Пролог: «Колокол»
«Мы перестали искать свет в конце тоннеля. Мы срослись с этой тьмой. Теперь мы ищем лишь того, чьё плечо почувствуем рядом в кромешной мгле. И нас больше не пугает мрак. Пугаются его те, кто лишь зашёл сюда ненадолго. А мы — те, кто живёт в нем вечно. И от нашего спокойствия у них стынет кровь». —Алые воины
Стражей Стены услышали до того, как увидели.
Сначала раздался редкий металлический звон на дороге за амбаром. Затем послышался глухой стук колёс по промёрзшим камням у колодца. И, наконец, в окна проник рыжий свет факелов.
В избе царили темнота и сырость. Печь почти остыла, дым лениво тянулся к потолку и повисал под закопчёнными балками. Первой проснулась мать. Она вздрогнула и приподнялась на локте. Лицо было в тени, видны только белые пальцы, вцепившиеся в край лавки.
— Ложись, —хрипло сказал мужчина, ещё не открывая глаз. — Ещё рано.
Он повернулся к стене, пробормотал сквозь сон что-то о городе и деньгах.
Звон копыт стал ближе.Колокол застучал. Кто-то крикнул на улице:
— По дворам! Всех к площади!
Голос звучал чуждо растягивал слова, будто ему надоело мёрзнуть в чужой деревне и повторять одну и ту же фразу.
Мальчишка на соседней лавке проснулся, когда мать резко выдернула руку. Обычно она засыпала, положив ладонь ему на волосы, но теперь её рука исчезла. Он открыл глаза и вместо привычного потолка увидел её спину тонкую, напряжённую, обтянутую рваной холщовой рубахой..
—Ма... — начал мальчик.
— Одевайся, — сказала она.
Отец, кряхтя, натягивал сапоги. Под подошвами захрустели старые лучины. На мгновение он задержал руку на гвоздике с единственным целым ремнём, выругался шёпотом и накинул его поверх куртки.
У края чернел обгорелый сруб — дом, который сгорел осенью «по случайности», когда староста слишком долго спорил о налогах. Аргрею запомнились не сами угли, а то, как потом всю неделю по деревне ходило одно и то же слово — "предупредили".
Леса вокруг почти не осталось. За околицей стояли чёрные пни, как зубы, и редкие кривые кусты, которые не спасали ни от ветра, ни от холода. Дрова в этих местах не рубили — их отсюда увозили. Аргрей видел колеи: тяжёлые следы саней, уходившие к тракту, туда, где начиналась дорога к Стене. Взрослые говорили, что всё, что горит ровно и долго, "идёт на бастион" — на костры, на кузни, на печи. А деревне оставались щепки, гнилая коряга, да сухой навоз, который мать сушила на крышке печи, чтобы хоть чем-то развести огонь.
И поля были — да только земля здесь была худая. Сверху — тонкий слой чёрного, а под ним сразу камень и глина, холодная, как колодезная вода. Они сеяли рожь и репу, но урожай выходил такой, что его хватало ровно до первой болезни или до первого налёта. А налёты случались часто: из гор приходили небольшие отряды — не армией, а быстро, как волки. Утащат мешок зерна, заберут козу, снимут с двора тёплую шкуру — и обратно в ущелья. За ними не гнались: дорога в горы — как в пасть. Там можно исчезнуть даже без монстров.
Вот почему люди стояли у колодца молча и не спорили. Они не мечтали о городе — они мечтали дожить до весны.
Людей согнали ближе к колодцу. Те, у кого дом поновее и корова потолще, стояли ближе к старосте. Остальные теснились по краю, под холодным ветром.
Мальчишка стоял между родителями. Снег забивался в обувь, облеплял голые щиколотки. Пальцы на ногах ныли, но где они заканчивались и начиналась ледяная каша, он уже не чувствовал.
У телеги с железным гербом сидел писарь в сером одеянии. Пухлый, румяный, с чернильным пятном на запястье, словно клякса перетекла с бумаги на кожу. Перед ним стоял деревянный ящик, из которого слышался звон сдвигающихся монет.
— В связи с особой важностью охраны восточного бастиона, — громко зачитывал он, не поднимая глаз. — Каждому двору дозволяется участвовать в программе переселения. При передаче ребёнка, пригодного к службе, семья получает: первое, денежную компенсацию, второе, право на жильё в городе...
