Дети Алой Стены (редактура)

«Раз — ты живёшь.
Другой — забываешь.
Третий — просыпаешься.
Всё остальное между этими мгновениями просто боль, которую ты называешь судьбой.» —Вэйл

Воздух был плотным, гудел низкий, навязчивый звук, словно исходящий отовсюду и нигде одновременно. Аргрей медленно поднял голову против своей воли. Перед ним открылась чёрная бездна — разрыв в самой ткани реальности. Из этой тьмы слышались голоса.

Некоторые едва шептали, другие рвали тишину криками. Одни звали по имени, другие отдавали приказы, от которых внутри всё сжималось.
— Очнись.
— Хватит.
— Тебя не хватает.
— Беги.

Он замер, ошеломлённый. Из трещины исходил жар, влажный и тяжёлый, как утренний воздух над Зольгаром после ночного пожара. Камень под ногами вибрировал, воздух дрожал, словно мир собирался не выдержать и разойтись по швам.

Потом небо вспыхнуло. Взрыв разорвал поле, свет ударил в глаза, звук полоснул по костям. Хариса разорвало, и на миг всё вокруг остановилось в этом свете и пыли. Сквозь грохот и осыпающийся камень прорвался его смех — глухой, надрывный, тянущийся до последнего звука, будто он смеялся над тем, что всё-таки дожил до конца.

Среди обломков медленно поднялся Вэйл. Его отбросило взрывом, он вставал через боль, опираясь на подгибающуюся ногу. Одежда пропитана кровью и сажей, лицо обгорело, кожа потрескалась, местами обнажая живую плоть. Серебряный взгляд стал красным, налитым. Он повернул голову, встретился глазами с Аргреем через пыль и дым — и улыбнулся.

Между ними зияла пропасть — двадцать шагов тьмы. Вэйл шагнул вперёд. Его нога погрузилась в пустоту, но воздух стал твёрдым и послушным. Он уверенно двигался над бездной, как по обычной дороге. Вслед за каждым шагом вспыхивал бледный след и тут же исчезал.

Аргрей смотрел, не веря. Сердце билось в висках быстро и тяжело. С каждым шагом Вэйла обгоревшая кожа на его лице стягивалась, трещины исчезали, черты снова становились чистыми, слишком правильными. Красный взгляд возвращал прежний цвет — холодное серебро, в котором не было ни злости, ни жалости, только спокойствие.

Когда он подошёл почти вплотную и остановился в двух шагах, голос прозвучал тихо, ровно, без резких нот — от этого становилось только страшнее.

— Беги.

Земля снова дрожит. Из трещины поднимается волна невидимой, но ощутимой силы. Обломки стены, куски плоти,мраки тени того, что ещё недавно жило, срываются в бездну, поглощающую всё на своём пути. 

Вэйл поворачивает голову, глядя в сторону разлома.
— Началось, — говорит он негромко. — Ещё немного осталось.

Он оборачивается обратно — Аргрея уже нет.

Парень бежит. Вслепую  только пыль и тусклые огненные блики. Ноги сами несут его вперёд, дыхания не хватает, каждый шаг отзывается болью. Разлом ревёт за спиной, звук цепляется за позвоночник, смешиваясь с пульсацией крови в висках. Он спотыкается, падает, скользит вниз по склону, раздирая ладони о камни. Внизу врезается в землю, замирает у подножия рядом с обгоревшим стволом дерева. где давно нет ни одного листа,

Там лежат двое.
Он медленно поднимается на ноги, подходит ближе.

Кожа её белая, почти синяя. Веки опущены, тёмные ресницы изогнуты дугой, губы бесцветны. Она обнимает Эвала, будто пытаясь защитить его от удара. Голова её лежит у него на груди, пальцы неподвижно вцепились в ткань.

Эвал не двигается. Его доспех и лицо покрыты засохшей кровью. Под зелёными глазами — тёмные провалы, ресницы склеились. В горле торчит меч, рукоять упирается в нижнюю челюсть. Всё в его облике говорит одно: он сделал это сам.

Аргрей застывает.
Мир вокруг выцветает, звук уходит. Он делает шаг, и ещё один. Голос едва выходит:
— Эй... вы что тут делаете?..

