Tokyo Revengers

Манджиро Сано (Майки)

Рабочие вскрыли дверь подвала.

Сырость. Темнота. И этот жуткий, густой смрад, от которого слезились глаза.

Фонарь выхватил из мрака фигуру на стуле.

Ты.

Голова неестественно запрокинута, волосы слиплись от крови. Нож торчал из шеи, точно в сонной артерии.

Майки рухнул на колени. Его пальцы вцепились в твою холодную руку, но ты уже не сжала их в ответ.

— Нет... Нет, нет, нет... — шептал он, сжимая веки, будто мог стереть эту реальность.

Но когда он открыл глаза — ты всё так же сидела перед ним. Бездыханная.

Слезы капали на твою бледную щеку, смывая следы пудры. Майки судорожно вытер их рукавом, словно мог разбудить тебя этим прикосновением.

— Проснись... — голос сорвался на надрывный шёпот.

Кен Ругуджи (Дракен)

Солнечный луч играл в твоих волосах, когда ты выскакивала в подъезд, смеясь.

— Быстрее, пойдём! — кричала ты, подпрыгивая от нетерпения.

Дракен улыбался, запирая дверь. Ты всегда была такой — ветреной, весёлой, неугомонной.

И вот, решив подразнить его, ты сделала шаг назад...

И мир перевернулся.

Ты не успела даже вскрикнуть.

Хруст.

Тишина.

Дракен застыл на месте, его мозг отказывался понимать.

Ты лежала внизу, неестественно выгнув шею, а из-под головы медленно растекалось алое пятно.

— ...Шутка? — прошептал он, но ты не ответила.

Твои глаза, ещё секунду назад сиявшие озорством, теперь смотрели в никуда.

Он подбежал, схватил тебя за руку — она была тёплой.

— Нет. Нет, нет, нет...

Но ты уже не смеялась.

А солнце всё так же светило в окно подъезда, будто ничего не произошло.

Такаши Мицуя

Утро было идеальным.

Ты стояла на тротуаре, щурясь от яркого света, и ждала. За спиной — строгое здание офиса Такаши, где он вот-вот должен был закончить совещание. Ты улыбалась, представляя, как он выйдет, усталый, но обрадуется тебе — и тогда вы вместе пойдёте в то кафе, где подают твой любимый латте с корицей.

Солнце било в глаза, и ты прикрыла их рукой.

И тут — резкий крик.

Маленький мальчик, вырвавшийся от матери, бежал прямо на дорогу. На него уже мчалась машина.

Ты даже не думала.

Ты просто бросилась вперёд.

Такаши как раз выходил из здания, поправляя галстук. Он уже представлял, как обнимет тебя, как ты засмеёшься и скажешь: "Ну наконец-то!"

Но вместо этого он увидел.

Твой рывок. Толчок. Мальчик, падающий на тротуар.

И тебя —

Удар.

Тишина.

Он не помнил, как бежал. Как кричал. Как тряс тебя за плечи, умоляя открыть глаза.

Но ты уже не слышала.

Две недели спустя

Пустая квартира. Бутылки.

Он сидел на полу, сжимая в руках твою кофточку — ту самую, в которой ты была в тот день.

На столе — письмо от матери того мальчика. "Спасибо".

Но ему было не до благодарностей.

Потому что тебя больше не было.

А солнце всё так же светило в окно.

Каватв Нахоя

Тридцать дней.

Ты просыпалась с мыслью: "А вдруг сегодня?"

Завтрак казался ритуалом — ложка каши, таблетки, взгляд на календарь. Красный крестик — ещё один прожитый день.

Нахоя приносил чай, гладил по голове, смеялся над сериалами.

— Тебе холодно? — он накрывал тебя пледом, не замечая, как ты сжимаешь кулаки, чтобы не заплакать.

Ты не говорила.

Зачем?

Чтобы видеть его глаза — сначала в шоке, потом в отчаянии, а после — пустые, как твоё будущее?

Последний вечер.

Ты лежала на диване, слушая его рассказ о работе.

— ...а потом этот идиот... — его голос растворялся в звоне в ушах.