Слово «дозволяется» повисло над толпой, как насмешка. Никто не засмеялся. Где-то в хвосте шеренги кто-то тихо шмыгнул носом и тут же осёкся, когда один из всадников повернул голову.
О городе говорили по-разному. Кто-то — шёпотом, как о спасении. Кто-то — зло, как о клетке. Аргрей знал одно: в городе люди не спали в одежде от холода и не делили сапоги на троих. Там, говорили, есть хлеб по норме — пусть серый, пусть чужой, но каждый день. Там стража ходит не раз в неделю, а постоянно. Там на площади не только читают приказы, но и раздают — суп, крупу, иногда даже кусок соли, если случится удачный караван.
А в деревне раздавать было нечего: всё "лишнее" забирали налогом, и налог всегда назывался красиво. То "на охрану бастиона", то "на общую безопасность", то "на содержание дорог". Дороги при этом не становились лучше — просто по ним удобнее было увозить последнее.
Рядом с писарем стоял высокий воин Стены. Плащ с алой нашивкой, ремни плотно стягивали грудь, за плечом висел меч. На правой щеке старый, выцветший шрам. Он не читал и не писал, только медленно вёл взглядом по лицам. На взрослых его глаза задерживались на миг, на детях дольше, чуть прищуриваясь, словно примерял их к чему-то невидимому.
— Ещё детей нарожаете, — сказал он первому подошедшему мужику. — В городе хорошо. Стена всех не заберёт.
Мать наклонилась к уху сына:
— Не смотри, Аргрей,— шепнула она.
Он всё равно смотрел. На шрам. На меч. На ящик, в котором звенели чьи-то имена.
Люди по очереди подходили к телеге. Староста громко выкрикивал фамилии, и они протискивались вперёд, мяли шапки и слушали про «дом в городе» и «деньги». Когда писарь указывал на строку для подписи, они кивали. Страж Стены иногда добавлял пару слов: о городе, о тёплых стенах и ремесле, которому можно научиться, если выдержать.
— А если не выдержат? — спросил кто-то с краю.
Писарь не услышал. Или сделал вид. Только в ящике звякнуло — положили ещё горсть серебра. Один из всадников чуть повернул коня в сторону голоса, и больше никто вслух не спрашивал.
Когда назвали их фамилию, Аргрей почувствовал, как внутри всё сжалось. Отец вышел вперёд, а мать тихо встала рядом, положив руку ему на плечо, чтобы успокоить.
Страж внимательно посмотрел на них. Его взгляд скользнул по лицу отца, задержался на матери и остановился на мальчике. Он изучал его дольше, чем взрослых: сперва плечи, потом руки, потом глаза.
— Возраст подходит, — спокойно сказал он писарю. — Сложение тоже
Писарь поднял глаза, посмотрел поверх головы мальчишки.
— Один? — уточнил он. — У них ведь... ещё дочь.
Мать вздрогнула, пальцы впились в плечо сына.
— Она мала, — почти выкрикнула женщина. — Ей шесть. Всего.
Писарь пожал плечами, будто речь шла о числе бочек, а не о числе детей, и перевёл взгляд к строке, указывая пальцем:
— Подпись здесь.
— Мы же вместе поедем... — тихо сказал мальчишка, глядя то на папу, то на мать. — Ты же говорил.
Отец опустился на корточки, взял его за плечи обеими руками. От него пахло дымом и усталым потом.
— Поедем. Но ты поедешь раньше нас. А мы чуть позже приедем. Встретимся в городе, сестрёнка подрастёт, будете бегать по настоящим улицам, а не по этой грязи. Там хлеб белый. Там зима короче.
Он говорил быстро, глотая слова, будто боялся, что их перебьют. Аргрей кивал. Он верил. Другого выхода у него не было.
Пока отец выводил буквы в свитке, страж Стены мягко снял его руку с мальчишечьего плеча и развернул лицом к телеге. Мать в этот момент резко дёрнула к себе девочку и прижала так, будто их могли забрать сразу обеих.
— Мы никого не отдадим, — выдохнула она. — Слышите? Мы сами справимся. Нам не нужен ваш город.
Её голос дрогнул только на слове «никого».
