось, – сказали они враз.
Шесть лет назад.
– А вот и то, о чем я тебе говорил. Я ведь обещал подарок, так?
Хозяин привел его в еще один мотель. В такой же, как и все до этого. Он научился подавлять рвотные позывы каждый раз, когда все начиналось снова по кругу. Потому что дальше будет хуже.
В животе неприятно заурчало. Его тело менялось с каждым днем и требовало все больше пищи, ведь рос он очень быстро. И уже в свои почти четырнадцать был крупнее и выше других детей. Та похлебка, которую принесли на завтрак, не давала чувства насыщения. Пахла она уже плохо. Он научился за последние голодные четыре года жизни отличать то, что испорчено, от того, что еще сгодится. Его живот привык, и от такого не заболит. А все равно всех детей в подвале кормили хуже, чем собак хозяина.
Он обещал. Парень содрогнулся. Когда он попался этим людям, не сумев сбежать, этот человек сказал так же. Что обещает о них позаботиться. О детях-бродягах, кто тоже так же попался. Он находился здесь уже два года. Но они даже близко не сравнятся с теми двумя, которые он провел на улице до этого.
Даже на улице ему жилось лучше в скитаниях и без надежды на завтрашний день. В отличие от того, что было здесь. Он хотел, чтобы завтрашний день никогда не наступал. Но он все равно приходил. Приходил и убивал. Он не жил, не выживал, а погибал, умирал день ото дня. На улице он хотя бы был свободен.
Сбежал он из интерната, когда ему было почти десять, став бродягой. Удрал от воспитателей, надзора и бесконечных побоев. Ему хотелось лишь одного: чтобы его жизнь принадлежала ему. Он мечтал об этом с самого детства. И так было всегда до того момента, пока он не попал сюда.
То, что делали с ним теперь, он ненавидел. Даже в самые голодные периоды жизни на улице, когда ему негде было спать и спрятаться от непогоды, он не испытывал того, что делали с ним здесь. Оно просто не шло ни в какое сравнение.
Он знал... Он знал, что не верит им, ни единому слову. Хотел сбежать, но не вышло. Его ошибка была в том, что он попался, что не смог улизнуть от них при встрече.
В самый первый день, когда их всех забрали, детей привели в подвал. В бродяжничестве, научившись вскрывать замки, ему иногда выпадала роскошь спать в чьих-то домах. Но чаще всего приходилось ночевать на улице, под мостами и на лестницах подземных ходов метро. Так что условия здесь для него не были шокирующими. Нет, худшим было не это. Многие дети не пережили даже первую неделю, умерев от болезней. Но он выжил, о чем жалел не раз. Потому что он попал в настоящий ад.
Когда мальчик, которого увели первым, вернулся в подвал, он проплакал всю ночь без остановки. В следующий раз он сопротивлялся, но его все равно увели. Позже он узнал куда, потому что попал туда сам.
Его забрали сюда, когда ему было одиннадцать. И вот в один злосчастный день два года назад пришла его очередь, и он все узнал...
Он узнал, что стал никем. Это была история его конца.
Дыши.
Мальчика увели. И он перестал быть мальчиком. Дыши.
А после он сопротивлялся. Не хотел. Он не хотел этого снова. Они все сопротивлялись. Каждый из них. Из попавших сюда детей.
Вода и кровь. Кровь и вода. Дыши.
Снова и снова. Они делали это с ним просто бесконечно. Он кричал и плакал, пока не разучился этого делать. Дни и месяцы превратились в один сплошной кошмар, пока он не перестал быть человеком. И тогда он забыл, что когда-то был ребенком. Все, что было «до» выбивалось с каждым вколачиванием в матрас. Дыши... С каждым окунанием в воду. Дыши!
Все, что было «до», душилось и умирало в агонии. Когда он терял себя. Когда он ненавидел. Когда снова терял и снова ненавидел. Пока эта ненависть и отвращение не направились на него самого. Пока они не достигли степени «невозможно». Пока он полностью не потерял себя, потому что это невозможно было вынести. Ум ребенка не мог с этим справиться. Не мог. Никак не мог. И он умирал в каждом таком мотеле. В гниющем подвале. В комнате с белым кафелем. Пока сам не стал этой ненавистью, пока она не забрала все то, что он знал о боли и не знал. Ребенок не мог себя ненавидеть, питаться отвращением к себе с каждым новым телом. Пока они все не превратились в просто тела и звуки, в вонь и боль. В удушья и рыдания. Дыши. В воду и кровь. Дыши! И в тишину. В пустоту, которая смогла принять этого ребенка. Только она. Потому что он не принял. Маленький мальчик смог найти покой лишь в Смерти, жаться на ее руках и больше не страдать. Она стерла все его воспоминания. Об интернате, о бегстве, об улице. О лицах. Обо всех этих лицах, которые стали лишь табличками с номерами дверей дешевых мотелей.
Она стерла...
Он убил свою суть. Они делали это с ним раз за разом, чтобы он прекратил сопротивляться. Пока он не стал полностью пустым и безликим.
«Ты никто».
«Я никто».
И только так это можно было пережить. Они все были обречены. Те, кто сопротивлялся, умирал. Он был из таких. Были и другие. Те, кто решил стать лучшим в этом деле, выслужиться перед хозяином. Они не раз пытались его убить, если хозяин хвалил. Если клиент оставался доволен. Если ему говорили, что он красивый мальчик.
Такие дети собирались вместе и избивали его. Все люди были одинаковыми. Точно такая же система была и в интернате. Ему впервые сломали ребра, когда он убежал из интерната вместе с детьми на конкурс, и наказали из-за этого всех. Тогда он научился не спать ночами. Научился драться. Научился, что он один против всех.
Поэтому, когда ему устроили «темную» здесь, он смеялся. Лежа там, в беспроглядной тьме сырого подвала, он смеялся, потому что его тело болело. Потому что они били по ранам, снова и снова возвращая его к жизни.
Неделю назад его избил клиент, и он тоже смеялся. Но им всем было запрещено трогать клиентов, иначе за этим последует то, чего он вынести не сможет. Их выдрессировали всех в той комнате. И его никто не трогал после этого. Когда хозяин сказал про подарок, он думал, что его убьют за недовольного клиента. Подарят ему освобождение. Уберут как второсортный товар. И он ждал. Дыши...
Но сегодня его заставили мыться.
И он знал зачем.
Им давали мыться только ради одной цели. Той, зачем они все здесь оказались. Все дети были рабами хозяина.
«Ты никто».
Это никогда не закончится. Дыши...
– Правило ты помнишь, – сказал хозяин. – Не целовать в губы. Никогда и ни при каких обстоятельствах.
Будто ему этого когда-то хотелось. Живот снова свело, желчь поднялась к горлу и попала в глотку, отдаваясь горечью на языке.
– А вот и подарок.
Дверь открылась, и он увидел все ту же кровать. Они мало отличались во всех мотелях друг от друга. Но в этот раз его там ждала женщина. И все последующие два с половиной года были лишь они. Удушающая вонь этих людей, уродливых и обнаженных. Но он научился, как справляться. И он снова стоял там, полностью выключенный. Просто тело.
Вот за что его избил клиент неделю назад. Он больше не был мальчиком с «милой мордашкой», чтобы удовлетворить потребности зловонных стариков. У него у самого половые органы стали большими, как и плечи, как выпирающие скулы и «злое выражение лица». Он больше им не подходил. Но теперь стал подходить для других.
– Красивый, правда? Ему семнадцать.
Ложь. Он никто.
Тринадцатилетний мальчик. Нет. Никто. Ни чувств, ни мыслей, ни души. Дыши.
Он больше не жил. Он похоронил себя в той комнате с белыми плитами, став Тринадцатым. Дыши.
Защелкнув замок на двери, он нажал и внутри себя на кнопку «выкл.». Потом он будет себя резать, возвращая себя к жизни. Но уже потом. А сейчас...
Это никогда не кончится.
Дыши.
***
«Не целовать в губы».
Никогда не целовать.
Всех тех женщин, которых он трахал, Эл никогда не целовал.
После того, как он сбежал, Эл ни разу не был с женщинами. Не прикасался к ним, не давал касаться себя. Его тошнило буквально от каждого человека в этом ублюдском мире. У него даже не стоял. Настолько ему было противно даже вспоминать и думать об этом.
До того случая.
«У меня на тебя даже не встал».
Так и было, пока она не убежала. Пока не вышла из комнаты. А у него вся кровь прилила к члену. Ее проклятый вкус на языке, когда он не смог противиться порыву, остановить себя и до нее дотронулся. Касание к ее коже, тепло ее тела и красота. Волосы цвета чистоты и идеальные изгибы спортивного тела. Ее дрожь действовала как морфий – его обезболивающее. И она пахла попкорном и сладкой ватой, как гребаная мечта не в этой всратой жизни. Не для него. И все равно ее запах преследовал, он ловил его в коридоре, в своей комнате, на своей одежде, на своих пальцах и коже. Как из ее уст звучало его имя. И он положил ее ладонь на свой пах. Черт возьми, кому он пытался доказать? Кто и над кем смеялся? У него впервые за четыре года встал.
