Сквозь Бездну Времени

Арти вернулся первым. Ровно в девять, как всегда пунктуальный. Он вошёл, снял пальто, стряхнул с ботинок пыль улиц и аккуратно поставил их у стены. Словно весь день он не бродил по шумным проспектам, а лишь выполнял сухую задачу.

Борис Степанович сидел в кресле у окна, книга покоилась на коленях. Он поднял голову и сдержанно спросил:

— Ну как дела?

Арти присел на табурет напротив, опёрся локтями на колени.

— По маршрутам прошёл, адреса проверил. Всё, что было в списке, отметил. Старался не отвлекаться, помнить, зачем мы здесь.

Арти уселся на табурет, сцепил пальцы в замок и посмотрел на Бориса Степановича с лёгкой, почти колкой усмешкой:

— Но знаете... всё же одно испытание я себе позволил, — сказал Арти и замолчал, выдерживая драматичную паузу. Усмешка тронула угол его губ.

— В моё время старики любят вспоминать, как раньше всё было лучше.   Слушаешь их — и выходит, будто в их молодости даже хлеб светился. Так к чему это я, мне, можно сказать, выпал счастливый случай проверить  это самому...  Так что позвольте вынести вердикт.

Борис Степанович приподнял брови и с живым интересом склонил голову набок. В глазах его мелькнула улыбка.

Арти поднял руку, загнул первый палец.

— Первое — пломбир. Тот самый, легендарный. «Такого больше не делают... О, вкус детства, радость жизни, мороженое, что исцеляло души и воскрешало мёртвых».

Борис Степанович не удержался и хмыкнул, качнув головой:

— Так вот, мой вердикт. Это просто мороженое. Возможно, чуть жирнее, чуть слаще, чем я привык. Но ангелы с небес не спускаются. Судьбы оно не лечит. В двадцать первом веке хватает пломбиров получше, особенно если знать, где искать. Так что миф не подтверждён.

— Ха, — усмехнулся Борис Степанович. — Для нас это было праздником. Выйдешь из театра, купишь пломбир в вафельном стаканчике — и мир сразу светлее.

Он откинулся в кресле, глядя на Арти с прищуром:
— Ну что, критик, это всё? Или у тебя ещё есть вердикты?

Арти усмехнулся и загнул второй палец:

— Есть. Газировка с сиропом. Вот тут я наслушался больше всего. «Кока-кола ваша — мерзость леденящая! Чужеземная отрава, что разъедает желудки, убивает печень и мозги! Химическая дрянь родом из самого ада, яд капиталистический, хуже керосина и цианистого калия!

Борис Степанович не удержался и сдержанно рассмеялся в кулак. Потом снова поднял глаза на Арти — спокойно, внимательно. Взгляд его был спокойный, почти одобрительный.

Арти продолжил, подражая тоном ностальгических рассказов:

— А вот у нас в своё время была газировка — живая, чистая, натурпродукт. Выпьешь стакан — и будто солнце в груди загорается: жизнь заиграет новыми красками!

Он замолчал на секунду, словно давая вес словам, а потом резко сбросил пафос:

— Вердикт? Редкостная дрянь. Это даже газировкой нельзя назвать — просто вода, в которую плеснули варенья. Иногда щедро, иногда поменьше, и каждый раз выходит новая мешанина. Эта бодяга хуже любой современной газировки и уж точно не лучше кока-колы. Я думал, хуже «колы зеро» ничего не бывает. Ошибался. Эта гадость проигрывает даже самой дешёвой газировке в огромных бутылках у кассы.

Борис Степанович рассмеялся тихо, качая головой:
— Да, да, именно так и говорили. А ты знаешь, почему её любили? Потому что больше-то ничего не было. Вот и казалось чудом.

Арти усмехнулся краем губ:
— Вот именно — казалось. А теперь, лот номер три.

Он загнул третий палец и скривился:
— Кисель. Сегодня попробовал. Слизкая, тягучая субстанция, даже на кисель не похожа. Современный хотя бы выглядит благороднее. А это... жесть. В двадцать первом веке такой штукой разве что обои клеить можно.