Отец схватил её за запястье, наклонился к самому уху:
— Ты что, совсем рехнулась,дура? — прошипел он. — Нам тогда вообще ничего не дадут. Ни денег, ни пайка. Ты хочешь, здесь сгнить?
Он посмотрел на девочку, что пряталась у неё за спиной, на её тоненькие, босые ноги.
— Пусти.
— Нет.
— Пусти, ГОВОРЮ!
Удар мир сузился до белого клочка снега и жгучей боли в щеке. В горле зародился кашель, мучивший её прошлой зимой. Она вспомнила, как тогда девочка горела и бредила, как они сидели у холодной печи, слушая, как по улице проносят мертвецов. «Ещё одна такая зима, и нас просто не станет», — шипел он тогда ей на ухо..
Она подняла глаза и увидела не только мужа. Страж Стены стоял рядом. Одна его рука была на списке, другая на рукояти меча. Он смотрел на неё без злости, как на мешок зерна, который всё равно придётся перенести.
Муж наклонился, почти касаясь её лица. Она почувствовала его дыхание.
— Они дают тридцать серебряных. И крышу. За него. — Кивнул на сына. — За неё дадут сорок. И место в городе. Сорок, Адрель. Мы съедем с этой глуши. Или ты хочешь ещё одну зиму здесь? Хочешь, чтобы мы сдохли к весне от лихорадки?
При словах «сорок за неё» кто-то в толпе неудобно переступил, кто-то отвёл взгляд. Никто ничего не сказал.
Страж наклонился, аккуратно, почти бережно разжал маленькие пальчики девочки, прижавшиеся к материнской рубахе, поднял мать за локоть и отвёл в сторону. Девочку поставил рядом с мальчиком. Тот сразу взял её за руку так крепко, как только мог.
Мать стояла, держась за горящую щёку. Снег под ней был сбит в мокрое месиво, ноги онемели, но она этого не замечала. Она смотрела на сына и дочь, на их переплетённые пальцы, и отчаянно пыталась запомнить — как они стоят, как у девочки выбилась прядь волос, как Аргрей прикусывает губу.
Слова застревали. В голове глухо пульсировали: «не отдам», «сорок», «зима», «город». Она знала, что их уже забрали — раньше, чем поставили в эту линию. Забрали голодом, холодом, долгами, страхом.
— Мама... — выдохнул мальчик. В горле у него стоял комок, как недожёванный кусок хлеба, который ни проглотить, ни выплюнуть.
Она открыла рот. И вместо крика «не отдам» вышло другое.
— Простите меня, — Голос сорвался. — Главное не теряйтесь... не отпускай её руку.
Брат ещё крепче сжал руку девочки. Та прижалась к нему плечом, не поднимая глаз.
Страж Стены сделал пометку в списке. Писарь опустил крышку ящика — внутри коротко, глухо звякнули монеты. На площади снова зашевелились люди: на место их семьи уже протискивалась другая, такая же, только с другими лицами и такими же глазами.
***
Колокол ударил.
Звук расколол тишину ночи, словно небо треснуло по шву. Первый удар кажется случайностью, но второй подтверждает его реальность. На третьем все начинают искать меня взглядом.
Я поднялся. Медленно, будто отрывался не от скамьи, а от застарелого сна. Сердце загудело в такт звону. Я снял тяжёлый меч со стены рукоять легла в ладонь, как привычный шрам.
Коридор встретил дрожью камня. Звон жил в кладке, в перекрытиях, в дыхании людей. Я пошёл по узкому ходу к воротной башне: мимо оружейной, мимо ниши с потухшей лампой, мимо часового, который вытянулся, но не решился поднять глаза.
Под сводом ворот было тесно и гулко. Сверху натянулись цепи, створы заскрежетали и пошли назад. Холодный воздух пролился в проём и ударил в лицо: снег, гарь, мокрая пыль на языке.
За воротами их уже выстроили.
Колонка малышей, сбитых в плотную, серую гроздь. Куртки чужие, рукава помечены углём, сапоги велики, шнурки волочатся по снегу. У всех глаза выцветшие, седые такие бывают у стариков и у детей Стены.
Я сделал шаг вперёд. Камень под каблуком скрипнул, будто возражая.