Эл пробовал даже передернуть, пока был в душе, но не вышло. Лишь дотронувшись до члена, его чуть не вырвало. Ни разрядки, ни выхода. Все замыкалось на безысходности. Чертова Аи, что она с ним делала.
Ходил он в душ в общаге лишь один. В колонии его тело вынужденно видели, и это даже «спасало». Но Эл никогда и никому не хотел показывать своей изувеченной кожи. Он был уродом, который ненавидел свою суть, но только так умел жить. Поэтому первым делом, освободившись после колонии, он заработал денег на тату, участвуя в гонках. Чтобы он хотя бы сам мог себя выносить. А все равно ненавидел зеркала. И мылся Эл, включая воду, как и в детстве, лишь чтобы намочить мыло. А смывал все так быстро, насколько это было возможным. Чтобы вода не попадала на лицо из проклятой лейки. Умываться в раковине было проще, там он все контролировал. В отличие, например, от чертового дождя. Или пожарной сигнализации.
Худшим из всего этого было то, что он тоже контролировать никак не мог. Черт возьми. Желание. Ее. Поцеловать. Эл знал о контроле все, но Аи ломала начисто все созданные им за годы рабства предохранители. Даже висящее на стене оружие раз в год стреляет. И он не мог сопротивляться. Его выворачивало на изнанку с ее появлением. Чем больше они взаимодействовали, тем сильнее он себя резал. Этот процесс не заканчивался, словно гребаный порочный круг.
Он не должен. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Не должен целовать ее в губы. И он умирал, умирал сотни раз.
Останавливаться. Не позволять. Укусить. Уйти. Забыть. Вырвать все мысли о ней. Выжечь сигаретой, выдохнуть с табачным дымом. Вырезать. И он резал. Резал и резал от каждого прикосновения к ней.
А теперь она знает его секрет. Нет.
Она видела его секрет.
Даже Рэй нет. Хотя узнал этим летом о его шрамах, когда он у него жил.
Эл начал это делать снова с момента их встречи с Аи. Когда память опять пришла к нему. Когда стучалась и билась. Все произошло в тот момент, когда он ее увидел. Когда она отреагировала на его руку. Когда Эл подумал, что ее послали к нему. Что над ним насмехаются. Что это все никогда не кончится. Но он им не дастся, как не дался тогда. Никто не добрался до его нутра. Никто. О-о-о, он готов был на что угодно. Готов был даже переспать с ней, трахнуть ее в клубе. Выбросить так же, как поступали с ним. Но Аи не была объектом. Хуже того, он сам им не был с ее появления.
«Мне нечего терять». Одна фраза, взорвавшая все. Выжгла непроглядную тьму. Ударила словно дефибриллятором по атрофии: «Я такой же».
Поэтому все выяснил о ней, узнал то, что нужно.
На этом все, – она не от хозяина. Не от Десятого. Не угроза. Пятнадцатый, там в лесу, все подтвердил. Он вывел их всех на чистую воду.
А теперь Аи знает его тайну.
Только Аи могла ворваться в закрытый мужской душ после комендантского часа и найти его там.
Черт бы ее побрал.
Он ее ненавидел. Ненавидел все, что видел в ней. Ненавидел все, что она вскрывала в нем.
– Какого хрена?
Эл проводил утро в спортзале, заметив через окно Аи и Рэя. Она плакала. Но почему? Рэй был последним человеком, который хоть кого-то обидит, значит, не он. Банда? Или... Неужели она ему рассказывает о том, что видела в душе? Он сорвался, выбежал на улицу. Какого, мать их, хрена.
В последний раз Аи так же прятала свои слезы от него. Когда он опять касался ее. Когда не смог сдержаться. Когда укусил ее губы. Когда сошел с ума от ее запаха, от ее ненависти и жизни в глазах.
Когда услышал, что говорила девушка, до Эла вдруг дошло, что Рэй делал. Давал ей прожить то, что она в себе сдерживала. Так же, как это делал с ней и Эл, но своими способами. Эл провоцировал Аи, потому что просто не мог ее терпеть.
Признать то, что нужно подставить «с» он был не в силах.
Оторвать Рэя от нее, встать между ними. Врезать. Так же, как он сделал это с Дьяволом, когда он ее поцеловал. Эл просто не мог это... Да, черт возьми, просто произнести это слово. «Стерпеть». Блядь.
Он не мог стерпеть, что кто-то вот так запросто целует ее.
Не мог стерпеть, что Рэй делает его работу. Что помогает ей.
Не мог стерпеть, что она забирает Рэя.
Не мог стерпеть того, что она делает со своей жизнью. Потому что чертова Аи должна жить. Уйти от всех них подальше. Особенно от него. Но вот он снова стоит перед ней, потому что не мог стерпеть, что кто-то видит ее слезы.
А потом она улыбнулась, и Эл на миг забыл обо всем. Не понимал, зачем и как тут оказался и что собирался делать?
Эл должен ее ото всех спрятать. Она вчера вернулась в душ, не позвала никого, и сейчас не собиралась раскрывать его тайну. Потому что все самое страшное никто не должен видеть, эта упрямая девчонка с белесыми волосами понимала это. И он хотел ее в этот момент закрыть от всего мира, пока она плакала. Вот почему Эл стоял здесь.
Он повел ее куда-то. По инерции. Ослепленный. Все вспышками грохотало внутри до шума в голове, но ни одну из них он не мог удержать надолго. Все всегда заканчивалось, поглощаясь пустотой. Может, поэтому он бежал сейчас с ней, чтобы догнать этих призраков внутренних реакций, удержать их хоть ненадолго. И вместо лезвий у него в ладони была зажата ее рука. Тепло ее кожи, а не холод металла. Наконец, сообразил, что стоит снова в спортзале.
Рука пылала от прикосновения к девушке. Снова. Опять. Он это сделал. Его кожа горела, хотелось ее с себя содрать, снять и бросить. Его ломало, до трясучки, до спазмов. Мир стирался и сводился всего в одну фигуру. В бледное лицо, белые волосы и ее заливистый смех. Так смеялись те дети в парке развлечений. Счастливые и полные жизни.
Ему нравилось, как она пахла. Как она, черт возьми, пахла везде.
Ее насмешливый рот и взгляд, как у дикого зверя. И она от него ничего не хотела.
Аи его. Не. Хотела.
Не требовала, не желала. Не заявляла прав и не вешалась на шею. Она за ним не бегала, а все время лишь убегала. Отталкивала и язвила. Ругалась с ним и уходила. Гордая, смелая, с чувством уважения к себе и собственного достоинства.
Принцесса Аи.
За все свои девятнадцать лет он знал все о сексе и как доставлять удовольствие женщинам, но ни разу не целовался. Ему никогда этого не хотелось.
Не хотелось... Нет!
Кому он доказывал, что она по другую сторону реки. Ей? Или себе? И все равно ее трогал, прикасался к ней. Противостоять этому было настолько же трудно, как и тому, чтобы себя резать. Куда не поверни, везде тупик. Гребаное короткое замыкание.
После клуба впервые с тех пор. Он сорвался. В тюрьме это не требовалось. Там он был одержим другим. Но вот он снова занес лезвие над кожей. Провел один раз и больше не остановиться. Хозяин и карта. Женщины и тела. Он думал, что Ида с ними и его захлестнула ненависть. Он снова был в аду. После моста, после игры, после того как дотронулся до нее в комнате, как дал ей дотронуться до себя, положив ее ладонь на свой пах. Ошибка. После их танца Эл резал себя беспощадно. Потому что он желал большего. И больше себя истязал – ровно настолько же, насколько ее хотел. Какая-то нелепая, до абсурда непригодная часть него упрямо и иррационально умела хотеть и желала жить.
– Я все за тебя отработаю.
Вместо «привет».
Вместо «прости за то, что оставил тебя там и убежал».
Ее губы приоткрылись.
«Ну, зачем? Прошу».
И он снова... Снова не смог стерпеть.
«Ненавижу тебя за то, что ты со мной делаешь».
Ненависть – была единственной точкой пересечения на координатах их сраных и таких далеких друг от друга жизней.
Словно магнитом тянуло. В груди ныло, стучало, жило. И он шел, не сопротивляясь. Бежал, вообще-то, набросился. Легко посадил на «козла», раздвинул ноги.