Темнело.

Сердце — пропускало удары.

Рука потянулась к нему — не дотянулась.

Утро.

Нахоя трясёт тебя за плечо:

— Вставай, спяшка!

Тишина.

— ...Т/и?

Его ладонь — на твоём лбу. Холодном.

— Нет...

Скорая. Врачи. Слова — "смерть наступила во сне".

Он сидит на кухне с твоим диагнозом в руках.

Дата — месяц назад.

— Почему... — слёзы капают на бумагу, размывая чернила.

Ответа нет.

Только чай в твоей кружке — уже холодный.

Кавата Соя 

Вечерние тени уже ложились на дорогу, когда вы возвращались домой после прогулки за городом. В окно машины мелькали силуэты деревьев, а за ними — старые, поросшие травой могилы. Кладбище.

Ты смотрела на него без страха, почти отрешённо, и вдруг тихо сказала:

— Скоро я буду тут.

Соя резко повернулся к тебе, брови сведены в сердитой складке.

— Чего?! Не неси глупостей! — голос его дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Если и будешь тут, то только со мной. Через сорок лет. Не раньше.

Ты улыбнулась и взяла его за руку. Его пальцы сжали твои — тёплые, сильные, живые. Он не знал, что это ложь.

Он не знал, что ты уже давно прочитала в глазах врача этот немой приговор. Что лекарства — лишь отсрочка, а больницы для тебя — каменные склепы, где время утекает сквозь пальцы. Ты не хотела умирать под капельницами, под робот голосами медсестёр.

Ты выбрала солнце.

В тот день в парке было тихо. Листья шептались на ветру, а Соя обнял тебя, как будто мог защитить от всего на свете. Ты прижалась к его груди, слушая стук его сердца.

— Я люблю тебя, — прошептала ты. — Помни это.

И когда твои губы коснулись его щеки в последний раз, дыхание растворилось в воздухе, а пальцы разжались.

Ты ушла.

Но он всё ещё держал тебя — крепко, отчаянно, как будто если бы сжал достаточно сильно, то смог бы вернуть.

А через дорогу, за деревьями, молчаливо темнели могильные кресты.

Шиба Хаккай

Хаккай замер, ощущая, как мир вокруг него внезапно потерял четкость. Звуки смешались в невнятный гул, а перед глазами плясали темные пятна. Он машинально провел рукой по лицу — пальцы дрожали. Что это было? Почему в груди так пусто?

Только спустя минуту, час, вечность — до него дошло. В воздухе витал металлический запах крови, а под ногами... под ногами растекалось алое пятно. Но не его.

Тебя убили. И он не успел.

Кейске Баджи 

Баджи пил с друзьями после долгой работы. Он выпил последний бокал, бросил взгляд на телефон и устало улыбнулся.

— Ладно, ребята, я пойду.

— Чего так рано? — хмыкнул один из приятелей. — Обычно жена уже десять раз звонила, а сегодня тишина.

Баджи нахмурился. Да, обычно ты уже беспокоилась, если он задерживался. Но сегодня... ни одного сообщения. Он снова проверил экран — пусто.

— Неспокойно мне что-то, — пробормотал он, вставая.

Друзья переглянулись, но не стали удерживать.

Дорога домой заняла не больше двадцати минут, но чем ближе он подходил к дому, тем сильнее сжималось сердце. И вот он увидел — мигающие огни машин скорой, полиции, пожарных. Все они стояли у его подъезда.

— Что случилось?! — Баджи бросился вперёд, но его остановил полицейский.

— Вы кто?

— Я живу здесь! Моя жена...

В глазах стража порядка мелькнуло понимание, и он пропустил его.

Всю ночь Баджи провёл в больнице, сжимая кулаки, глотая ком в горле и повторяя про себя: "Всё будет хорошо..."

Но утро принесло только приговор.

— Ваша жена погибла от отравления угарным газом, — сказал врач. — Утечка в трубе. Она... даже не проснулась.

Баджи не помнил, как вышел на улицу. Небо было серым, но солнце всё равно светило — как будто мир не заметил, что ты исчезла.