Они молчат.
— Ну хватит... — он усмехается, глухо, не к месту. — Вставайте. Пойдём отсюда.

Он подходит к Лии, опускается на колени, берёт её за плечи.
Тело холодное, безжизненное.
Он трясёт её осторожно, потом сильнее.
— Лия... ну, я серьёзно. Вставай. — Голос срывается. — Хватит спать.
Она не шевелится.

Резко выдыхает, бросает взгляд на Эвала.
— Эвал, — оборачивается к нему. — Эй, соня, ты как всегда...

Он пинает его в ногу. Никакой реакции.
В груди поднимается раздражение.
Он отпускает Лию, поднимается, делает шаг к Эвалу, хватается за ворот и дёргает вверх.
— Очнись! Слышишь? Хватит, бля! —

Он ударяет его. Раз.еще раз.

Щека друга размазывается кровью, голова откидывается, глаза по-прежнему закрыты. Никакой реакции. Только тишина.

Движение позади — едва уловимое.
Аргрей оборачивается.

Лия стоит.
Спина прямая, голова поднята. Веки поднимаются медленно. Голубые глаза открываются слишком широко, зрачки разбухли, до самого края. В них нет света, только отражение его самого  растрёпанного, запыхавшегося, в крови.

— Не трогай моего брата, — вырывается из неё. Голос ломает воздух.

Она бросается на него. Пальцы впиваются в лицо, царапают кожу, рвут её до крови. Он чувствует тепло, как будто его метят.

— Мы мертвы! — кричит она ему в ухо. — Слышишь?! МЕРТВЫ!

Эвал поднимается следом, его движения резкие и дерганые, словно кто-то дергает за нитку. Шея неестественно выгнута из-за застрявшего в горле меча, голова наклонена. Рот двигается медленно, каждый звук выходит с трудом, как будто металл скребет по камню.

— Ты опять не слушаешь... Она сказала — мы мертвы. Или ты совсем дурак?

Аргрей пятится. Нога цепляется за камень, дыхание рвётся. Лия всё ещё держит его за лицо, ногти оставляют на коже красные полосы, взгляд не отпускает.

Тень встаёт за его спиной.
Он чувствует её раньше, чем поворачивается.

Харис.
Но не тело — одна голова. Кровь стекает с обрубленной шеи, волосы слиплись от гари, прядями липнут к щеке. Глаза полуоткрыты, губы приотопырены, будто он собирается сказать что-то важное, но  не успевает.

За ним — Вэйл.

Он держит голову за волосы, неподвижной рукой, как куклу. Другой рукой касается губ, двигает их, настраивая, как механический рот.

— Скажи им, командир — шепчет он. — Отдай ему приказ.

Губы Хариса едва шевелятся, и глухой, мертвенный голос, словно из глубины, доносится до ушей.

— А ведь ты так и не проснулся, сынок.

Парень отшатнулся, споткнулся о собственные ноги и упал на землю. Крик вырвался неожиданно, разрывая горло он закрыл уши. Лия и Эвал исчезли, превратившись в пепел у него на глазах. Голова Хариса потускнела, свет в его глазах погас, и она рассыпалась, как песок сквозь пальцы. За спиной снова открылся тёмный, голодный разлом, и ветер с рёвом позвал его по имени.

Аргрей поднялся и побежал. Не глядя по сторонам, он не выбирал путь. Мир изменился до неузноваемости. Деревья росли корнями вверх, пытаясь дотянуться до неба. Под ногами тянулось плотное серое полотно  тяжёлое, как каменное небо. Сверху, там, где когда-то было небо, теперь висела перевёрнутая земля с чёрными трещинами. В глубине этих трещин горел Зольград, но его огонь но его огонь не касался ночи. Тьма оставалась.

Впереди что-то вспыхнуло. Тусклый свет, потом отблеск металла. Из дымки появились копья, лошадиные шеи, знамёна. Это была армия. Коница Альтерии. Свои. Помощь. Сердце забилось быстрее, будто подпрыгнуло. Живые.

Тень легла перед ним, перекрыв вид. Прямо из разорванного воздуха вышел Вэйл. На нём не было капюшона. Он стянул его и позволил ветру сорвать длинные чёрные волосы с лица, разбросать по плечам. На миг лицо стало почти человеческим — мягкие линии, уставший взгляд, привычная усталость того, кто слишком много видел.