Ближе. Прижимая к себе. Ее придыхание от того, что дотронулся до нее. Чертов морфий. Рука под кофту, там, где кожа. Где ее тепло. Эл почувствовал, как поясница Аи выгибается от его прикосновений, давления, притяжения. Он не давал ей выбора и себе. Целовать ее было самым правильным действием. Естественным ходом вещей. Пусть ненавидит. Ей не переплюнуть его ненависть к себе. Никогда.
И он поцеловал. Накрыл ее губы, впился в них, как в последний глоток воздуха, который ему был так необходим когда-то в белой комнате с водой и кровью.
Запустив ладонь в ее волосы, притягивая ближе, не давая шанса сопротивляться ни ей, ни себе.
Затыкая все голоса в голове. Прижимая Аи сильнее, до боли в ранах от трения и давления, до дрожи...
Его трясло.
Ее губы были такими мягкими, Эл их сминал. Пробовал на вкус верхнюю, затем нижнюю. Кусал. Она издала не то хрип, не то стон.
Ее ненависть очаровывала. Она услаждала. Была большим из всего того, что он когда-либо получал.
Это не было поцелуем, он ее пожирал. За все времена голода он никогда не испытывал такого желания. Чувства, что никогда не насытится.
Он сам издал стон, оттянув ее нижнюю губу снова зубами, как тогда, потому что Аи отвечала. Провела по его волосам, посылая электричество вдоль позвоночника. Не нарушала его границ, не трогала шрамы. И он позволял ей перебирать его волосы, позволял себе чувствовать мурашки вдоль позвоночника от ее прикосновений. Бедра девушки качнулись вперед, снова призывая боль, но он, черт возьми, был ослеплен самой жизнью, потому что чувствовал ее только через вспышки боли.
Эл и сам не понял, что давно этого хотел. Сколько раз запрещал себе. Он знал, какая она на вкус внизу, делал то, к чему привык. Но по-другому. Ему хотелось ее целовать. Хотелось ее касаться. Ему хотелось, чтобы ей было приятно. Хотелось ее.
Погрузив в нее язык, Эл хотел большего. Чувствовал себя наркоманом, который открыл для себя блаженство и бросался на него, жаждая получить все до последней капли.
Облизал ее язык, провел по зубам, коснулся неба. Снова укусил. Они будто сражались. Стукались зубами. Аи сжимала в кулачок его волосы, а он не замечал, как практически повалил ее назад, почти уже до стены. Все так же рьяно атакуя ее рот. Врываясь в него своим языком. Кусая. И снова кусая. Пожирая. Отчаянно. Будто другого раза никогда не будет. Будто он сейчас вот-вот умрет, все внутри опять оборвется и отключится. Весь мир разрушится и не останется ни песчинки. Аи исчезнет. Растворится, как и он сам. А пока... Пока Эл втягивал в себя ее язык, сосал его, испивал стоны Аи. Лизал ее губы, сминал их. Влажно. Такие мягкие. До умопомрачения вкусные.
Вот чего он хотел в их танце. Всегда. Каждый чертов раз.
Близости.
Целовать ее. Прижимать к себе. Точно так же двигать тазом навстречу. Аи сцепила ноги за его спиной, еще больше сокращая расстояние, усиливая боль в порезах. И он терся о нее, усиливая. Боль. Боль. Только так он жил. У него давно встал. Член рвался наружу. Натягивал ткань. Чувствовал, как у нее между ног тепло, даже несмотря на ее джинсы. Аи уже почти лежала на «козле». Но Эл продолжал удерживать ее в руках на весу, будто вот еще мгновение, и она точно рассыплется.
Фигура у Аи была такой хрупкой, тонкой, и он с легкостью держал ее. Прижимал к себе. Гладил кожу под кофтой. Чувствуя, как напрягается ее живот, спина, как двигаются ягодицы, откликаясь на его трение.
Ее прямые руки повисли на его плечах, трогая, но не обнимая. Он чувствовал, как груди девушки касаются его. Даже под слоем кофты, он все равно помнил на ощупь ее формы. Как они идеально лежат в его ладонях.
Чувствовал их борьбу языков. Грубость в каждом соприкосновении губ. В каждом укусе отчаяние. Отчаяние. И он падал. Падал. Задыхался, воздуха больше не хватало.
Эл оторвался от нее, не в силах даже смотреть. Хотел сказать, но получилось лишь наорать:
– Уходи!
Он знал, что Аи растерянно смотрит на него, даже не поднимая на нее глаз.
– Живо! Вали сейчас же отсюда, – грубо, зло. Только так. Она его просто ломала. А он... Он не мог больше.
Аи выбежала так же быстро, как всегда убегала от него.
Дверь хлопнула. А Эл опирался на «козла», согнувшись от боли, почти ничего не видя. Опустил руку в штаны, чтобы остановить. Но вместо этого лишь смог провести по своему члену, давая разрядку. Его тело сотрясало от боли и наслаждения одновременно. Он укусил ладонь, чтобы не кричать. Сколько же там...
Черт бы, блядь, все это побрал.
Четыре года у него не вставал.
А тут Эл кончил от поцелуя.
Он был уверен, что настолько ненавидел все это, что уже никогда не сможет этого сделать. Что добровольно разломал нахрен все настройки. А Аи просто ворвалась в его жизнь и поломала всего его.
Обрыв и падение. Пустота.
А сейчас...
Душ.
Лезвия и бинты.
***
Эл закурил, когда мимо него пронеслась машина по треку, а он стоял посреди дороги.
– Опаздываешь, – он сощурил глаза, узнавая черный автомобиль, который ожидал.
Аи вошла в поворот, выравнивая Додж. Но, как и задумывалось, увидела Эла.
Машина затормозила в трехстах метрах от него. Пусть он не видел ее лица, но знал его выражение. Выдохнув дым, он языком играл с фильтром сигареты, зажатой между зубами. И растянул губы в улыбке.
Аи вцепилась в руль и снова дала по газам.
– Что-то напоминает, – как ни в чем не бывало курил Эл.
Она его, конечно, не услышала, но сомнений не было, думала о том же.
Пусть сбивает его. Аи же знает, что Эл не отойдет. Теперь уже знает.
Додж не останавливался.
Эл развел руки в стороны, издевательски приветствуя ее.
В последний момент девушка выкрутила руль, и машина задрифтила, оставляя на асфальте круги от покрышек и объезжая его.
Выйдя из тачки, Аи хлопнула дверью, явно пребывая не в духе. С чего бы?
– Ты сорвал мне гонку, – она прислонилась к корпусу машины и скрестила руки на груди.
Эл заметил, что Аи сменила имидж, попрощавшись со спортивными шмотками. Сейчас ее идеальные ноги были демонстративно оголены из-за короткой черной юбки с запа́хом. И подчеркивались белыми гольфами поверх лоферов. Из-под безразмерной кожаной куртки виднелся белый перекрестный топ, открывающий плоский живот. Вокруг оголенной талии была обвита массивная цепь. Крутая девчонка на гонках.
– Да? А я вижу, что спас тебя от позорного проигрыша.
Когда Аи хотела возразить, Эл перебил, тем временем приближаясь словно хищник:
– К тому же, ты сорвала мне голову, мы квиты.
– Ха! Там нечего срывать, ты же просто безнадежный случай, сам знаешь.
Поравнявшись с девушкой, Эл опустил руки на крышу машины по обе стороны от нее, заключая в капкан своего тела. Не теряясь, Аи выдала:
– Почему твои слова пахнут уязвимостью и обвинением?
Неплохо.
– Потому что это лишь недоразумение. – Он наклонился к ее уху. – Как и ты, – с ухмылкой добавил он.
Аи ударила его грудь ладонью в безуспешной попытке оттолкнуть парня от себя:
– Послушай, ты не дождешься от меня всех этих выкрутасов типичной идиотки из мелодрамы, которая спасает мальчика с прошлым. Я не стану тебя жалеть.
– Как будто я в этом нуждаюсь, – Эл чуть не рассмеялся. Она серьезно? Нет, потому что в ее взгляде блеснуло понимание. – Мне нужно от тебя не это, Аи.
– Тогда что?
– Хм-м, может, проверить, что я чувствую.
Он продолжал стоически держать расстояние между ними, возвышаясь над девушкой, вдыхая. Разглядывая ее серьги в маленьких и аккуратных ушах. Сегодня Аи сделала высокий хвост, открывая их и свою шею, которая так и манила.
Как же Эл ненавидел ее и все то дерьмо, в которое они вляпались. Но все, о чем он должен помнить, так это как был рабом. Об этом ему нельзя забывать. Поэтому он ходил в душ, чтобы всегда видеть, насколько он омерзителен. Чтобы ощущать хоть что-то. Потому что только тело помнило о том, каково это. Тогда как внутри все умерло, он утопил это в день своего последнего сопротивления. Он больше не был человеком. Хуже, чем животное. И только боль напоминала ему, как это – быть живым. Он создал свою комнату пыток. Заменил ее. Настоящую психологической.