Борис Степанович усмехнулся и слегка развёл руками:
— Тут не поспоришь. Я и сам кисель никогда не любил.

Арти загнул следующий палец:
— Идём дальше. Пряники. У вас они как булыжники: сухие, сладкие до приторности, с корочкой, которой можно гвозди забивать. Наши мягкие имбирные печенья в разы лучше.

— Тоже согласен, — неожиданно легко отозвался Борис Степанович. — Пряники у нас и правда были... на любителя.

Арти кивнул и загнул следующий палец:
— Ну и наконец. Колбаса «Докторская». Вот тут я реально хотел понять феномен. Ведь вы утверждаете: «такой колбасы уже не делают». Проверил. Варёная колбаса из мяса и крахмала. Нормально. Съедобно. Но чтобы «легенда»? Да у нас в двадцать первом любой магазин «органик» выдаст продукт вкуснее.

Борис Степанович чуть улыбнулся, но в его голосе прозвучала мягкая усталость:
— Ты прав. Но пойми: когда твой дед покупал батон докторской, это значило, что дома будет праздник. Не колбаса была легендой, а сам момент.

Арти откинулся на спинку стула, развёл руками:
— Но в таком случае выходит, что все ваши хвалёные продукты — это не волшебство. Просто вкусы вашего времени. Они нормальные, но не лучше, чем в будущем. А кое-что даже хуже. Так что, когда старики начинают ныть: «раньше было лучше», простите, но это мифология, а не реальность.

Борис Степанович вдохнул глубже, посмотрел в сторону окна и сказал тихо, но твёрдо:
— Да как ты не понимаешь, не в колбасе дело. Да, был пломбир, была газировка... Но важное не в них. Мы были другими. Мы были молоды. Нам всё казалось ярче. И трава была зеленее — для нас.
Он помолчал и добавил:
— Есть всё-таки кое-что, чего вам, вашему поколению, не понять. Мы умели радоваться простым вещам. Я не скажу, что дефицит — это хорошо. Но я смотрю на вас: у вас есть любая еда, любые вещи, любая музыка. И всё равно вы несчастны. Это видно. И я верю: вы не притворяетесь, вам и правда плохо.

Борис Степанович тяжело вздохнул и на секунду прикрыл глаза. Когда заговорил, в голосе звучала не злость, а горькая досада:

— Я смотрю на вас, и такая тоска берёт... Всё, что хотите, вы можете купить, достать, скачать, заказать доставкой. У вас нет никаких ограничений. А вы какие-то несчастные. Если бы в моей юности, послевоенной, всё это было... я, наверное, был бы вне себя от счастья. Возможно я был бы счастлив настолько,
что у меня бы сердце остановилось. А вы... как будто разучились чувствовать.

Он посмотрел прямо на Арти, и голос его неожиданно стал жёстче:

— Даже ты. Ты, чёрт побери, попал в машину времени. Ты только вдумайся: не в поезд, не в такси — а в величайшее открытие человечества. То, о чём учёные мечтали веками. Ты — один из первых, кто увидел невозможное. Ты перешагнул через время и вернулся назад, туда, где история ещё только творится. У тебя есть шанс наблюдать её не на страницах книг, не на экране, а воочию, своими глазами

Он чуть усмехнулся, но усмешка была горькой:

— И вместо того чтобы радоваться самому факту, трепетать от одной мысли о том, какое тебе выпало везение, ты сидишь и ругаешь продукты моего детства. Да, возможно, они не такие хорошие, как у вас теперь. Конечно, они проще. Но они мне очень нравились! Что тебе стоит позволить старику немного поплакать об ушедшей юности? Может, это и есть его единственная радость — вспомнить, как он когда-то жил, и убедить себя хоть на миг, что тогда всё было лучше. Что не так уж плохо мы жили. Что даже ваша нынешняя, сытая и безопасная юность, при всём прогрессе, всё равно хуже нашей. убедить себя, что все те ужасы, через которые мы прошли, имели смысл.