Тень легла перед ним, перекрыв вид. Прямо из разорванного воздуха вышел Вэйл. На нём не было капюшона. Он стянул его и позволил ветру сорвать длинные чёрные волосы с лица, разбросать по плечам. На миг лицо стало почти человеческим — мягкие линии, уставший взгляд, привычная усталость того, кто слишком много видел.

— Что-то не так, — произнёс он тихо, раздумывая, проговорённая вслух мысль. — Эвал, Лия... Я ведь не трогал их. Почему они мертвы? Он что, сам себя загоняет в тупик?

Взгляд упал на приближающуюся армию. Кони неслись галопом, ослепляя металлическим блеском. Знамёна развевались на ветру, крики людей сливались с ржанием лошадей. Всё вокруг жило своей жизнью, как и положено. Земля под «небом» дрожала от топота тысяч копыт, а перевёрнутый мир существовал по своим законам.

Вэйл прищурился, прикрывая глаза от света, которого здесь не должно было быть.

— И эти... — тихо сказал он. — Откуда им тут взяться? Как он выдерживает?

Плечи опустились. Он выдохнул — не злобно, а устало, как человек, смирившийся с неизбежным.
— Ладно. Сам он отсюда не выйдет. Значит, придётся вытаскивать.

Он сделал несколько шагов вперед. Взгляд стал сосредоточенным, движения — четкими и выверенными. Руки поднялись, и воздух вокруг него ожил. Из пустоты начали тянуться тонкие, прозрачные нити света, словно он вытягивал жилы из самой тьмы. Быстрыми, уверенными движениями он собрал эти нити в одну линию, связал их и сжал. Между его ладоней появилась дрожащая нить, похожая на струну, которая вибрировала на ветру.

Она ушла в поле, почти не оставляя следа. Только воздух перед нею чуть дрогнул. На мгновение показалось, что по траве прошёл слабый порыв ветра. Но трава оказалась людьми.

Конь замер, прервав движение. Тела начали распадаться. Лошади разваливались пополам, падая без звука. Всадники, разрезанные на части, разъезжались в разные стороны. Доспехи раскрывались, словно пустые раковины. Знамёна рвались и исчезали в хаосе. Всё это не падало поодиночке — сливалось в единый мощный поток. Земля покрылась густой красной массой, медленно растекающейся по перевернутому небу.

Остался только глухой звук падающего мяса, будто море вдруг превратилось в кровь и обрушилось вниз одним тяжёлым вздохом.

Вэйл замирает. Стоит, пока поле перед ними меняется, и лишь когда всё стихает, тихо говорит:
— Всё. Хватит.

Подошёл к Аргрею и положил ладонь на его лоб. Прохладная, уверенная рука коснулась его.

Боль накатывает волной. Она начинается в голове и разливается по телу, заглушая дыхание. Мир вокруг рушится. Земля теряет вес, все становится прозрачным, а небо изгибается, словно в огне. Камни бледнеют и исчезают, как будто их стирают пальцами. Цвета исчезают один за другим, звук отдаляется, и даже собственное дыхание становится неслышным.

Остаётся пустота.
Двое посреди ничего.

Тьма поднимается снизу медленно, но уверенно, как вода, которая возвращается в пересохшее русло. Она ничего не разрушает, а лишь забирает своё. Аргрей хочет что-то сказать, его губы шевелятся, но звуки не выходят. Вэйл стоит напротив него, смотрит спокойно. Когда всё вокруг исчезает, в тишине звучит его тихий, мягкий голос:

— Теперь ты всё увидишь, Аргрей. До конца.

Белый мир вспыхивает резко. Нет ни теней, ни горизонта. Свет плотный, густой, почти осязаемый. Он ложится на кожу и давит изнутри. Дышать тяжело, но не из-за недостатка воздуха  само дыхание кажется ненужным. Аргрей делает шаг, второй. Белоснежная пелена дрожит, тускнеет и стекает со стен. Её место занимает тусклый серый цвет, а затем полная тьма. Издалека, словно из глубины груди, доносится колокольный звон. Глухой удар. Он затихает, но возвращается снова — ровный, спокойный. Каждый его звук отдается в сердце.