Год спустя.

Баджи стоял на мосту, глядя в тёмную воду. В голове всплывали воспоминания: твой смех, твои упрёки за задержки, твои тёплые руки.

А потом — пустота.

Он сделал шаг вперёд.

Мацуно Чифую 

Ты собиралась на прогулку, а твой муж, Чифую, с тревогой наблюдал за тобой.

— Ты куда? — спросил он, стараясь звучать спокойно.

— Гулять, — ответила ты, завязывая шнурки.

— Далеко?

— До леса дойдём, подышим воздухом.

Чифую нахмурился. Рядом с лесом проходила железная дорога, и мысль о том, что ты будешь там без него, заставляла его сердце сжиматься.

— Будь осторожна... Там поезда. Не играйте у путей.

Ты закатила глаза.

— Хватит, я не маленькая!

Он хотел сказать ещё что-то, но ты уже выскользнула за дверь.

Вы с друзьями смеялись, бегали друг за другом, будто дети. Железная дорога казалась просто частью пейзажа — до тех пор, пока шутки не перешли грань.

Толчок в спину.

Потеря равновесия.

Грохот приближающегося поезда.

Последнее, что ты увидела, — широко раскрытые глаза друзей.

Чифую узнал о случившемся слишком поздно.

Он стоял перед твоей могилой, сжимая в руках цветы, которые ты любила. Его пальцы дрожали, а голос прерывался.

— Прости... — шептал он. — Я должен был... пойти с тобой...

Но слова уже ничего не меняли.

Прошли годы.

Каждый день, в любую погоду, Чифую приходил к тебе. Он убирал сухие листья, приносил свежие цветы, иногда просто сидел в тишине, будто ожидая, что ты ответишь.

Люди шептались, что он сошёл с ума.

Но он просто не мог отпустить.

Инуи Сейшю (Инупи)

Вы выбрали для отдыха бабушкин дом в деревне — тихий, уютный, с видом на реку. Идеальное место, чтобы забыть о городской суете.

Ты выбежала из дома, едва застегнув сандалии, с пляжной сумкой через плечо. Внутри болтались плед, полотенце и бутылка холодного лимонада.

— Эй, постой! Не лезь в воду без меня! — кричал Инупи, догоняя тебя босиком.

По пути выяснилось, что он забыл корзину с фруктами, но это было неважно. Важно было успеть к воде, пока солнце ещё не скрылось за облаками.

— Пожалуйста, не заходи в реку, — умолял он, хватая тебя за руку. — Ты же не умеешь плавать. Не надо доказывать, что ты бесстрашная.

Но ты только рассмеялась, вырвалась и побежала к воде.

Первые шаги — мелко, прохладно, приятно. Ещё пара — и вдруг...

Песок исчез под ногами.

Ты резко погрузилась в воду, захлебнулась, забилась в панике. Тяжесть мокрой одежды тянула вниз, а лёгкие горели от нехватки воздуха.

Инупи бросился за тобой.

Он нырнул, схватил тебя за руку и из последних сил вытащил на берег. Ты кашляла, хрипела, но не открывала глаз.

— Дыши! Прошу, дыши! — он тряс тебя за плечи, а сосед, услышав крики, помог сделать непрямой массаж сердца.

Ты наконец сделала вдох — но сознание так и не вернулось.

Скорая приехала быстро, но для Инупи каждая минута длилась вечность.

Ночь в больнице.

Он сидел на холодном пластиковом стуле у дверей операционной, сжимая в руках мокрый рукав своей рубашки. В голове крутилось одно:

«Если бы я не забыл фрукты... Если бы настоял... Если бы просто не пустил её к реке...»

Но было поздно.

Больше всего на свете он боялся потерять тебя.

И теперь ненавидел эту реку.

Коконой Хаджиме (Коко)

Терпеть больше не было сил.

Ты долго молчала, сжимая зубы, пряча обиды за фальшивыми улыбками. Но сегодня всё вырвалось наружу — криком, истерикой, слезами.

Коко стоял перед тобой, холодный и непреклонный.