Он посмотрел на Арти долгим, усталым взглядом и сказал тихо, без злости:

— Через несколько месяцев здесь начнётся такой голод, что если у тебя забрать все припасы, что мы притащили в этот подземный комплекс, ты и двух дней не протянешь. Ты будешь молиться на этот кисель.

В комнате повисла тишина. Арти отвернулся к окну, не найдя ответа. Спорить о фактах он умел, разрушать мифы — тоже. Но спорить о человеческом всегда было труднее.

Он давно понял: он не умеет быть счастливым. Мир, в котором он вырос, давал всё — еду, одежду, технологии, развлечения. Всё, кроме главного: покоя, умиротворения, смысла. Даже на машину времени он смотрел как на инструмент, а не как на чудо.

Он хотел бы радоваться, но в нём не было ни сил, ни желания для этого. И всякий раз, когда видел, как другие восторгаются — старики своими продуктами или кто-то ещё чем-то простым, — в нём возникало желание разрушить их радость. Доказать, что это иллюзия. Столкнуть с реальностью, даже если они этого не хотели.

А он сам... он устал от реальности. Иногда ему хотелось верить в Бога, в высший замысел, в защиту свыше. В астрологию, в эзотерику, даже в карты Таро. Хоть во что-то. Но он был слишком умен и слишком прагматичен. Мир предстал перед ним голым, без прикрас — и этот мир не был радужным.

И как же горько было наблюдать за людьми, которые умели сделать себя счастливее, пусть даже ценой самообмана.

Пока Арти сидел в тишине, сжимая пальцы и думая о том, что счастье, возможно, всегда проходило мимо него, дверь хлопнула, и в комнату ворвалась Майя. Взъерошенная, с румянцем на щеках от легкой весенней вечерней прохлады и быстрого шага, она захлопнула дверь так резко, что по дому прошёл гулкий отклик.

— Вы не представляете! — выпалила она с порога, даже не разуваясь. Голос звенел от возбуждения. — Я только что...

Щёки её пылали, глаза блестели.
— Я была в библиотеке! Там такие очереди за книгами, что пришлось записываться заранее. Представляете? Книги, бумажные! Их берут в руки, перелистывают, вдыхают запах бумаги. Люди буквально жадные до знаний.

Она чуть перевела дух, но тут же продолжила, почти смеясь от восторга:

— В библиотеке я нашла старую статью по биологии, где они только-только начали описывать вирусы. Методы примитивные, да, но принципы верные! И я поймала себя на мысли: если бы я могла вмешаться — я бы ускорила им прогресс лет на двадцать. Но ведь нельзя... — она махнула рукой и улыбнулась, словно отмахнувшись от искушения. — А потом я попала на кружок! Представляете? Они так отдыхают: просто собираются вместе, шьют, разговаривают, слушают радио. И всё.

Наконец она разулась. Волосы её ещё пахли улицей — пылью мостовых и дымком костров, у которых грелись рабочие.

— Я думала, что здесь будет так тяжело. А оказывается... здесь весна. Здесь свежо. Просто. Понятно. Мне так нравится! — голос её вдруг стал мягче, теплее. — Я никогда ещё не чувствовала себя такой счастливой.

Борис Степанович слушал Майю с едва заметной улыбкой. Когда её поток слов на мгновение прервался, он чуть наклонился вперёд и с мягкой иронией сказал:

— Арти, что ты там твердил? Еда не та, газировка невкусная... А вот человек в библиотеку сходил — и счастлив. Учись. Вот так и надо воспринимать жизнь.

Арти усмехнулся, скользнув взглядом на сестру. В нём снова шевельнулось желание сбить эту радость, доказать, что за ней пустота.

— Май, это вообще ты? Я тебя такой не видел. Всегда меланхоличная, тихая, сама в себе... А тут вдруг — сияешь. Откуда? Поделись, может, и я научусь.

— Я никогда не была таким профессиональным нытиком, как ты, Арти. Видеть тьму даже там, где светло. Это твой дар, не мой.