Мир собирается в новую картину. В центре — маленькая деревня. Низкие крыши, пыльная дорога, потрескавшиеся заборы. Он узнает это место мгновенно, хотя и не понимает, откуда оно ему знакомо. По двору мелькают детские тени. Зольгар слепит глаза. Воздух пахнет глиной, дымом и свежим хлебом. У кривой стены стоит босой мальчик с выбившейся прядью на лбу. Рядом  девочка с черными волосами, тихая и настороженная. Он знает её, но имя ускользает.

Колокол снова бьёт. Звук кажется исходящим из глубин, но проникает прямо в уши. Мальчик вздрагивает, девочка крепче сжимает его руку. По дороге едут всадники. Чёрные доспехи, алые плащи. Это солдаты Стены. Они не похожи на героев, о которых он мечтал: усталые лица, грязные руки, пустые глаза. Впереди  один с бумагой и тяжёлым кошельком. За ним  мужчина и женщина, его родители.

Мать не смотрит на детей. Отец стоит, согнувшись, голос хриплый, короткий, будто его выжимают:

— Берите обоих. Мы не хотели... Случайно получилось... а ещё и двойня.

Монета падает в ладонь. Её звон срастается с колокольным гулом. Этот звук Аргрей узнаёт  ровный, холодный, непрекращающийся. Он делает шаг вперёд, желая закричать, рот открывается, но голос не рождается. Он протягивает руку к матери, но она отступает. На её лице нет  слёз,  лишь усталость, словно она уже всё пережила. Колокол звучит вновь.

Картинка рассыпается. Свет меркнет, земля уходит из-под ног.

Аргрей снова погружается в темноту. Колокол гремит всё ближе и громче. Каждый удар болью отзывается в висках, разрывая сознание и затягивая в бездну.

— Раз, — говорит Вэйл.

Он оказался в тесной, низкой комнате с каменным полом. Воздух был густым и тяжёлым, с металлическим, потным и кислым запахом. Аргрей лежал у стены, прижавшись спиной к холодному камню. Его тело трясло, плечи дёргались, губы беззвучно шептали. В углу, тяжело дыша, сидела девочка — та самая из деревни. Её лицо побелело, тело дрожало, руки вцепились в подол, грудь вздымалась рывками.

В дверном проёме возникла тень. Мужчина. Он быстро поправил ремень, даже не взглянув в их сторону. Его движения были нервными, словно он хотел раствориться, пока его не успели заметить.

Маленький Аргрей тянется к сестре, но его пальцы проходят сквозь неё, как через дым. Слезы высохли, глаза выгорели и стали пустыми.

Колокол стучит снова.
Монотонно. Ровно. Невыносимо.

Мальчик падает на колени, закрывает уши ладонями и начинает считать, чтобы не развалиться изнутри.

— Раз...
Другой...
Третий...

 Без остановки,повторяя слова за словом.

Где-то между ударами появляется усталый голос:
— Вот где всё началось.

Звук идёт отовсюду и ниоткуда. Вэйла не видно, но он есть —словно в голове.

— Здесь ты перестал быть ребёнком, Аргрей. — Голос спокойный, как констатация. — Здесь треснул тот, кем ты был. Разум не вытянул и захлопнул дверь.

Колокол гремит. Звук становится гулом. Камни в стенах дрожат, с потолка сыплется пыль, воздух густеет.

Аргрей сжимает кулаки, пытается закричать, но звук съедается, выходит шёпотом:
— Я... не помню... Я родился на стене,не было у меня сестры никогда...

— Конечно, не помнишь, — откликается Вэйл. — Ты был ребёнком. Дети редко знают, что с ними делают взрослые. Они просто выживают, если могут.

Звон накатывает волнами, поглощая всё вокруг. Комната бледнеет, тускнеет и растворяется в пепле. Девочка исчезает, мужчина тоже. Остаётся лишь звук колокола — равномерный, настойчивый пульс. 

Он снова падает — внутрь себя.