— Твои капризы слишком рискованны. Или просто бессмысленны, — говорил он, будто отчитывал ребёнка.

Но ты не была ребёнком. Ты была девушкой, которую годами игнорировали, чьи чувства считали «блажью».

— Я ТАК БОЛЬШЕ НЕ МОГУ! — твой голос сорвался в рёв, как у Майевского кота, того самого, что орал по ночам под окнами.

Коко вдруг шагнул вперёд — не злобно, а почти отчаянно. Он попытался обнять тебя, прижать к груди, заглушить этот скандал силой объятий.

Но ты вырвалась.

Неловкий шаг назад.

Удар.

Острый угол стола вонзился в затылок с жуткой, почти кинематографичной точностью.

Ты не закричала. Просто рухнула на пол.

Белый ковёр быстро пропитался алым.

— Открой глаза... ОТКРОЙ ГЛАЗА! — Коко тряс тебя, давил на рану ладонями, но кровь сочилась сквозь пальцы. Его слёзы падали на твоё лицо, смешиваясь с твоими ещё не высохшими слезами.

Но ты уже не дышала.

Прошло несколько дней.

Коко похоронил тебя во дворе своего большого дома — там, где ты когда-то любила сидеть под яблоней.

Он ревёт.

Каждый день.

Каждую ночь.

Потому что понимает: это он убил тебя.

Не угол стола.

Не случайность.

А годы равнодушия, которые привели к этой секунде.

Курокава Изана

Изана знал, что ты останешься у подруги. Перед сном, как всегда, позвонил — просто чтобы услышать твой голос.

— Целую, — сладко сказал он, и ты представила его улыбку.

Ты ответила что-то ласковое, положила телефон на тумбочку и закрыла глаза.

Ночь.

Глубокий сон разорвал резкий стук в дверь. Муж, хмурый и сонный, открыл — и увидел её: бледную, дрожащую, с мокрым от слёз лицом.

— Т-твоя... Она...

Его сердце остановилось на секунду.

Он не помнил, как схватил первое попавшееся пальто, как выбежал на улицу, как мчался по темному городу.

Ты лежала на полу.

Возле кровати, в неестественной позе, с раскинутыми руками. Волосы слиплись от крови, лоб был разбит — будто ты ударилась о край тумбочки при падении.

Но почему?

Ты же просто... легла спать.

Дни сливались.

Курокава не выходил из дома. Лежал в вашей постели, прижимая к груди твою подушку — она ещё пахла твоими духами.

Он пил.

Пил до одури, до провалов в памяти, до жутких снов, где ты была жива.

Но просыпался — и снова видел пустоту.

Он хотел знать правду.

Потому что случайных смертей не бывает.

Хайтани Риндо

Акира всегда вела себя... странно. Она знала Хайтани ещё до тебя, и в её глазах читалось что-то навязчивое. Даже после вашей свадьбы она продолжала смотреть на него так, будто ты — временное недоразумение.

— Будь осторожен с ней, — шепнула ты мужу, когда та в очередной раз «случайно» задержала его после работы.

— Не волнуйся, она просто странная, — он поцеловал тебя в лоб и вышел, даже не подозревая, что эти слова станут последними, которые ты услышишь от него.

На лестничной клетке его ждала Акира.

— Я иду за твоей женой, — прошипела она, играя с ножом в кармане.

— Что? — Хайтани нахмурился.

— Я иду за жестянкой, которую ты у меня одолжил, — фальшиво улыбнулась она, будто спохватилась.

— Это не жестянка, а банка 30-х годов.

— Да какая разница! — она раздражённо закатила глаза.

— Ладно. Т\И дома, — он пожал плечами и ушёл, не заметив, как её пальцы сжали рукоять ножа.

Убийство

Ты открыла дверь, увидела Акиру — и сразу поняла: что-то не так.

— Жестянка? — нарочито спокойно спросила ты, чувствуя, как холодеет спина.

— Нет, — её голос дрогнул. — Я пришла за тем, что принадлежит мне.

Боль пришла внезапно.

Нож вошёл точно в сердце.