Она присела на край стула и, чуть откинувшись, заговорила спокойнее, будто сама удивляясь собственным словам:

— Но здесь... здесь мне правда легче. Как будто исчезла привычная тяжесть. Нет рутины, когда от тебя бесконечно чего-то требуют. Нет этого рекламного шума — ни визуального, ни звукового. Всё проще. Всё яснее.

Она на миг замолчала и улыбнулась краем губ:

— В двадцать первом веке я и так почти не пользовалась гаджетами. Технологии были не моё. Я всегда тянулась к книгам, к простой жизни, такой, какая она есть. А здесь... — она вдохнула глубже, словно ловя воздух весеннего вечера, — здесь я впервые за долгое время почувствовала, что дышу полной грудью.

Борис Степанович кивнул, в глазах его мелькнула тёплая гордость.

Разговор тек свободно, без усилий. И вдруг Арти — сам не заметив — подумал: так, наверное, и живут семьи. Настоящие.

Он отставил чашку на блюдце и звякнув фарфором, и сказал:

— Слушайте... а вам не кажется, что чего-то не хватает?

Майя подняла на него глаза:
— О чём ты?

— Ну... нас ведь теперь четверо, с некоторых пор... — Он посмотрел то на сестру, то на Бориса Степановича. — А сейчас второй час ночи. Дани всё ещё нет.

Борис Степанович слегка подался вперёд. В голосе прозвучало искреннее удивление:
— Действительно... Почему я про него даже не вспомнил?

Тишина сразу стала иной — в ней повисла тревога. Мысль, озвученная Арти, мгновенно превратилась в общее ощущение: с Даней что-то случилось. Лёгкомысленный, бесшабашный, вечно суетящийся — кто знает, в какой угол города он занесло его? В какую историю он мог вляпаться?

Арти резко вскочил:
— Надо идти. Немедленно.

В комнате вспыхнула суматоха. Они почти одновременно вскочили, стулья заскрипели по полу. Куртки и жакеты с грохотом слетали с крючков, вещи падали на пол, хватали первое, что попадалось под руку. Всё их маленькое хозяйство вдруг взорвалось движением: гулко захлопывались шкафчики, лязгали пряжки, шуршали рукава.

Майя, торопливо застёгивая ремень , спросила:
— Куда идём? Какой маршрут?

Арти уже просчитывал в уме: куда мог направиться Даня, где его могли видеть в последний раз, какие улицы ещё открыты ночью.
— Начнём от... — начал он, но не успел договорить.

Дверь скрипнула, и в дом вошёл Даня.

Хаос оборвался, словно кто-то щёлкнул выключателем. Они застыли на месте: Майя с одной калошей в руке, Борис Степанович с фуражкой набекрень, Арти с картой, уже развернутой на столе.

Немая сцена длилась несколько секунд. Только ветер из приоткрытой двери шевелил карту на столе.

Даня, казалось, их даже не заметил. Лишь через миг поднял голову и увидел троих, застывших перед ним, как статуи.

— Что такое? — спросил он с искренним недоумением. — Вы что, язык проглотили?

Они молча смотрели. В шоке.
И было от чего. Даня выглядел не потерянным и не потрёпанным — напротив. Новая стрижка подчёркивала уверенность во взгляде, а одежда сидела так выверенно, будто он сошёл со страниц журнала. Его походка, улыбка, спокойный взгляд ясно говорили: ни в какую передрягу он не угодил. Всё у него было более чем хорошо.

И всё же тревога не отпускала. Лица вокруг оставались сосредоточенными, напряжёнными. Их глаза не верили его лёгкости.

— Где ты был? — спросил Борис Степанович. Голос его прозвучал жёстче, чем он, может быть, сам ожидал.

Даня расправил плечи, скользнул взглядом по ним троим и, словно нарочно отыгрывая сцену на театральной сцене, произнёс с лёгкой усмешкой:

— Где я был? Я был там, где дышит сама жизнь, Борис Степанович. Я слушал музыку, что льётся не из приёмников, а из рук живых музыкантов; я осмелился коснуться пианино и сыграть мелодии, что появятся лишь через тридцать лет, — и видел, как люди замирали, не веря, что такое вообще возможно придумать. Я видел глаза, в которых отражается не экран, а свет люстр; разговаривал с людьми, которые умеют слушать по-настоящему, а не кивают, уткнувшись в телефоны.