Теперь он стоит на вершине башни. Под ногами потрескавшийся камень, который хрустит при каждом шаге. Небо низко, кажется, давит на плечи. Ветер доносит запах воды. Он делает шаг вперед и видит себя со стороны: взрослого, но чуть моложе, чем сейчас, в доспехах, с мечом, с окровавленными пальцами. Перед ним на коленях старик. Седые волосы спутаны, рубашка разорвана, колени в пыли. Он не сопротивляется. Просто ждет.

Иллюзорный Арг медленно поднимает меч. Движение плавное, без резких рывков, словно привычный жест. В этом нет ни ярости, ни гнева, ни даже отвращения. Есть только необходимость  как снег зимой или ночь после дня. Его оружие поднято, потому что так надо.

Настоящий смотрит на кадр, не веря своим глазам. Он делает шаг, другой, грудь сдавливает боль, и он падает на колени прямо перед собой. В тот же миг другой он тоже рушится — меч выскальзывает из его пальцев и глухо ударяется о камень.

Иллюзорный  протягивает руку к старику, осторожно касается его плеча. Он будто боится, что тот может внезапно подняться.

— За что... — слова срываются. — Что ты мне сделал... почему я...

Вдох рвётся, как у утопающего.

— Почему я...

Он опускает голову. Его ладони дрожат, пальцы вцепляются в камень.

— Я не убийца, — шепчет он. — Я не хотел... я не знал...

Плечи его трясутся, голос ломается, превращаясь в хрип:

— Я не хочу убивать людей... не хочу...

Колокол снова звонит. Воздух содрогается, и звук пронизывает тело, словно удар.

Аргрей зажимает уши, шепчет сквозь зубы:

— Раз. Другой. Третий...

— Считай, — откликается Вэйл. Голос мягкий, спокойный до злости. — Ты всегда считал. Когда тебя продавали. Когда её использовали для утешения. Когда он входил и выходил. Когда ты его резал.

Аргрей вскидывает голову. Его глаза, чёрные, как ночь, полны грязи и слёз.

— Заткнись, — выдыхает он. — Замолчи. Если не замолчишь — я тебя убью. Найду. Вытащу. Разрежу так же.

— Попробуй, — тихо отвечает Вэйл.  Убить меня  тоже будет выбор. Ещё один. Ты уверен, что выдержишь ещё один?

Он чуть меняет тон — не сверху вниз, а как будто ставит рядом:
— Ты не понимаешь, что произошло, Аргрей. Ты всю жизнь бежал от того, что сделал правильно.

— Правильно?! — голос срывается на крик. — Убить старика — это правильно?! Я даже не знал, кто он!

— Голова — да, — говорит Вэйл. — Голова не знала. Она выбрала забыть. Но тело помнило его лучше любого имени. Помнило комнату. Девочку. Его шаги. Его тяжесть. Его молчание.

Колокол зазвонил. Звук разнёсся по башне, проник в грудь и пальцы. Вэйл повернулся на шум и посмотрел в ту сторону. Его начинало раздражать это.

— Ты думал, что убил его просто так, — продолжает он. — Что ты чудовище, которое сорвалось ни с того ни с сего. Но твои руки знали, кого держат. Это не безумие, Аргрей. Это память. То, с чем ты не справился, — справилось тело. Оно отомстило за тебя. За вас обоих.

Аргрей шепчет:
— Я не хотел...

— Ты не хотел жить с этим, — мягко поправляет Вэйл. — Поэтому всё выкинул. Назвал себя убийцей, чтобы не признать, что однажды был тем, кто увидел чудовище в человеке и остановил его.

Арг стискивает зубы.
— Зачем ты мне это говоришь? Хочешь, чтобы я оправдался? Очистился?

— Нет, — отвечает Вэйл. — Я не про чистоту. Ты не чист. Я тоже. Все здесь  нет. Я говорю, чтобы ты перестал прятаться за словом монстр. Монстру — удобно. Когда можно ничего не выбирать.

Он делает короткую паузу.

— Ты жив не потому что прав, — добавляет он. — Ты жив потому, что однажды решил жить дальше после того, что сделал. В этом вся твоя вина. И вся твоя сила.

Пол уходит из-под ног, словно кто-то выдернул доску. Они снова падают.

Теперь вокруг — только камень и сырость. Тесная темница с низким потолком. Стены блестят от влаги, потолок давит. Пахнет кровью, плесенью и ржавчиной.