На левом фланге — мальчик и девочка, семи и шести лет. Он крепко держит её за руку, так что пальцы побелели, а ногти испачканы грязью. У девочки выбилась прядь волос, которая падает ей на лоб и лезет в глаза. Кажется, совсем недавно кто-то заботливо заправлял эту прядь ей за ухо. Она пытается убрать её, но мотая голой и снова падает.
Девочка прижимается к нему боком. Плечи подняты, пытается спрятать шею. Глаза широкие, зрачки почти чёрные; смотрит не на нас, а мимо строя, туда, где кончается камень и начинается ночь. Ресницы влажные, по щеке тянется тонкая дорожка то ли слеза, то ли растаявший снег.
Мальчишка стоит неровно, ноги дрожат в слишком больших сапогах. Он сжимает губы, подбородок подрагивает, но упрямо поднимает голову выше, чем ему положено. Каждый удар колокола отдаётся в его коленях, словно бьют именно по ним.
За их спинами стоит наш солдат. Его ладонь лежит на плече девочки, хватка жёсткая и неподвижная, пальцы впиваются в ткань. Девочка слегка дёргает плечом, но не отстраняется. Оба дрожат от ветра, холода и страха перед тем, что их сюда привело. Но руки они не разжимают.
Тироль, мой командир, появляется сбоку. Седая борода покрыта инеем, на щеке старый боевой шрам. Он даже не стряхивает снег с плеч, сливаясь со Стеной.
— Из деревень, — говорит он. Голос приглушённый, будто из-за закрытой двери. — По приказу. Родители подписали.
Он смотрит не на детей — на кладку, на швы, на снег, который ветер тянет по камню.
— И долго так будет продолжаться? — спрашиваю негромко.
Тироль чуть поводит челюстью, будто примеряет ответ.
— Не знаю, Харис. Но половина точно не доживёт и до весны, — отвечает он ровно, как ставит печать.
Я смотрю на строй. На болтающиеся шнурки, на побелевшие пальцы, на дрожащие подбородки.
Вот за таких мы держим Стену.
Не за королей, не за гербы. А за эти болтающиеся шнурки и побелевшие пальцы.
Из правого края строя один мальчишка делает шаг вперёд. Не тот, с девочкой другой, младше. Сначала просто выходит из шеренги, потом, видно, понимает, что поздно отступать, и идёт до конца.
Останавливается в двух шагах. Пятки вместе, руки по швам, как их успели научить за дорогу. Губы белые.
— Дяденька — голос ломается. — Можно вас спросить?
— Валяй, — отвечаю. — Как тебя зовут, пацан?
— Герман.
Колокол ударяет ещё раз. Железо дрожит в груди. Герман вздрагивает, но стоит.
— Скажите, дяденька... мы... мы все умрём? — спрашивает он уже быстрее, пока не передумал.
Я смотрю на него. На мокрые от снега шнурки, на слишком большой воротник, в который он вжимает шею. На глаза, которые держат взгляд, хотя им явно хочется закрыться.
Я мог бы сказать правду. Мог бы сказать, сколько дойдёт до весны, сколько до первого штурма, сколько до того, как их лица начнут сниться по ночам. Но он спрашивает не об этом.
— Нет, — говорю. — Не все.
Герман кивает слишком резко, будто боится, что если задержится, ответ изменится.
— В строй, Герман.
Он разворачивается и почти бегом возвращается на своё место, врезается плечом в соседа, извиняется шёпотом.
Колокол бьёт чаще. Стража разносит команды, отводит детей под навес, пересчитывает, ставит метки, раздаёт тёплую похлёбку привычная рутина, которая всегда пахнет похоронами.
Девочка оглядывается ещё раз через плечо. Мальчишка не отпускает её руку. Наш солдат на секунду ослабляет хватку и тут же сжимает снова, словно уверен: отпусти он сейчас и мир рассыплется следом за одной маленькой косточкой.
Снег шуршит по камню. Стена дышит. Колокол режет небо.
***
Я тоже слышу колокол. Он как большая ложка, которой кто-то стучит по небу.
Держу чью-то ладонь. Тёплую и маленькую. Это моя сестра. Я помню не имя, а руку. Мы всегда так держались, чтобы не потеряться в людях.
Нас ведут. Пальцы в моей руке у взрослого крепкой, с синей жилкой у запястья. Он сжимает слишком сильно, и кожа под железными кольцами пахнет ржавчиной. Камень под ногами мокрый, снег хрустит не так, как у нас в деревне: здесь снег злой, шершавый.