Ты рухнула на пол, ударившись головой о плитку — ту самую, которую выбирали с Хайтани, смеясь и споря о оттенках.

Кровь растекалась по швам, а Акира смотрела на тебя без тени сожаления.

— Теперь он снова будет только мой.

Хайтани вернулся домой и оцепенел.

Ты лежала в луже крови. Твои глаза были открыты.

Он кричал, тряс тебя, звал на помощь — но было поздно.

Дни превратились в кошмар.

Он не мог зайти в ванную — там была та самая плитка. Не мог спать в вашей постели — она пахла тобой.

Но однажды слёзы закончились. Осталась только ярость.

Он нашёл доказательства. Заставил Акиру признаться.

Её посадили на всю жизнь.

Но даже это не вернуло тебя.

Теперь он каждый день приходит к твоей могиле.

Гладит холодный камень и шепчет:

— Прости, что не защитил тебя...

Хайтани Ран

Ран всегда знал, что вы с сестрой — как огонь и вода. Вечные споры, колкие слова, даже драки в детстве. Но вчерашняя ссора перешла все границы.

— Я убью тебя своими руками! — кричала она, и в её глазах горела не просто злость, а что-то пугающе-одержимое.

Ты лишь рассмеялась в ответ, не восприняв угрозу всерьёз.

Но Ран не смог отмахнуться.

После ужина он отвел в сторону мужа сестры — спокойного, всегда нейтрального Таши — и спросил прямо:

— Она серьёзно?

Тот лишь тяжело вздохнул:
— Она не шутит. Будьте осторожны.

На следующий день сестра предложила сходить на озеро.

— Останься дома, — просил Ран, сжимая твою руку. — Это не случайно.

— Ты думаешь, она сможет? — ты фыркнула. — Она даже букашек боится!

— Если что-то покажется подозрительным — сразу звони.

— Угомонись уже!

Ты махнула рукой и ушла.

Озеро было тихим, почти зеркальным.

Вы зашли в воду, и вдруг сестра крепко взяла тебя за плечи, повела глубже.

— Наты, ты чего? — ты нервно засмеялась, но её пальцы впились в твою кожу.

— Тут опасно, пойдём дальше.

Глубже. Ещё глубже.

И вдруг — рывок.

Она запрыгнула тебе на спину, обхватила шею руками и сжала.

— Я... победила... сестрёнка... — её шёпот звенел в ушах.

Ты билась, царапала её руки, но она держала мертвой хваткой.

Вода хлынула в лёгкие.

Последнее, что ты увидела — её торжествующую ухмылку.

Когда он узнал, мир рухнул.

Он не кричал. Не рвал на себе одежду. Просто стоял у озера, смотря на твоё бледное лицо, и молча плакал.

Одна слеза. Вторая.

Он не мог поверить, что не защитил тебя.

Квартира, где вы жили, теперь казалась чужой.

Он продал её — не мог оставаться среди этих стен.

Собрал вещи и уехал к брату.

Даже не попрощался с твоей сестрой.

Пусть она празднует победу.

Но без тебя — это не победа, а поражение.

Теперь он часто приходит к озеру.

Смотрит на воду и шепчет:

— Прости, что не удержал тебя тогда...

Санзу Хариучиё 

 Ты давно устала от этого.

От постоянных хапок, валяющихся шприцов, странных пакетиков с порошком. От запрещенных растений на подоконнике, которые он называл "просто травкой". От пустых таблеточных блистеров в ящике стола.

Но сегодня чаша терпения переполнилась.

— Ты совсем ебнулся?! — твой крик разорвал тишину квартиры. — Сколько можно?! Ты же себя гробишь!

Санзу сидел на диване, только что вколовший себе новую дозу. Его зрачки были неестественно широкими, руки слегка дрожали.

— Заткнись... — прошипел он, но ты не останавливалась.

— Нет! Я не заткнусь! Ты превратил нашу жизнь в ад! Ты—

Удар.

Он вскочил и толкнул тебя со всей силы.

Ты отлетела в стену, ударившись головой об бетон. Темнота на мгновение поплыла перед глазами.