Можно было обманывать себя, что это лишь рефлексы. Отвращение, тот же страх возвращения в рабство. Ведь он носил на себе проклятое клеймо. Их клеймо. Но на самом деле ему было плевать на угрозу. Аи и не была никогда ею для него. Эл хотел лишь убить в себе влечение. Где-то там, глубоко внутри, оно зародилось в день их встречи и только это его пугало больше всего. Пугало то, что он в ней видел.
Лучшую жизнь для себя. А это невозможно.
– Так нечестно, – прошептала Аи и отвернула голову в сторону. – Это манипуляция.
– Ты же никогда не пожалеешь меня, так почему это пахнет, как сочувствие?
– Твои игры разума меня не заводят.
– Поэтому ты так сильно прижимала меня сегодня к себе в спортзале?
Ее глаза вспыхнули гневным огнем. Эл готов был есть с рук ее злость вечно, если бы это возвращало его из раза в раз к жизни.
– Пошел ты.
Толкнув его уже двумя руками, Аи собиралась сесть в машину, но он не дал. Развернув снова к себе девушку и прижав, Эл опять ощутил голод. Пока он боролся с собой, Аи сама подалась вперед, соединяя их губы. Поднималась на носочки, чтобы доставать, чтобы поцеловать сначала нижнюю губу, а затем верхнюю. Медленно. В этот раз Эл был почти неподвижен, застыл словно статуя, лишь отвечал на поцелуй. Слишком много всего внутри, от этого вибрировал воздух и сгущал все вокруг. Давил на виски, стискивал грудь, вызывал дрожь в теле. Ее язык сделал круг, облизнув его приоткрытые губы, уверенно вошел внутрь. Эл провел своим, сплетая, исследуя. Втянул ее нижнюю губу.
– И что ты чувствуешь? – спросила она, отстранившись, выдвигая стену. Взгляд холодный с яркими стрелками, придающими выражению лица надменность, под стать принцессе.
– Ничего.
– Я тоже.
И он теперь уже сам потянулся к ней. Заключил ее лицо в свои ладони, обрисовал пальцем линию губ, а потом то же проделал языком. Углубился и провел под верхней губой по деснам. Аи лизнула его язык снизу. И они снова задохнулись друг в друге. Целовались, так же жадно, как и утром.
– Я перетрахал столько женщин, Аи, – хрипло произнес он. – Но хочу лишь тебя одну.
– Какой же ты придурок.
– Что, принцесса снова оскорбилась?
Эл не понял, за что она его ударила. Но потом дошло, что Аи ничего не знала о его прошлом. И что по-настоящему, по-своему желанию с ним такого никогда не случалось. Он действительно ее хотел. Но она никогда не поймет насколько это было для него много.
Когда Аи снова развернулась, чтобы сесть в машину и уехать, Эл поднял девушку и перекинул через плечо. Короткая юбка задралась, и Эл чувствовал, как Аи пахла. Взвизгнув, Аи начала вырываться, но это лишь рассмешило его. Особенно, когда они садились вместе на водительское место.
– Ногами вперед! – наругала она его и даже хлопнула по спине ладошкой. – Ты просто безнадежен.
– Точно.
Посадив Аи на колени, он отодвинул кресло, чтобы им было удобнее.
– Я не собираюсь с тобой умирать, – произнесла девушка, когда они тронулись с места.
– Я с этим справляюсь прекрасно один.
– Мы будем прыгать, – не унималась она.
Похоже, Эл напугал ее в прошлый раз. Аи ему не доверяла.
– Мы? Тебе ведь не нужны эти игры в стиле мелодрамы, – зло бросил он. Эл провел по оголенной коже ее ног ладонью. И сжал внутреннюю поверхность бедра, ощущая жар от ее лона, ловя ее судорожный вдох. – К тому же демонстрация – это желание, чтобы тебя спасли. Мне зрители не нужны.
– Тогда что мы делаем?
– Репетируем.
– Надеюсь, что не нашу смерть, – буркнула Аи. Но больше спорить не стала.
Она не доверяла ему, в этом Эл ее уважал. Потому что сам он никогда не позволит себе такую слабость. Они поедут туда, где их маски будут как дома.
Здание, к которому они подъехали, переживало не самые лучшие времена. Каждая постройка в Пагубе была старше их двоих, вместе взятых, и доживала свой век. Практически все сносилось, строилось что-то новое, выглядывая и пестрея в убогом городе, как пластыри на язвах. Но именно это место нравилось Элу по многим причинам.
Аи хмурила брови, очевидно не понимая его задумки.
– Сейчас здание театра уже считается чем-то вроде достопримечательности. Наверное, поэтому его не сносят. Раритет. Но его собрались реконструировать, для этой цели здесь и установлена эта металлоконструкция над ним.
– Эл, какого черта мы здесь забыли? Сейчас ведь ночь и ничего не работает.
Он содрогнулся от того, что Аи к нему обращалась по имени. Фальшивому, но благодаря ей эта личность казалась самой настоящей из всех.
– Да, в том-то и прелесть.
Через подвал Эл провел их внутрь.
– Тебя двери не остановят, да? – Аи кивнула на его руку, в которой только что исчезла отмычка.
– Пришлось научиться выкручиваться, когда наступали холода и нужно было где-то спать.
Девушка как будто хотела его спросить, но лишь поджала губы.
Маркиза. Хорошие манеры родились вперед нее.
Уверенно Эл вел их к сцене. Знал здесь каждый закоулок несмотря на полнейший мрак. Это место стало одним из его убежищ.
– Вокруг театра полно шумихи, что типа тут живут приведения. И что главный из них, – умерший хозяин, кто хотел сделать свой театр чем-то грандиозным, – пугает теперь всех актеров, потому что они не несут его наследие.
– А привидение здесь ты?
Он слышал в темноте ее ухмылку. Уголок губ лишь с левой стороны всегда поднимался вверх. Он мог воспроизвести это по памяти и тоже улыбнулся.
Когда они вышли к сцене, освещенной противопожарными лампочками, Аи остановилась у одной из декораций. Повернувшись к Элу, она сделала зловещее лицо:
– Призрак оперы, а-р-р.
– Не льсти себе. Я не утащу тебя в катакомбы, ты меня не впечатляешь.
– А ты не непризнанный гений.
Туше.
«Призрака оперы» он прочитал еще в интернате, а ведь совсем забыл об этом. Там его научили читать и писать, а доучивался Эл уже в колонии для несовершеннолетних.
Когда-то из интерната он сбежал. Все дети об этом мечтали. И троим удалось. Тогда они не знали, что их жизнь станет еще хуже. Не то, чтобы в интернате их хорошо кормили. Но всем сбежавшим мальчикам пришлось познать истинный голод. Один из них не пережил зиму. А Эла и другого ребенка похитили. Эл опять выжил. И хозяин его нещадно эксплуатировал, поэтому и ищет. Они не прощают потери капитала никому.
«Выйти из Круга невозможно. Все помеченные остаются в нем навсегда».
Он стал помеченным.
Тринадцатым.
– Идем.
Эл повел ее в сторону гримерок, в той части здания находилась лестница. И здесь было то, что ему нужно – люк, ведущий на крышу. Сам театр не представлял для него особой ценности. Хотя как-то раз Элу удалось остаться незамеченным на утро, проспав в груде сценических нарядов.
– Вау!
Он непроизвольно улыбнулся. Именно такой реакции заслуживает открывающийся вид. Когда видишь что-то больше себя, – оно завораживает и перехватывает дух. Его сердце забилось сильнее, напоминая состояние в спортзале утром.
Что-то большее, чем ты есть. И Эл посмотрел на Аи.
– Чем не Эйфелева башня со своими балками, перекрестами и креплениями, да? Паутина из железа, устремляющаяся далеко ввысь. Еще сильнее ощущения, когда поднимаешься на самый верх.
Эл любил проводить там время, смотреть на ночное небо, засыпать и встречать рассветы.
– Да ты романтик.
– Нет.
Залезая все выше, Эл вел за собой Аи. На самый верх конструкции.
Протянул руку, чтобы помочь залезть, но она отмахнулась.
– Да, ты не романтик, это был сарказм. Так что ты же не думаешь, что я буду в стиле Гвен Стейси лететь отсюда, и надеяться, что ты меня спасешь. Все мы знаем, чем это закончилось.
О чем она?
–Ты не смотрел «Человека-паука»?
– Нет.
– Что ж, я тебе даже завидую, что не смотрел, – покачала она головой. – Этот гений спас целый город, но не свою девушку Гвен Стейси. В случае моего полета нас ждет то же.
– Я не герой, Аи.
– Точно. А я не героиня мелодрамы. Так что сама залезу.