Перед ними двое  Аргрей и Герман. Оба ранены, дыхание прерывистое, как у животных после битвы. У Арга кулаки в крови, костяшки содраны до мяса. У Германа разбито лицо, один глаз опух, нос сломан. Но он смотрит в ответ, не отводя взгляд. 

Колокол гудит где-то над ними. Звук не прерывается, нависает тяжёлым фоном.

Вэйл тихо бормочет себе под нос:
— Он заставил тебя вспомнить.
Остановился.
— Вы из одной деревни. Из тех, кого продали за хорошую жизнь. Только он помнил, а ты нет. Вы одинаковые. Но он не сломался. А ты да.

Аргрей дёргается, оборачивается в пустоту, туда, где больше нет белого мира:
— Зачем ты мне всё это показываешь, Вэйл? Хочешь, чтобы я сошёл с ума? Или чтобы поверил, что всё это нормально?

Ответ приходит так же спокойно, как и раньше:
— Я хочу, чтобы ты наконец увидел, где заканчивается твоя вина и начинается чужая. Пока ты путаешь их, ты будешь бить всех подряд — Германа, себя, меня, стариков, детей. Любых.

— Я не обязан тебя слушать, — сквозь зубы бросает Аргрей. — Точно ты же в моей голове. Я тебя могу выгнать.

— Если бы мог, — тихо говорит Вэйл, — ты бы уже это сделал.

Колокол гудит выше. Темница будто сжимается.

— Так что тебе проще, друг? — продолжает он. — Называть себя убийцей во всём и ползать в круге из раз, другой, третий? Или признать, что где-то ты жертва, где-то палач, а где-то  просто человек, который сделал то, что никто другой не решился?

— Выбирай, — добавляет Вэйл. — Либо всё твоя вина — тогда ты никто. Либо ты принимаешь, что часть этого мира родилась задолго до тебя. И ты в нём не автор, а свидeтель, который однажды всё-таки ударил в ответ

Колокол гремит последним ударом — глухо, низко.
Звук расползается по темнице, а затем начинает таять.

Темница медленно угасла. Цвет ушёл со стен, сырость растворилась, камень перестал пахнуть плесенью — всё будто провалилось в глубокий выдох. Аргрей не падал и не шагал, он просто ощутил, как что-то тихо смещается внутри, и мир меняется местами, складываясь в новый. Он оказался перед Стеной — высокой, алой, дрожащей от ударов. Камни вибрировали так сильно, что звук входил в рёбра и там оставался. Пыль стояла плотной серой дымкой, а над горизонтом горела Селара — красная, огромная, настороженная.

Перед ним возвышалась Алая Стена — живая, массивная. Камни дрожали, удары мрака отзывались болью в рёбрах, воздух был пропитан копотью и пылью. Селара висела низко, красная и тусклая, словно тоже устала от всего этого. И рядом стоял он сам — тот, кто остался жить в чужом мире.

Парень стоит на коленях среди обломков. Его плечи опущены, губы что-то шепчут, но звук уже не слышен. Лия держится за него, трясет и прижимается лбом к его плечу. Эвал наваливается сбоку, кричит прямо в ухо, но его голос почти не слышен.

— Аргреей! Вставай! Надо уходить! Она упадет, слышишь?!

Он молчит. Глаза прикованы к вершине стены.

На вершине стены мерцает свет. Из него появляются три фигуры. Высокие, белые, идеально ровные. Они медленно спускаются вниз, и кажется, что камни под их ногами становятся прочнее. Свет ложится на пыль, вытягивая тени и заглушая крики. Это Странники Предела. Те самые, о ком ему когда-то рассказывали, когда он верил, что кому-то не всё равно, что происходит на краю мира.

Аргрей замер. Внутри всё сжалось, как в тот раз. Это был тот самый момент. Но в реальности всё оказалось грязнее. Настоящее редко бывает прекрасным. А сейчас всё рушилось. 

Слева Эвал резко дёргает Лию.

— Пошли! Он не в себе!

— Но...Арг.

— Лия, ПОШЛИ!

Она рвётся, тянет руку к Аргрею, но Эвал уже тащит её прочь, туда, где пока ещё не падают камни. Стена глухо гудит, по кладке расползается широкая трещина.