И тогда светильник — тот самый, тяжелый, чугунный, который вы вместе выбирали — сорвался со стены.

Глухой удар.

Тишина.

Санзу замер.

Его дрожащие пальцы потянулись к твоей шее — искать пульс.

Ничего.

Он не закричал. Не разрыдался. Просто сел на пол и уставился в одну точку, пока наркотический туман медленно рассеивался, оставляя лишь ледяной ужас.

Он действовал быстро.

Собрал деньги, документы, наркотики.

Затем взял твое тело — завернул в старое одеяло (то самое, с которым ты любила спать).

Вынес.

Закрыл дверь.

Навсегда.

Квартиру он продал через неделю.

Твои вещи выбросил в мусорный бак утром, когда никто не видел.

Никто не искал тебя.

Никто не задавал вопросов.

Просто еще одна пропавшая.

Но иногда,
когда он снова колется,
ему кажется,
что в углу комнаты
стоишь ты.

С дырой в голове.

И молчишь.

Казутора Ханемия 

Ты заметила их случайно — Казутора смеялся с какой-то девушкой, незнакомкой, красивой и уверенной в себе. Когда ты спросила, кто она, он уклонился от ответа, отмахнулся — будто это неважно.

Но для тебя это было важно.

Ты не стала устраивать сцен, не следила за ним. Просто замкнулась в себе, глотая слёзы и думая одно:

«Он нашёл другую».

Казутора вернулся домой поздно.

Тишина.

Потом — звенящий звук падающего лезвия.

Он ворвался в ванную и остолбенел.

Кровь.

Ты сидела в алой воде, бледная, с пустым взглядом.

— ПРЕКРАТИ! — его крик разорвал тишину.

Он прижал твои запястья, пытаясь остановить кровь, а его слёзы капали тебе на лицо.

— Зачем?!

— Иди к ней... к той красивой блондинке... — прошептала ты, глядя сквозь него.

Его лицо исказилось от боли.

— Это моя двоюродная сестра! Я хотел завтра привести её на ужин, познакомить с тобой!

Ты замерла.

Он прижал тебя к груди, одной рукой гладя по волосам, а другой всё ещё сжимая твои раны.

— Глупенькая... Я бы никогда тебя не предал.

— Я... я так тебя люблю... Прости...

— Не вини себя. Виноват я.

Скорая, врачи, белые стены.

Казутора не отходил от двери реанимации.

Молился.

Клялся, что если ты выживешь — никогда больше не даст тебе усомниться в себе.

Ты открыла глаза.

Первое, что увидела — его лицо, измождённое, но светящееся надеждой.

— Вот и моя дурочка... — прошептал он, целуя твои пальцы.

Такемичи Ханагаки

Тишина.

Только ровное дыхание Такемичи, который спит, прижавшись щекой к твоей груди. Он всегда засыпал так — под мерный стук твоего сердца, под тепло твоей кожи. Его убежище.

Но вдруг — рывок.

Он вскидывается, будто его ударили током.

— Любимая?.. — голос срывается, руки хватаются за твои плечи. — Любимая!

Ты не отвечаешь.

Он прижимается ухом к груди — тишина.

Ни стука. Ни шороха.

Только холод.

— Нет... нет, нет, нет...

Он обнимает тебя, прижимается к твой груди снова, как будто это исправит всё.

— Проснись... пожалуйста...

Но ты уже не проснёшься.

Апрельская ночь становится бесконечно длинной.

Он не зовёт на помощь. Не звонит в скорую. Он знает.

Просто ложится обратно, обвивает тебя руками и плачет — тихо, безнадёжно, как ребёнок, который только что потерял весь мир.

Утро приходит без тебя.

Он не отпускает твоё тело, пока его не забирают.

Дом теперь пустой.

Даже когда в комнате светло, кажется, что вечная ночь.

Наото Тачибана

Утро началось слишком идеально.

Наото проснулся в хорошем настроении — сегодня вечером вы с ним идёте в кино. Он уже представлял, как вы будете смеяться над глупой комедией, как потом зайдёте в кафе, и он украдкой станет снимать твою улыбку на телефон.