Когда Аи встала на металлическую балку, тут же пошатнулась и уцепилась за одну из вертикальных, с ужасом глядя вниз.
Вся конструкция возвышалась над театром, представляя из себя сеть, железную паутину из несущих столбов и поперечных перекладин, соединенных между собой диагональными.
– Так зачем мы здесь?
– Вот за этим, – кивнул он вниз. – Между нами пропасть, как эта. А ты хочешь быть легендой, так? Ты не согласишься на меньшее. Поэтому номер должен быть легендарным. Начнем репетицию.
– Ты вообще о чем? – Аи подозрительно покосилась в его сторону.
– Я видел то, что ты придумала. Я видел, как ты танцуешь. Тебе нужна опора для исполнения. Я воркаутер и тоже трюки выполняю лучше, когда есть, за что зацепиться.
– Ты собрался танец делать в воздухе?
– Мы собрались. И с этим «мы» у нас беда, да, маркиза? Мы на дух друг друга не переносим. Поэтому мы будем танцевать здесь: на грани жизни и смерти. И учиться балансировать. Ничего не выйдет, пока мы не начнем друг другу доверять.
– Как партнеры по танцу.
– Разумеется, – процедил он.
– Ты сумасшедший! – перекрикивала она ветер. Этот ветер нагло трогал ее, трепал юбку, играл с прядями ее абсолютно белых волос.
– Таким недоразумениям, как мы, подходит, не так ли?
Эл отпустил балку, за которую держался, и пошел по перекладине, удерживая равновесие. Он делал это уже тысячу раз. Тренировался множество проведенных тут ночей. Аи взвизгнула, когда Эл оттолкнулся и прыгнул, зацепившись за другую перекладину, подтянулся с выходом силы и залез на нее.
– Это больше, чем седьмой этаж, черт тебя дери!
– Что? – переспросил он, потому что ветер гудел в ушах и уносил ее крик.
Аи указала в сторону многоэтажек.
– Получается, что выше, чем седьмой этаж. Можно разбиться насмерть.
Эл вспомнил, как сказал ей об этом. Казалось, это было тысячу лет назад. Он посмотрел вниз и произнес, будто ее здесь и не было:
– Когда все время бежишь и борешься, когда это происходит слишком долго, все начинает терять смысл. Стоит только остановиться, задуматься, попытаться разглядеть его в этой темноте, и перестаешь его находить, – хмыкнул Эл, – этот смысл. Тогда возникает желание прекратить все. Просто отпускаешь, срываешься и заканчиваешь.
Он вспомнил, как сделал крест из гвоздей для себя. Когда перестал ощущать чувство жизни, и более того, не желал его больше. В последний раз он себя резал, когда еще был в рабстве, но сбежав прекратил. Он пошел на ограбление. Связавшись с уличными мужиками, выдвинулся на дело. Тогда Эл решил, что это его последний шанс на жизнь. Это сейчас гонки приносили ему деньги. Но он дорого поплатился за надежду, попав в колонию. Где жизни не было вообще. Люди там умирали. Морально и физически. И он вообще напрочь перестал чувствовать потребность хоть в чем-то. В «Кресте» он окончательно замкнулся. Все было настолько же бессмысленным, как и в то время, когда он был в рабстве. И тогда Эл решил прекратить существование совсем. К гвоздям прибегали многие, он об этом узнал в тюрьме, и эти заключенные умирали. Поэтому Эл снова играл в рулетку со Смертью, но их сделка так и действовала. Она давала ровно то, что ему было нужно. Он опять выжил.
В конечном счете, что бы ты ни делал, ты добровольно себя отдаешь Смерти. Наконец прекращаешь старое. И умираешь. Потому что «по-прежнему», рано или поздно, всем становится уже невозможно жить.
Забавная штука, что чувствовать жизнь Эл может только на грани смерти. И, похоже, из-за этого напрочь забыл, каково вообще жить. В нем эта функция атрофировалось.
– Ты готова пойти до конца, Аи?
«Сможешь ли идти туда, куда я тебя приглашаю? Выдержать мой мир?».
Он прыгнул к ней, поставив согнутую руку над ее головой для опоры.
«Сможешь ли отдать всю себя?». Потому что на меньшее он никогда не был согласен. Все или ничего.
– Дойти до своего предела и отпустить контроль? Ты пойдешь на это, Аи. – Он провел пальцем по ее раскрасневшейся щеке. Такая живая. – Потому что ты ничего не хочешь упустить в жизни. Ты хочешь взять от нее все. Просто разреши себе.
Точно так же, как он умел брать все от Смерти.
Обхватив ее за талию, они сорвались вниз под ее крик.
Но Эл зацепился за перекладину и нашел опору под ногами.
– Выдыхай, маркиза. Потому что ты бросаешь вызов не мне.
И она понимала. Знала, что он прав.
Оттолкнувшись от него, Аи крепко взялась обеими руками за балку над головой. Взглядом она дала команду, что начался их танец. Повиснув, девушка развела ноги в поперечный шпагат. Снова толкнула его, но теперь уже ногой. Только Эл успел отскочить на соседнюю перекладину, через выход силы толкнуться и прыгнуть на верхнюю.
– Пойдешь ли ты до конца? – Он смотрел на нее сверху вниз. – Или будешь бояться получить желаемое?
Сняв куртку, Аи последовала за ним. Уцепилась за железо, как обезьянка, зажав его между ног, чтобы забраться. Ее юбка демонстрировала дорогое кружевное белье, и Эл сглотнул. Помчался вперед, чтобы не терять равновесие. Подальше от нее. Он уже знал, чтобы не терять баланс, нужно бежать и двигаться. Инерция все сделает за тебя. И Аи это тоже скоро поймет.
Когда она его догнала, Эл схватил ее за руку и поморщился, потому что Аи держалась за его шрамы, скрытые розой.
– Держись, Гвен Стейси, мать твою.
– Она, между прочим, была женщиной-кошкой! – закричала на него Аи. Но вместо того, чтобы снова оттолкнуть, ухватилась за плечо и уперлась коленом в его пресс.
– Почему ты боишься желаемого, кошка? – Эл облизнул губы, потому что они опять оказались слишком близко, деля воздух на двоих, заглядывая друг другу в глаза и не в силах оторваться.
Мы все боимся лишь себя. Страх осознания своей силы и где она заканчивается. Насколько позволим себе лишиться контроля и прыгнуть за грань своих возможностей? Никто не знает, с чем там встретится. И каково это полностью отпустить себя. Все боятся в этот момент себя потерять. Но теряемся мы не так. Эл знал это, как никто.
И Аи отпустила.
Оттолкнувшись от его пресса, начала свой танец. Зависла в воздухе, удерживая тело в пространстве. Использовала Эла для выполнения трюка. Он согнулся, чтобы их маневр удался, тоже добавляя баланс со своей стороны. Тела обоих дрожали, раскачивались, чтобы устоять на месте.
Грани исчезли. Все снова яркое и насыщенное. Они оба превратились в ощущения. Один неверный шаг, отвлечение, и оба упадут. Куда сместить вес тела, какие мышцы напрячь, как нужно встать. Аи знала, как работать со своим телом. Эл видел, насколько девушка была сильной благодаря танцам. Знала, какие движения выполнять, как входить в сложные стойки. Обвивалась вокруг его ног, держалась за руку. Он поднимал ее за талию. Эл был ее опорой – силой. Он умел выдерживать. И был в этом лучшим. А она давала им баланс. Их обоюдная работа не позволяла упасть. Как два инженера физических возможностей человеческих тел, они отрабатывали каждый сложный элемент.
Когда Аи потеряла равновесие, Эл крепко прижал ее к себе и упал вместе с ней на «уголок» со сторонами почти в полметра. Приземлился, чуть не улетев, потому что площади не хватало, но успел сесть с Аи сверху.
– М-м, знакомый элемент, – Эл провел ладонью по ее бедру, забираясь под юбку.
Аи непроизвольно качнулась ему навстречу, выгибая поясницу.
– Да, наездница, – не осталась она в долгу.
Такая смелая.
Воздуха не хватало, потому что оба они выложились на полную и дышали, дышали. Только с Аи все превращалось в настоящий момент, собиралось в ощущения. Он чувствовал, как дует ветер, раскачивая конструкцию. И пропасть под ними в семь этажей. Запах ее пота, который сводил с ума. И снова эти губы напротив. Жар ее лона, прижатого к его паху. Член дернулся от воспоминаний, как сокращаются мышцы ее сильных ног при каждом движении, напрягаются ягодицы в черном кружеве.
Их губы касались. Эл снова не удержался и провел кончиком языка, поддев ее верхнюю губу.
– Не чувствуешь?
– Вообще ничего, – солгал он. Хотя тело трясло от адреналина.
Аи легко пососала его верхнюю губу.
– А так?