Родителей нет. Они остались там, в деревне. Но голос отца всё равно рядом, в голове: про город, про свет, про «мы встретимся, но позже». Я пытаюсь представить этот город, но перед глазами всё равно только спины стражей и серые стены.
Нас ставят в ряд. Мужчина в плаще считает вслух и ставит на рукав углём кривую букву. Когда он касается куртки, щекотно. Сестра рядом. Я не всегда помню её имя, но точно знаю: она моя. Её ладонь знает мою. Если отпустить упаду, это точно. Поэтому не отпускаю.
Стена большая. Она не как гора. Гора добрее. Стена смотрит, как человек, который ничего не хочет. Я смотрю на ворота: там мужчины в броне, у одного лицо в шраме. Он стоит ровно и не улыбается. Кажется, это главный. Я не знаю, откуда знаю просто так.
Крепче сжимаю её руку. Она тоже меня держит. У неё на щеке тёплая полоска — не кровь, просто грязь. Я хочу стереть, но боюсь отпустить. Рядом мальчик постарше шмыгает носом и делает вид, что не плачет. Девочка за ним прячет лицо в воротник. Никто не разговаривает. Здесь слова будто запрещены.
Я поднимаю глаза: там, на стене, висит колокол. Он не блестит, он темнее снега, и по нему ползёт тонкая трещина, как нитка. Когда он бьёт, мне кажется, что трещина шевелится. Это интересно и страшно. Я думаю, если трещина дойдёт до края, он расколется и упадёт. И станет тихо. Я хочу, чтобы стало тихо. Но, наверное, не станет.
Человек с шрамом проходит мимо. Он косится на нас и ничего не говорит. Мне хочется спросить его, сколько мы будем здесь и когда поедем дальше, в тот город, но язык не слушается. Внутри сидит маленький комочек. Он не даёт говорить, смотрит только глазами. Этот комочек осторожный. Он знает, когда надо молчать.
Снег липнет к ботинкам, верёвки на голенище мокрые. У другой девочки развязался шнурок, и она не нагибается — просто стоит так, со свободной петлёй, будто боится упасть, если нагнётся. Я хочу помочь, но опять не могу отпустить.
Нас ведут в дом длинный, большой, не как наш, наш был маленький. Там снег падает не так, и от чёрного котла идёт пар.
Стражник ставит нас по трое, проводит ладонью по головам не как по своим, как по чужим, но старается. Говорит:
— Скоро отдохнёте. Скоро будет легче.
Я киваю, чтобы ему стало легче. Не потому что верю.
Думаю о большом городе. О комнатах со светом. О сладком воздухе рынков. Думаю — и не верю. Не умею пока верить далеко. Я умею только держать руку рядом. И считать удары колокола, чтобы не распасться на части.
Нам дают миски. Каша горячая, пахнет жиром. Я не голоден, но ем. Если не есть будет хуже, я знаю. Сестра ест маленькими глотками и не отпускает меня. Миска в её другой руке дрожит, каша качается, как вода в ведре, когда его несут быстро
Ладонь с миской постепенно теплеет. В другой ладони наша рука. Она тоже тёплая. От этого внутри загорается маленький огонь. Он не греет, но светит. Совсем чуть-чуть..
Тут пахло мокрым камнем и шерстью. Нам велели лечь, пока есть время. Не спать здесь никто не спит, только глаза закрывают, пока тревога не застанет врасплох. Мы сели рядом. Держали друг друга за руки, чтобы не потеряться в темноте. Её ладонь была маленькой, тёплой. В темноте казалось, будто нас двое против целой стены.
Дверь закрыли. Свет погас. Она повернулась ко мне. Я не видел её лица, только слышал дыхание рядом. Хотел спросить её имя, но решил сделать это утром. Если утро вообще будет.
Где-то вдалеке раздался колокольный звон. Глухой, протяжный, словно опять кто-то стучал по небу. Мы вздрогнули, но не отпустили друг друга.
— Если станет страшно... не отпускай, — прошептала она.
Я кивнул. Не знаю, ей или себе.
***
Просыпаюсь.
Темнота густая, как чёрная ткань. Холодный камень давит на плечо. Пахнет сырой соломой. Сначала думаю, что всё как обычно. Потом замечаю: рядом нет руки.