Но всё перевернулось за одну секунду.

В середине дня в соседнем кабинете поднялся шум — взволнованные голоса, резкие звонки.

— Что случилось? — Наото заглянул туда, всё ещё с лёгкой улыбкой.

— Смерть гражданки. В твоём районе, кстати...

Лёд в груди.

— Дай посмотреть.

Коллега нехотя протянул документы.

И там...

Ты.

В своём домашнем платье. Том самом, в котором целовала его сегодня утром.

Он выронил бумаги.

Мир рассыпался.

Его самый страшный кошмар — жить без тебя — стал реальностью.

Он заперся в кабинете, достал бутылку виски, которую хранил «на праздник», и начал пить.

Пить, пока не онемеет.

Пока не перестанет чувствовать.

В морге было тихо и холодно.

Он узнал тебя сразу — даже без слов.

— Отравление. Сильное.

Он кивнул, не спрашивая подробностей.

Зачем?

Ты уже не вернёшься.

Он не пошёл домой.

Просто сел на лавочку возле морга, сжал в руках билеты в кино и заплакал. 

Шуджи Ханма 

Вчера было так тепло — 23 градуса, солнце играло на воде, и Ханма, скрепя сердце, разрешил тебе купаться в озере. Ты смеялась, брызгалась, а он стоял на берегу и ворчал, что ты простудишься.

Так и вышло.

Лихорадка

Сегодня ты лежишь в постели, вся горячая, как уголёк.

— 40 градусов... — Ханма хмурится, прикладывая ладонь к твоему лбу. — Я вызову скорую.

— Не надо! — ты хватаешь его за руку. — Само пройдёт...

Он колеблется. Ты всегда была упрямой.

— 41 градус. Это уже не шутки.

— Я просто посплю... и всё...

Он вздыхает, но слушается.

Ошибка.

Ночь

Температура ползёт вверх.

Ты бредишь, хватаешься за простыни, но уже не можешь говорить.

Ханма в панике звонит в скорую, но слишком поздно.

К утру ты перестаёшь дышать.

Он сидит на кровати, сжимая твою уже холодную руку, и шепчет:

— Прости... что послушал тебя...

Но никто не ответит.

Шиничиро Сано

Всё началось после родов.

Ты любила своих детей — безумно, до боли. Но где-то внутри поселилась тяжёлая, липкая тьма, которая шептала, что ты не справишься.

Утро. Ты отвела старшего в садик, улыбаясь воспитательнице ровно настолько, чтобы не вызвать вопросов. Дома — пелёнки, бутылочки, бесконечный плач младшего. Ты кормишь его, качаешь, укладываешь рядом с собой.

А потом тишина.

И в ней — мысли.

«Я устала».

«Я не могу».

«Лучше бы меня не было».

Они звенели в голове, как колокол, от которого не спрятаться.

Ты достаёшь таблетки — те самые, что прописали «от нервов».

«Они помогут уснуть», — убеждаешь себя.

«Навсегда».

Малыш сопит у тебя на груди, такой тёплый, беззащитный. Ты целуешь его в макушку — прощаешься.

И закрываешь глаза.

Шиничиро заходит в дом, слышит плач.

Младший кричит — один, в холодной постели.

А ты...

Ты не просыпаешься.

Он трясёт тебя, кричит, звонит в скорую — но ты уже далеко.

Он не сломался.

Каждую ночь плачет в подушку, но утром снова улыбается детям.

Они спрашивают:

— Где мама?

— Она... на небе.

Они не понимают.

Но однажды спросят снова.

Вакаса Имауши 

 Твои родители не унимались. Их голоса, холодные и острые, как лезвие, впивались в сознание:

— Ты недостойна его. Вакаса — позор для нашей семьи. Он никогда не станет тем, кого мы хотели бы видеть рядом с тобой.

Но разве можно измерить любовь «достойно»? Вакаса любил тебя так, как умел — не идеально, но искренне. Его забота была грубоватой, его слова — резкими, но в его глазах ты читала то, чего не видели другие: преданность, граничащую с безумием.