Иллюзорный Арг поднимается, делает несколько шагов к свету и снова падает на колени. Руки тянутся вверх, взгляд — прямо в лица тем, кого никогда не существовало.

— Вы... пришли...

Настоящий едва шевелит губами:

— Не... Это было не так.

Свет наверху мигает, гаснет и в один момент исчезает. Фигуры растворяются в воздухе. Никаких чудес, никаких шагов, никакого спасения. Остаётся лишь звенящая пустота, камень, пыль и двое детей, которые бегут, не оборачиваясь. Иллюзорный Аргрей всё ещё тянется к небу, где уже никого нет.

Земля под ногами резко вздрагивает. Стена не выдерживает напряжения. С верхнего яруса срывается огромная глыба — широкая, рваная, с черными полосами копоти по трещинам. Она падает без предупреждения. Тень накрывает парня целиком.

Харис двигается раньше, чем успевает подумать. Вырастает из пыли сбоку, врезается ладонью Аргрею в грудь так, что у того перехватывает дыхание, и толкает в сторону. Они летят по земле, кувырком, цепляя камни локтями и спинами.

Настоящий парень смотрит на то, что происходит перед ним,  и внутри что-то ломается. Он видит себя  того, кого спасли, кого уводят в ночь. Видит разрушенную стену. Видит пустое небо, где никогда не было старников.

Глыба врезается в то место, где он только что стоял. Камни сталкиваются, воздух содрогается от удара, пыль взлетает из-под обломков, забивая рот и глаза. Крошка оседает на лицах, в ушах, под воротниками. На мгновение мир становится серым шумом.

Иллюзорный Аргрей задыхается на земле. Харис на коленях, тащит его подальше от оседающей кладки. Они углубляются в пыль, растворяясь в хаосе.

Настоящий Аргрей стоит в стороне и наблюдает, как его копия получает жизнь, которой не должна была достаться. Он смотрит на место, где только что горело чужое спасение, но теперь там пусто.

И рядом из пустоты возникает Вэйл будто был тут все время.

— Здесь ты выбрал ложь,  произносит он спокойно. Ради выживания.

Он смотрит туда, где ещё недавно были Странники, а теперь только пыль и трещина в камне.

— Им нужно было чудо. Но сначала ты подарил его себе.

Аргрей дышит тяжело, горло сжимает. Глаза не отрываются от пустого неба.

— Этого не было, — выдыхает он.

Вэйл слегка склоняет голову, голос остаётся спокойным:

— Но ты не смог жить, будто этого не было.

Колокол срывается со стены. Звук резкий, режущий, словно ножом по сердцу, оставляет в ушах звенящую пустоту. Камень под ногами дрожит, и в полу медленно появляется трещина. Из нее веет холодом и чернотой, узкой, как чужое дыхание. Звук, свет, воздух исчезают в бездне. Страх тоже устремляется туда. Аргрей делает шаг вперед, не оглядываясь, и мир за его спиной превращается в длинный каменный тоннель.

Этот тоннель сужался с каждым шагом. Стены приближались так стремительно, что казалось, они вот-вот отнимут воздух. В глубине слышался гул, в котором сначала нельзя было разобрать слов, только тягучую ноту. Затем голоса сливались в единый шёпот, зовущий его не тем именем, которым он был известен сейчас, а тем, с которого всё началось. Это была детская просьба, от которой невозможно было отмахнуться.

— Нам без тебя тяжело, — звучит Эвал. — Возвращайся скорей.

— Арг... — шепчет Лия словно плачет, и в её голосе скользит мольба, старая привычка быть рядом.

Выше, над ними, висит Вэйл. Не стоит и не летает  просто есть над всем этим, как трещина света в потолке. Высокая фигура, лицо скрыто, руки за спиной. Он не вмешивается в голос Эвала и Лии, не перебивает. Но всё здесь держится и на нём тоже.

Аргрей рвёт воздух грудью и кричит

— Это всё из-за тебя! Если бы не ты — ничего бы не случилось!

Вэйл опускает взгляд. Ни оправданий, ни защиты. Только одна фраза, сказанная спокойно:
— Возможно.