– Тоже. Но может...
И он толкнулся в нее тазом.
– Ты снова проиграл, – констатировала она, указывая на его эрекцию, но прижимаясь к ней еще плотнее. Девушка пылала и говорила, едва дыша. От осознания, что он вызывал в ней такие чувства, внизу живота все сводило. Пульс грохотал в висках, учащая дыхание.
Эл потерся в ответ, отчего они чуть не потеряли равновесие. Черт, крышу сносило от ощущений. Крепче прижимал к себе, Аи в ответ сильнее обхватывала его в кольцо своих потрясающих ног. Они двигались в унисон, громко дыша, он с хрипом, она со стоном. Их тела толкались друг в друга. Эл провел языком по раковине ее уха, по самому краю, получая ее дрожь, ловя каждый ее стон.
– Я тоже ничего не чувствую, Эл, – сказала она, накрывая его губы. Играя с его языком.
– Да, я знаю, – прошептал он, наращивая темп. И забрался под ее юбку. – Но может, вот так? – усмехнулся он.
Найдя тонкую ткань ее белья, Эл одним движением сорвал их. От неожиданности, девушка смотрела на него округленными глазами.
– Дойти до конца, принцесса Аи. Ты готова?
Он быстро поднялся и поставил ее на тонкую перекладину. Ветер трепал ткань одежды, то открывая, то закрывая от взора ее манящий и гладкий треугольник. Во рту было сухо, хотелось снова ее целовать, касаться влажного языка, чувствовать мягкость ее губ. Обнажать ее кожу. Так же, как он доходил до ее правды раз за разом. Ближе.
Оттолкнулся и сделал кувырок в воздухе. Опасно, непредсказуемо и без гарантий. Он умел только так. С вероятностью на половину. Приземлился на перекрестные балки внизу. Аи смотрела на него с ужасом и в то же время завороженно.
– Все или ничего, Аи.
И она прыгнула тоже. Он ее словил. Снова возвращая контакт, прижимая к себе, целуя ее шею, засасывая. Сильно. До следа. Будто вкушал ее жизнь.
Аи уперлась в его плечи руками и ногами в квадрицепсы, чтобы подняться.
– Все или ничего, – повторила она его слова. Доказывала.
Кто из них был сумасшедшим?
– Удержишь? – спросила Аи перед трюком.
– У нас нет выбора, кроме как проверить, – Эл улыбнулся, вызывая в ней кипучую ярость, она опаляла его кожу, добиралась до самого нутра.
Толчок и Аи вышла в стойку, зацепившись стопами за перекладину наверху.
– Ты специально выбрала эту позу, чтобы я ничего не видел?
Ее юбка задралась, но их тела составляли идеально ровную прямую линию.
– Да, как и собственных ушей, умник.
– Аи, – прорычал он, потому что от ее смеха, Эл чуть не потерял равновесие.
Но она опустила одну ногу в шпагате, другой удерживаясь за перекладину. Руками девушка балансировала на его плечах, а Эл стоял уже так, как будто сам был частью металлоконструкции. Держать ее. Удерживать их вместе.
Легко, словно пушинка, она спустилась, группируясь на пару с ним. Их тела будто приросли друг к другу, зная, что ни одно из них не может без другого. Им просто здесь не выжить. И они обнимались, их сердца бились в бешенном ритме, отдаваясь в грудных клетках друг друга.
– И грандиозный финал, – Эл отцепил ее, прыгая на соседнюю перекладину. – Я как ты, и я вишу.
Эл повис на балке, глядя на нее.
Аи зеркально повторила его, разместившись напротив.
– Прыгай. – Начав раскачиваться, Эл пытался ее спровоцировать, цепляя за ноги, чтобы тоже подалась навстречу.
– Что ты творишь?
– Отдайся этому, Аи. Дойди до финиша.
Когда они качнулись одновременно, Аи смогла ногами схватить его. Оба они, как фигура треугольника, висели на высоте двадцати метров, чувствуя лишь друг друга. Ладони потели, металл гудел из-за ветра и их движений.
– Прыгай. Так же, как и тогда в нашей гонке. Забери свой миг чистой свободы. Это наша финишная линия. Пересеки ее.
Миллион мыслей отразилось на ее красивом лице. Гордая и сильная. Аи всегда боролась. Ей нужно было просто отпустить руки. Логика танцора и человека, знающего основу движения, ей подсказывали, что это невозможно. Что ей придется ногами держаться за него, но они слишком далеко друг от друга, чтобы успеть их соединить за спиной Эла. И Аи просто упадет. Потому что за его плечи тоже взяться не удастся при такой амплитуде толчка и положении их тел. А время шло, натирая ладони и натягивая мышцы в эксцентрическом напряжении.
Один лишь миг молчания и громкий выдох, когда она все-таки прыгнула.
Их момент доверия.
Эл поднял ноги в угол, помогая ее инерции, толкая на себя. И она ухватилась за его шею, повисла на нем, крепко обвив ногами. Раскачка от ее прыжка дала ему маневр, и он отпустил руки, падая вместе с ней. Они приземлились на широкую площадку сзади.
Задыхаясь от чувств, оба тянулись друг к другу, нашли губы. Впились, страстно, сильно. Эл опустил руку под ее проклятую юбку и удовлетворенно замычал ей в рот. Сильно надавил на ее складки движением внутрь, и с другой стороны создавал давление большим пальцем на клитор. Аи вскрикнула.
«Да, чувствуй».
Она выгибалась, такая красивая, открытая и принимающая.
Эл провел пальцами по ее половым губам, помассировал, распределил влагу. И сразу же погрузил в нее палец на две фаланги. Такая мокрая и жаждущая.
– Ах.
Надавливая на переднюю стенку и стимулируя клитор, Эл целовал Аи, наслаждаясь ее дрожью. Давая ей то, что нужно. Аи была самой жизнью, чувствовала ее всю. Такая возбужденная. И он вылизывал ее рот. Двигал пальцем, ощущая ее тепло. Тугая. Мягкая и совершенная. Сводящая с ума.
Девушка извивалась в его объятиях, стонала и хныкала. Ее тело умоляло закончить то, что начали. На чем прервались. Дать разрядку. И Аи содрогалась, впиваясь в его плечи, кусая его губы. Она была настолько возбуждена, что дошла до оргазма почти сразу же, кончая на его палец. Эл держал их обоих, чтобы не упасть, продолжая атаковать ее рот, забирая себе каждый ее крик.
– Черт, я падаю, – тихо произнесла она, сотрясаясь от волны удовольствия.
Он подвинул ее так, чтобы разместиться над ней, им двоим на площадке было тесно. Уперся коленями в перекладины, которые соединялись с несущим столбом. Завел ее руки за голову и достал наручники.
– Так ты все-таки носишь их для меня, – сказала она игриво, когда щелкнул замок. В этот раз Эл взял металлические и пристегнул ее к конструкции, зафиксировав руки за соседний столб.
– Конечно, лишь бы ты меня не трогала. А еще, теперь ты точно не упадешь.
И он одним движением перевернул ее. Открывая ее для себя. Так, что Аи оказалась на коленях, но перекрученные запястья в наручниках не давали подняться ее туловищу и голове. Юбка задралась, показывая ее обнаженную плоть. Эл припал к ней губами, облизнул от клитора до промежности. Надавил пальцами в углубления между бедрами, чтобы Аи расслабилась сильнее, освобождаясь от остатков контроля. Прошелся кончиком языка по ее входу, слизывая влагу. Потом подул и беззвучно засмеялся, одними плечами, дрожа вместе с ней. И резко щелкнул языком по ее чувствительному бугорку, заработав стон.
Эл знал тысячу и один способ, что делать с женским телом, и только сейчас эти навыки и умения имели какое-то значение. Перестали быть механическими.
Снова перевернул, целуя уже в губы, давая ей себя попробовать. Никто с ней этого не делал, и это возбуждало его до головокружения. Он был первым. Она для него тоже. Потому что все это имело смысл.
Аи не смотрела на него с жалостью, потому что знала, что она ему не нужна.
Все, что он делал с женщинами, было насилием. Потому что он этого не хотел. Они делали с ним, что хотели сами. Его тело ему не принадлежало. Оно отзывалось, реагировало, и Эл терял контроль, ненавидя себя за это. Но возвращал его после. Когда его рвало, когда он брал лезвие. Когда он себя резал.
«Ты красивый».
Он уродлив.
«Бедный мальчик, зачем ты так с собой».
Они хотели его спасти.
Но от этого его снова рвало, и снова он себя убивал.
Аи же не предлагала ему ни жалость, ни сердце. Вместо того, чтобы в душе сокрушаться над ним в бесполезном сожалении и еще более бесполезных словах, она танцевала. Такая яркая, ослепительная. В одном полотенце она кружила вокруг него, приковывала взгляд, отвлекала на себя все его внимание, чтобы он больше никогда не умирал, не тонул в собственном отвращении к себе, в пучине безнадежности. Не смотрел туда, в эту непроглядную чернь, а на нее.