Тянусь в пустоту. Только складка на одеяле и отпечаток тела, как будто кто-то долго лежал, уткнувшись в подушку. Я смотрю туда, где она должна быть, но ничего не чувствую ни лица, ни имени. Рука держала, пока я помнил, а теперь я забыл.
У стены кровать. Под покрывалом чья-то фигура. Шея повернута к стене, волосы спутаны. Я не могу понять, спит ли она или... Не двигаюсь. Внутри нарастает гул, как будто в голове начинает бить колокол.
Скрипит дверь. Никто не спешит войти. На пороге стоит высокий мужчина в плаще, который касается пола. Лицо в тени, но голос я узнаю раньше, чем он открывает рот.
— Встань.
Поднимаюсь, хотя пальцы не слушаются. Мужчина подходит ближе и кладёт тяжёлую руку мне на плечо так кладут, когда уже всё решено.
— Не смотри туда.
Не спрашиваю ни о чём. Не потому, что понял, а потому что слова застряли в горле.
Он ведёт меня по коридору. Оглядываюсь только солома, тёмное пятно там, где она лежала, и тишина.
Холод пробирает до костей. Камень под ногами влажный. За стеной вновь бьёт колокол — не тревога, а что-то живое, разрывающее душу. Закрываю уши. Шепчу, считая:
Раз. Другой. Третий.
Чтобы не сойти с ума.
***
Прошли годы. Я стал удобным для Стены: тихим, чистым, вовремя строем. Если пытаться вспомнить, что было до этого камня, там ничего нет. Значит, так и должно быть. Я всегда был здесь. Стена первое, что у меня есть.
Иногда снится деревня и чья-то рука в моей ладони, но просыпаешься и это просто сон. Всегда так.
Ночная смена. Нижний коридор сырой, пахнет плесенью и старым железом. Факел шипит, капает вода. За поворотом шорох, чьё-то дыхание, запах кислого вина и кожи. Я ещё не вижу лица, но тело уже знает. Плечи сами твердеют, пальцы находят хват. Внутри поднимается что-то старое, без имени.
Выхожу из тени. Он стоит, опираясь о стену, тяжёлый, постаревший, с флягой. Поворачивает голову и всё исчезает, как если бы на лампу положили ладонь.
— Эй, парень... — язык у него вялый, слова разваливаются. — Ты... наверно, уже не помнишь, но... я извиниться хотел, под старость лет совесть проснулась ты это...Та девочка,сес...
Колокол снова застучал.
Договорить не успевает, потому что в этот момент я пропадаю из собственной головы.
Я вижу обрывками:
как моя рука хватает его за грудки;
как он отрывается от стены, не успев выставить ноги;
как его затылок глухо бьётся о камень.
Звук удара как ещё один маленький колокол в коридоре.
Колено в живот. Локтем под ребро. Кулак в лицо. Камень в ладони тёплый — то ли он, то ли я. Старик силится что-то сказать, но слова тонут в хрипе. Его рот открывается и закрывается, словно у рыбы, выброшенной на берег.
Ещё раз. Ещё.
Потом вдруг пусто.
Возвращается звук.
Факел шипит, вода снова капает. Воздух густой, пахнет вином и кровью. Я стою на коленях, упершись руками в его куртку. Он лежит подо мной, голова в сторону, глаза открыты, но никого там уже нет.
Руки трясутся, и я отпускаю их, отступая назад. Смотрю на пальцы, будто чужие. Кожа на костяшках содрана, под ногтями чернота.
— Что ты сделал... — шепчет где-то очень тихий голос.
Где-то внутри Стены глухо бьёт колокол. Я закрываю уши ладонями, но звук всё равно идёт через кости. Считаю удары, чтобы не расползтись: раз, другой, третий.
Потом опускаю руки. Факел шевелится от сквозняка. Капли всё так же падают в лужу. Старик никуда не делся.
Я пытаюсь вспомнить, с чего всё началось. Разговор. Слова. Повод. В голове дырка. Только запах вина и чужой голос: «Эй, парень...» — и сразу после него удар о стену.
Это мой первый убитый человек. И я не знаю за что,что он мне сделал.
Шаги.
Сначала я думаю, что это стража. Что сейчас меня поднимут, оттолкнут в сторону, начнут разбираться, писать, заносить в книги .