Ветер просыпается сразу. Не постепенно, а разом — как команда, которую он ждал. Поток бьёт в лицо, глаза режет, в горле вкус каменной пыли. Каждый вдох даётся с усилием. Аргрей делает шаг — воздух отталкивает, грудь сжимает. Доспех скрипит, ремни натягиваются, меч вырывается из руки и улетает в темноту.

Первый камень ударяет его в скулу. Сухой, точный удар отбрасывает его назад. Ноги под ним срываются, и он падает в бездну. Внизу — провал, наполненный воспоминаниями: глиняный двор, чужие руки, монета, глаза взрослого, принимающего решение за ребёнка. Аргрей успевает схватиться за край. Ногти царапают камень, руки скользят. Он падает ещё ниже, ловит край зубами, чувствует вкус крови и пыли. С огромным усилием подтягивается и возвращается обратно. Лежит пару вдохов, затем поднимается и снова идёт вперёд.

Ветер крепчает. Он уже не просто дует, а толкает в грудь, живот и колени, пытается сбить с ног. Спина болит, как будто кто-то снимает с неё кожу полосами. Сзади скрипят пряжки, доспех отрывается, звенит металл, ударяясь о камни, и улетает в темноту.

— Я убью тебя, сука! — срывается у него из горла, хрипло, почти без воздуха.

— Ну давай, — отвечает Вэйл так, словно они говорят о чём-то обыденном. — Убей меня. Давай.

И из темноты к его голосу добавляются другие.
Голос Лии  тише, чем раньше, но он узнаёт его сразу:

— Мы верим в тебя.

Голос Эвала  живой:

— Мы верим в тебя, слышишь?

И вдруг третий голос, которого он не ждал в этом месте:
— Они верят. Я тебя, конечно, не знаю... — Алден говорит хрипло, будто каждое слово царапает горло. — Но вижу, ты им дорог. Так что давай. Я тоже верю.

Третий камень врезается ему в грудь. Удар тяжёлый который  давит. Грудная клетка сжимается, воздух выходит из лёгких рывком, и дорожка уходит из-под ног. Он снова летит над чёрной пастью.

Внизу, там, где должна быть пустота, открывается мрачная комната. Тесные стены, перекошенный дверной проём, грязный пол. На полу лежит его сестра. Её тело неестественно вывернуто, глаза открыты, но в них нет жизни. У двери стоит мужчина, его спина — тяжёлая тень. Мальчик жмётся в угол, маленький, босой, пальцы впились в стену до побеления ногтей. Ноги не слушаются, горло не даёт издать ни звука, руки не поднимаются. Он просто смотрит и ничего не делает. Только дышит — тихо, чтобы его не заметили.

Воспоминания затягивают его, словно ветер. Он почти срывается вниз, пальцы соскальзывают с камня. В последний момент он успевает схватиться за край, кожа рвётся, колени дрожат. Он висит, чувствуя, как сцена внизу растворяется, и, превозмогая боль, вытаскивает себя наверх — медленно, сантиметр за сантиметром, пока наконец не оказывается на узкой каменной полоске.

Каждый шаг даётся, как подъём из ямы. Колокол больше не гремит над ухом — он глухо бьёт где-то далеко, в глубине прошлых сцен. Вспышки памяти уже не врезаются в лицо — валяются по краям, скатываются вниз в темноту: обрывки лиц, детские руки, закрывающие рот, чья-то тень у дверей, кровь на камне, чужое "братик помоги", которое он никогда не услышал. Он не думает. Только идёт. Либо вперёд, либо обратно в пасть, где уже был.

Тоннель заканчивается внезапно. Нет ни двери, ни порога — один шаг, и камень исчезает. Перед ним только пустота. Не тьма, не свет, а отсутствие всего, что можно увидеть. Ни верха, ни низа.

Вэйл стоит у выхода, в проёме, между тоннелем и этим ничем. Рука вытянута вперёд — не требуя и не отталкивая. Лицо спокойно.

— Иди, — говорит он тихо. В этом нет приказа. Только разрешение.

Аргрей делает шаг. Мир вокруг него сжимается, словно страницы книги, которые вдруг захлопнули. Сначала исчезает звук, затем свет и ощущение собственного тела. Тоннель позади превращается в тонкую линию, которая тоже гаснет. Вскоре исчезает и она.