И он смотрел. Как эта девушка танцевала для него. Смотрел и ему хотелось это делать с ней. Смотрел и ему хотелось идти за ней, тянуться, следовать. Все внутри него делало этот выбор.
Ему хотелось ее ласкать, касаться, быть ближе. Он никогда не целовался. Но ему хотелось ее целовать. Чувствовал себя с ней человеком, а не скотиной.
Эл хотел ее просто до боли.
– Ты тоже не упадешь, если будешь во мне, – произнесла Аи, и Эл замер над ее шеей. – А ты дойдешь со мной до конца? – бросила она ему вызов.
Глаза блестят, серьезные и смотрят в самую душу. Раскрасневшиеся щеки, раскрытая перед ним, прикованная наручниками. Бесстрашная.
Его лихорадило, мурашки прошлись от висков до члена. Она это сейчас серьезно?
Он снова бросил ее на грань, и Аи не струсила. Пробудила своего демона, разрешив себе взяться за собственную силу. Кому они оба пытались что-то доказать? Аи его подталкивала, так же, как и он ее. Сейчас она ему говорила не бояться своих желаний. Глядя в ее глаза, скрытые линзами, Эл видел, что они оба были безумцами. Настолько разными, но и настолько похожими. Может, они просто не заметили, как все это время чертили линию доверия. Как каждый из них испытывал степень предела контроля между ними, и кто первый от него откажется.
Лежа, здесь наверху, над всем проклятым миром, что остался под ними, Эл вглядывался в ее лицо. На грани жизни и смерти, на огромной высоте он мог рискнуть это сделать. Потому что чувствовал каждую гребаную секунду, прописывал в коре головного мозга, заполняя память фотографическими элементами. Его тело, разгоряченное от опасности и саднящих порезов после совместных трюков, сейчас стучалось и било в ту коробку, где он себя замуровал. Сигналило, что оно все чувствовало. И Эл смотрел на ее губы, которые просили большего. Аи сотрясалась и ерзала под ним, моля о контакте. Дышала в его приоткрытые губы. Ее торчащие сквозь ткань соски терлись об его грудь при каждом вдохе.
Только звезды были свидетелями происходящего в прохладе этой ночи, над этим даже демонами забытом городе. Но ад с ними и со всей этой хренью про то, что было что-то больше их двоих. Или выше. Эл ни во что не верил.
Этот момент, собранный из осколков их душ, был создан сейчас ими. Когда они оба были свободными. Как ветер, который трепал их волосы. Как частые выдохи, наполняющие расстояние между ними. Им обоим было неудобно, мышцы болели от напряжения, от адреналина из-за высоты и покачивающегося железа. Но они оба изнывали от желания близости, разделить этот миг и запечатлеть. Прожить его полностью.
Он провел пальцами по бледной коже запястья, которая будто светилась в темноте. Потом прижался к тому же месту губами, прочертил дорожку языком, вызывая дрожь в ее теле. Тихий стон. Качнул бедрами, потерся, дразнящим движением, манящим.
– Подставь для меня свою шею, Аи.
Он очертил линию ее подбородка поцелуями, затем подул. Ни без удовольствия наблюдая, как ее шея покрывается мурашками. Припав к ней губами, Эл мягко прикусывал нежную кожу, спускаясь к ключицам. Посасывал выпирающие косточки. Снова ощутил всепоглощающий голод. Он нашел ее губы, погрузился сразу с языком. Это срывало крышу. Туманило разум. Возбуждало. Делало их равными, ломало все запреты. Сплетало тела. Теряя себя, и находя в новом качестве. Они оба сливались в чувство. В желание.
Приспустив штаны, Эл высвободил эрегированный член. Провел им между ее складок. Живот сократился от удовольствия, от пожара внизу. От крови, что приливала к головке. Показывая, как сильно он желал ее, Эл терся о ее вход.
Правда за правду.
Вместе они были никем. Без лиц и имен. Без обязательств, потому что оба никогда бы не поверили в «долго и счастливо». У них был только настоящий момент. Всегда оба на краю пропасти среди обломков их истин.
Забравшись снизу пальцами под скрещенную белую ткань, Эл одним движением расправил топ, оголив ее груди. Высвобождая, наблюдая, как они от этого качнулись. Округлые и упругие, они манили и призывали дотронуться. Эл облизал сосок, обхватил его губами, снова ласкал языком. Посасывал. Рукой он сжимал другую грудь Аи, ущипнув затвердевший бугорок.
Затем спустился ладонью по плоскому животу поглаживающим движением.
– Аи, – сорвалось хрипло.
Их дыхание было таким громким, что казалось их слышат даже внизу. Все эти манекены с костюмами, поролоновые декорации животных и куклы.
А жар тел плавит металл.
Одним воздухом. Друг другом. Друг для друга.
– Ты уверена? – спросил он, лаская ее губы своими, невесомо, дразня себя и ее. Оба задыхались. Аи трепетала под ним, вызывая покалывание в предплечьях и щеках. Внизу живота все болело, желая оказаться в ней. – Я могу доставить тебе удовольствие сотней способов, не проникнув.
Аи поцеловала его. И Эл снова забылся в ее тепле. В нежности кожи.
– Я хочу, чтобы ты тоже. Чтобы мы оба дошли до конца.
Аи.
Закрыв глаза, Эл шумно выдохнул через нос.
Аи, черт возьми.
Он довел ее до оргазма и мог это делать хоть всю ночь напролет, а она думала о том, чтобы ему тоже было хорошо. Укусив губу до крови, он чувствовал, что так и будет.
Никого и никогда не заботило то, что он испытывал.
– Провокатор.
– Беспощадный манипулятор, – но Аи потерлась о него, спуская все крючки внутри. И он вошел с ней в это пламя, чтобы гореть вместе.
Презервативы Эл всегда носил с собой по идиотской привычке, как выдрессированная собака. Достал один из заднего кармана, разорвал зубами упаковку и надел.
– Тогда держи меня, маленькая принцесса.
«Отдайся мне полностью. Потому что я могу только так».
– И расслабься.
Для помощи в этом Эл снова погладил внутренние части ее бедер, где внешние половые губы. И тыльной стороной пальцев провел по низу живота, легкими касаниями помассировал, пока ее мышцы не перестали напрягаться под кожей.
Проведя головкой по лону и собрав смазку, Эл резко вошел в нее, но не полностью. Сумел почувствовать преграду и чуть не задохнулся от ощущений.
С ним. Она пошла на это с ним. Черт возьми, Аи.
Она крикнула и поднялась. Вместо того, чтобы оттолкнуть, ее рефлекторно к нему тянуло. От этого он сам в порыве обнял девушку и уткнулся лицом в ложбинку между ее грудей. Их обоих трясло мелкой дрожью, он вдыхал аромат ее кожи, заставлял себя продолжать дышать. Эл гладил живот Аи, желая, чтобы ее боль прошла. И нажал другой рукой на бинты, вызывая боль в своем теле, в которой нуждался. Показать себе, что этот момент реален. Для большего эффекта он посмотрел вниз, чувствуя, как пульсирует кровь и бьет по венам.
– Аи, – он начал ласкать ее шею. Покрывал губы короткими поцелуями. – Расслабься, – гладил он впадины под тазовыми косточками.
Как же тесно. Горячо и влажно. Приятно до одури.
Он не двигался, давая Аи привыкнуть к нему. Член пульсировал внутри нее, он ощущал ее запах и сходил с ума. Она пахла просто божественно. Одурманивающе, до опьянения. Хотелось слиться с ее запахом, запечатать его на своей коже. Но он не снимет с себя одежду. Их близость сейчас – это уже больше, чем он мог себе позволить.
Когда Аи перестала рвано дышать, Эл снова поцеловал ее и сделал легкий толчок. Медленно. Еще. И еще. Плавно раскачивал тазом. Сжимая ее бедра, он входил снова и снова. Замерев у нее внутри, ласкал языком упругую грудь, втягивал по очереди сначала один сосок, потом другой. Покрывал влажными поцелуями шею. И погрузился полностью, глядя в ее глаза. Аи выгнулась к нему навстречу. Их рубеж доверия. И Эл читал язык ее тела, проводя ладонью между грудей вниз, между ребер и по животу с цепью. Она доверяла ему. Потому что психологически и физиологически – это значит открыться. Мы с эволюцией научились прятать грудную клетку, защищаться, сутулясь и сгибаясь калачиком. Эл читал ее «хочу» в розовых затвердевших сосках и затуманенном взгляде. В том, как ее тело принимало его, впуская в себя, как тянулось к нему навстречу.