— Аргрей?..
Голос узнаю раньше, чем лицо.
Из-за поворота вылетает он. Свет факела ловит волосы светлые, как мокрое золото, глаза зелёные, расширенные. Дышит, как после бега.
— Да что ты... — начинает Эвал и обрывается, увидев подо мной тело.
Он замирает на секунду. Только кадык дёргается. Потом резко подходит ближе, хватает меня за плечо, оттаскивает в сторону.
— Ты что, ебанулся?! — шипит, уже глядя то на меня, то на старика. —, ты... что ты сделал?
Я смотрю на него и молчу. Не потому, что мне нечего сказать, просто слова не приходят на ум. В голове пусто: коридор, факел, вода, Эвал. Старика как будто нет, пока взгляд снова не падает на пол.
— Ты его убил, блядь! — он трясёт меня за плечо. — Ты понимаешь это, нет?
Старик лежит, как лежал. Голова в сторону, рот приоткрыт.
— Вставай, — резко говорит Эвал.
Отпускает меня, подлезает под труп, ворчит от тяжести.
— Помоги хоть
Я поднимаюсь. Ноги слабые, но держат. До двери мы дотаскивали его молча. Сначала по коридору за плечи и за ноги, он цеплялся сапогами за камень. Потом по узкой лестнице наверх: ступени скользкие, Эвал матерится себе под нос, у меня пальцы немеют.
В боковой стене маленькая дверь. Узкий проём в ночь. Сквозняк холоден, как утренняя вода. Эвал упирается плечом, локтем сдвигает задвижку, выталкивает дверь. За ней воздух и чёрный провал вниз.
— Давай, — шепчет он. — На три.
Мы считаем не в вместе. Всё равно вываливаем тело наружу. Сначала слышен только свист ветра, потом глухой удар где-то внизу, далеко.
Эвал стоит, опершись обеими руками о камень, дышит часто.
— Главное, чтоб нас не увидели, — говорит он негромко. — Спишут. Со стены часто прыгают. Надеюсь, решат, что сам.
Мы спускаемся обратно по той же лестнице. Внизу, рядом с коридором, маленькая комната караулка: лавка, стол, табурет. Эвал толкает меня туда, сажает на табурет. Спина прилипает к стене, факел тянет тени по камню длинными полосами.
Он ходит туда-сюда, потом врубает в меня взгляд:
— Зачем ты его убил?
Я моргаю.
— Кого?
Он на секунду теряет речь.
— Старика, блядь, — выдавливает. — Который там лежал. Который уже не лежит. Того, которого мы только что...
Машет рукой в сторону стены.
Я пытаюсь вытянуть из памяти хоть что-то. Шорох. Запах. Голос. И всё дырка. Как если бы кусок дороги выломали.
— Ты о чём, Эвал? — спрашиваю серьёзно. — Какой старик?
Он смотрит так, будто ему стало холоднее, чем на стене. Злость уходит из лица, остаётся только тревога.
— Ты... не помнишь? — спрашивает он уже тише.
Я пожимаю плечами. Это единственное, что могу сделать.
— Я тебя нашёл сидящим над ним, — говорит он медленно, будто самому нужно поверить. — Весь в крови. Его. Ты меня видел. Смотрел. Я думал, сейчас на меня бросишься. А ты... будто только что проснулся.
Он замолкает, щёлкает языком.
— Пошёл ты, — вдруг выдыхает и отворачивается. — Ладно. Забей. Ничего. Ничего не было.
Подходит к двери, берётся за ручку, задерживается.
— Если кто спросит — ты меня не видел. И я тебя тоже. И никого не было в нижнем коридоре. Понял?
Я киваю.
— Спи, давай, — бросает он напоследок. — А то ещё кого-нибудь...
Дверь хлопает. Остаётся только факел, камень и капли.
Где-то наверху снова бьёт колокол. Глухо, через толщу стен. Я поднимаю руки к ушам и зажимаю их ладонями. Звук всё равно проходит, вибрирует в груди, в зубах.
Раз.
Другой.
Третий.
Я считаю удары и жму уши сильнее, пока мысли не расползаются.
Не знаю, чего от меня хотел Эвал, кого мы только что тащили к двери и что я сделал.
Только колокол, кажется, знает.
Поэтому, когда он звенит, я всегда закрываю уши.