Ты отдавала ему всё — время, мысли, сердце. И когда родители, устав от твоего «упрямства», насильно увезли тебя домой, ты боролась. Их методы «перевоспитания» были жестокими: ночи в подвале, ледяные обливания, шепот отца на ухо: «Он тебя забыл. Он уже с другой».

Но ты не сдавалась.

Пока однажды мать не вошла в комнату с той самой... странной улыбкой.

— Раз не хочешь забыть его — умрешь с его именем на губах.

Отец чиркнул спичкой. Огонь упал на старый ковер, пропитанный бензином.

Они даже не смотрели, как ты бьешься в дыму. Они уже торопились к нотариусу — оформлять наследство: бабушкин особняк, который должен был перейти тебе.

Но они не учли одного — Вакасу.

Когда он узнал, что случилось, его ярость не знала границ. Он выкрал твое тело из морга, пронеся его через полгорода, словно драгоценность. Полиция, подкупленная родителями, искала его, но было поздно — он исчез, переправившись через границу в трюме грузового судна.

Теперь ты спишь под вишнями в саду его нового дома. Он сажает цветы на твоей могиле каждый день. Иногда, в лунные ночи, ему кажется, что ты шепчешь ему в ответ...

А в родном городе твои родители получают письма. Без подписи. В них — лепестки сакуры и одна фраза:

«Она всё ещё любит меня. А вы? Вам уже страшно?»

Какучо Хитто 

Ты верила ему.

Каждое его слово о «новой работе», о «больших деньгах» — всё казалось таким чистым, таким правильным. Пока правда не всплыла наружу, как гниль из-под гладкой поверхности.

Он врал.

Не просто так, не по мелочи — а сознательно. Вёл двойную игру, подставлял своих же, пока ты, глупая, гордилась им.

Ярость закипела в тебе медленно, почти методично. Не крики, не скандалы — ты была умнее.

Ты молча сливала его секреты тем, кто готов был заплатить за них его же кровью.

Он узнал слишком поздно.

Когда до него дошло, кто все это время был предателем в его же доме, в его постели — в его глазах не было даже ненависти. Только холодное, почти математическое понимание: теперь ты — угроза.

Его руки сомкнулись на твоей шее так же тихо, как ты когда-то шептала его тайны в телефон. Ты боролась — но он знал твои слабые места.

А потом...

Потом был только потолок спальни, его тяжёлое дыхание и твой последний взгляд, в котором он, возможно, надеялся увидеть раскаяние.

Но ты улыбнулась.

Такуя Ямамото

Такую, как всегда, ждал тебя дома.

На кухне шипел рамен — твой любимый, с удоном и лишней порцией острого соуса. Он даже купил те странные газированные конфеты, которые ты обожала, хотя сам терпеть не мог их приторный вкус.

Часы тикали.

Час. Он переложил еду в контейнер, чтобы не остыла.

Два. Разогрел снова.

Пять.

Его пальцы сжимали телефон так сильно, что треснул чехол. "Где ты?" — десятое сообщение подряд. Ни ответа, ни даже галочки "прочитано".

Телевизор бубнил что-то фоном, пока он бессмысленно водил ложкой по остывшему супу.

— "...трагический инцидент в квартале Асакуса... несколько бродячих собак... жертва — молодая женщина..."

Экран мелькнул кадрами: окровавленный асфальт, полицейская лента, и...

Твои джинсы.

Те самые, рваные на коленях, которые он ненавидел, но молча стирал каждую неделю.

Твои кроссовки.

Белоснежные, хотя ты клялась, что когда-нибудь их "разносишь".

Грохот тарелки, разбившейся об пол.

Он не закричал. Не упал. Просто медленно сполз вдоль стены, пальцы впиваясь в грудь, будто пытаясь вырвать оттуда это — эту пустоту, эту боль, этот ужас осознания, что ты больше никогда не войдёшь в дверь, не закатишь глаза на его глупые шутки, не украдёшь последний кусок мяса из его тарелки...

Слёзы текли по его лицу горячими, солёными потоками. Он задыхался.