Оставляя на нем метки, он одновременно наращивал темп, чувствуя, что Аи готова. Как в их танце, замечая, ощущая друг друга, превращаясь в касания, в тепло тел и их реакций. И он ощущал ее всю. Высота и опасность кружили голову. Он видел внизу Пагубу. Упирался коленками в железо, балансируя. Слушая как стучат наручники от каждого его движения. А Аи стонала, сжимая бедра, желая удерживать его внутри. Раны болезненно отдавались стрелами по позвоночнику, пока он толкался в нее. И Эл чувствовал жизнь, ощущал ее на языке вместе со вкусом Аи. С ее стонами удовольствия, уносимых ветром над прогнившим городом страха и боли. Они вдвоем стирали рамки дозволенного.
Чувствовал ее дыхание на своей шее. И это было приятно. От того, насколько ему это нравилось, хотелось вопить, воткнуть в себя что-нибудь, потому что это не могло быть правдой. Это сон. Потому что жить было больно. Но она снова целовала его, находила его язык своим, нежно втягивала его нижнюю губу, лизала чувствительные уши.
– Эл, – его имя на ее губах.
Это реальность.
Каждый раз, когда он чуть не падал, стенки ее влагалища напрягались сильнее, обхватывая его член и еще больше возбуждая. Усиливая темп.
Аи была красива. Эти выпирающие косточки на плечах. Поднимающаяся грудь от каждого его толчка. Приоткрытые губы, громкое дыхание. Длинные ресницы и тени от них почти до самых скул.
Когда она задышала чаще, Эл еще ускорился. Сам еле сдерживая стон. Глуша его в ее шее. В полуукусе, в грубом поцелуе. С каждым быстрым толчком, они неслись в пропасть, как на том мосту. Оба чуть не падали вниз, прижимаясь друг к другу крепче. Теснее. Доводя себя до предела доверия. До пика. Опасность будоражила и расщепляла их близость ощущениями до атомного уровня. Все быстрее входил в нее, еще сильнее, держась до боли за металл. Чувствуя, как сжимаются ее стенки вокруг члена, как она кончает. И Эл взорвался сам. Возносясь до звона в голове, который звучал в унисон со стонами Аи. До освобождающей пустоты. Разделяя вместе миг, который никто и никогда не отнимет. Их скачок за все существующие границы.
***
Он всегда делал это одинаково. Находил место, закрывался от всех. Доставал готовое лезвие и ровными полосами рассекал кожу. В рабстве он делал это в той комнате. Сам просил увести его туда, смотрел на воду и резал. Он никогда не думал о последствиях. Никогда не страшился того, что может надавить сильнее. Несколько раз так и было. После выполненной работы для хозяина, он делал это регулярно. Шесть раз из них он порезал и вены. Ему было плевать. Синими ветками они торчали из его изувеченных предплечий. Хозяин знал о том, что он делал. Впервые это случилось в той комнате, откуда он думал уже никогда не вернуться и все случилось на его глазах.
Всего один порез и легкость. Его черное нутро стекало вместе с кровью, освобождая его. И только так что-то становилось важным. Только так он позволял себе чувствовать, только так научился переносить это. По-другому не выходило. Он захлебывался, сжираемый агонией внутри вместе с булькающей кровью. И ждал всегда только этого момента. Только он ему позволял вынести каждый ебаный день рабства, пережить каждый мотель и акт насилия.
Эти шрамы – засечки на его теле. Они носили его историю. Летопись о дерьмовой жизни, которая рассказывала сколько раз он задыхался, и в какие моменты наконец дышал. Через свои раны, как жабрами. Только это не сраная физиология, которая предавала его каждый раз, вызывая в нем все больше и больше отвращения к себе. Такой тип дыхания был конвульсией его воспаленного разума. Выдохом добровольной задержки на вдохе, в которую он постоянно себя скручивал, завязывал, давил и давил. Вот только до мыслей не добраться, не растоптать ботинком будто надоедливое насекомое. Он научился их останавливать только так. Там, в белой комнате, залитой его кровью. Нашел этот чертов рубильник. Но за все в мире нужно было платить. И он себя резал, расплачивался за полученную пустоту.
Хозяин никогда не давал ему подохнуть как последней собаке. У них всегда был доктор. Человек, который шесть раз вытаскивал его, не давая перешагнуть заветную черту.
– Так нельзя, ты можешь когда-нибудь, в самый неподходящий момент своей жизни, умереть от инфекции.
– Неподходящий момент? – спрашивал мальчик с мертвыми глазами. – То, что вы назвали жизнью – сплошной подходящий момент для того, чтобы умереть.
Сидя на крыше, Эл закурил.
– Будь ты проклят, старик.
Кровь растекалась по бетону. Сколько он тут уже оставил таких следов.
Он всегда делал это одинаково. Но с тех пор, как к нему попала карта, а особенно сейчас, все стало по-другому. Смешивалось в такой вихрь чувств, что его просто накрывало. Только, когда Эл ощущал эту слабость и головокружительную эйфорию, внутри его чертового разума срывался крючок. Только в такие моменты все, что пряталось в черном ящике за ним, вырывалось наружу. Эл называл это жизнью. Но сейчас ее было слишком много.
Ее бледная кожа... он занес лезвие еще раз. «Эл» ее голосом... опустил. Такая красивая и безупречная... порез. Он внутри нее и ему хорошо, по-настоящему, действительно хорошо... еще один. Ее вздох и его... и еще. Всепоглощающая ненависть до темноты в глазах. Еще и еще. Из истлевшей сигареты осыпался пепел, упав на большой палец, но он не смахнул, позволяя ему прожигать кожу. Стискивал зубы, вспоминая следы девственности на железе. Провел глубоко последний раз от их стонов удовольствия и содрогающихся в унисон тел.
Сраное дерьмо.
С Аи он себя наказывал. За всю ту мерзость, что звалась его жизнью. Резать себя – было ритуалом, чтобы ее призвать, показать свое уродливое лицо. Только такого он и заслуживал. Раньше он не чувствовал во время совокупления ничего. За него отрабатывали гормоны. Но после, в момент отупляющего опустошения ему хотелось, мать его, просто показать себе, что он все еще жив. И он кромсал себя, распадался, чувствовал боль. И только она давала ему чувство жизни. Только так он со всем этим справлялся и не свихнулся. Но Аи права. Он псих.
Эл понимал, что ненавидел Аи каждой клеткой своего существа, потому что ее появление срывало все, что он знал. Ставило набекрень, выворачивало наизнанку. Раньше он делал это, чтобы вырезать из себя случившееся, дать себе чувство, что он еще жив, напиваясь болью, освобождая себя. Но сейчас резал себя, наказывая. А в самом моменте, когда срывало замки, видел лишь уродство своих чувств. То, насколько они непригодны, непотребны. То, насколько это недопустимо. Он воспроизводил каждую секунду вместе, чтобы разогнать темноту, пытался вернуть то, что они делали. Гнался за этим ощущением, как наркоман. Заставить себя чувствовать хоть что-то, черт возьми. Еще раз, опять, продолжить. Снова вытащить это уродство души наружу. В очередной раз дать себе увидеть то, насколько он ненормальный. И как мазохист все равно вызывал это, желая захлебнуться в своей боли, чтобы она его поглотила. Этот круг не заканчивался никогда.
Порез. Боль. Снова порез и снова боль. Гнался и гнался за ощущениями, как он ее трогал. Запечатлевал. Впечатывал в себя. Снова порез. Чтобы не забыть. Он научился не помнить, не воспринимать. Но сейчас ему это нужно. Он хочет это помнить, хочет вшить в себя все то, что она ему дарила. Опять боль, призыв жизни. Аи.
«Я никто».
Нет.
Еще больнее. «Чувствуй, мать твою...».
– Эл, – вывел его из оцепенения ее голос.
Они решили дождаться рассвета, чтобы уехать в общагу, и Аи уснула в гримерке. А сам он поднялся сюда, чтобы сделать то, что сделал. Как повторял каждый гребаный раз во всех таких случаях, когда прикасался к ней. Сегодня он залил огромный участок крыши. На левом бедре не осталось ни одного живого места.
Когда Эл посмотрел на нее, то пожалел, что сейчас резал неглубоко. Потому что перед ним стояла девушка с разноцветными глазами. Белые волосы, бледная кожа. Ореол темных ресниц, густые и темные брови, выделяющиеся на фоне всего лица. Там было темно, но он запомнил эти разноцветные глаза.
При их первой встрече.
Когда он решил, что что-то изменится. Что он начнет жизнь заново.
Перед тем, как его упекли в колонию, где он уже окончательно решил подохнуть без надежды на спасение для себя. Еще два года из жизни, которые его добили.
– Это была ты. Твой дом я ограбил.
– И все разрушилось, – сказали они враз.