— Я позволил себе на вечер забыть о нашей миссии. Просто растворился в здешнем времени. В клубе, где смех льётся свободно, где танцы кружат до головокружения.

Он задержал паузу, оглядел их троих с той самой мальчишеской улыбкой, по Дане всегда трудно было понять — шутит ли он  или говорит всерьёз:

— И знаете... боюсь, я допустил непростительную слабость. Кажется, я влюбился.

Он развёл руками и добавил чуть мягче, почти заговорщически:

— Да, прямо так. По-глупому, с первого взгляда.

Борис Степанович выпрямился, в глазах его потемнело. Голос прозвучал резко, сухо, без единой лишней эмоции:

— Этого ещё не хватало.

Он говорил отрывисто, словно на строевом плацу:

— Слушай сюда, Зорин. Я тебя едва не пристрелил, когда узнал, как ты к нам пролез. И сейчас, клянусь, начинаю жалеть, что тогда сжалился.  Это не подростковый сериал про твои сопли и чувства. Здесь война. Здесь за ошибки платят жизнями.

Борис Степанович резко ткнул пальцем в грудь Дане — Ты хоть понимаешь, как ты нас подставляешь, щенок? Ты сейчас влюбишься — и что дальше? Начнёшь её посвящать в наши планы? А потом у тебя взыграет совесть — и ты побежишь её спасать? Потом — всю её семью? А мы даже не знаем, кто она такая!

Он навис над Даней, голос стал ещё жёстче:

— Может, у неё отец в НКВД! Может, брат в партии! Может, её подружка завтра проболтается соседям. А после этого к нам в дом ворвутся люди в шинелях и вытащат нас за волосы на улицу! Понял картину? Ради твоей бабской прихоти нас всех повесят на ближайшем фонаре!

Даня выпрямился, в его голосе не осталось ни тени улыбки. Он уставился прямо на Бориса, и его слова прозвучали неожиданно твёрдо:

— Громов, ты серьезно? Человек, который изобрёл машину времени, сейчас несёт такую чушь? Вы правда думаете, что если я буду сидеть с вами под землёй и делать вид, что меня не существует, это безопаснее? Что никто не заметит, что в городе появился лишний рот? Что меня видят рядом с вами, но я ни с кем не общаюсь?

Борис Степанович нахмурился. На миг в его взгляде мелькнуло то, чего никто не ожидал: растерянность. Ответа у него не нашлось.

— Вот то-то и оно, — подхватил Даня, и голос его окреп. — Это куда подозрительнее, чем если я буду ходить на танцы, знакомиться, смеяться. Там я — свой. Растворённый в толпе. Невидимый. А рядом с вами, в тишине, я становлюсь мишенью.

Он шагнул вперёд и ткнул пальцем в грудь Бориса Степановича — без страха, твёрдо, будто ставил точку:

— И знаешь, старик , ты меня разочаровал. Я думал, ты понимаешь простые вещи. Связи — это не риск. Это прикрытие. Это щит.

Он выдержал паузу, и уже холоднее добавил:

— Пока вы бродили по библиотекам и кушали мороженое, я узнал больше, чем вы все втроём вместе взятые! — голос Дани зазвенел неожиданно твёрдо. — В управлении НКВД ждут проверку из Москвы. Хлебозаводы УЖЕ переводят на ночной режим — город готовят к осаде. И ещё: в порту один мужик проболтался, что через знакомого инженера собирается передать немцам карту с расположением продуктовых складов города.

Он выпрямился, глаза его горели.
— Это информация, Громов. Информация, которую добыл я. Просто потому, что умею слушать людей.

Борис Степанович резко подался вперёд, его лицо потемнело.
— Что ты сейчас сказал?

— Что слышали! — Даня шагнул ближе, ткнул пальцем в его грудь. — На танцы ходит крот, который сливает сведения немцам. А вы даже не в курсе. Потому что, видите ли, слишком умны для танцев. Это, мол, ниже вашего достоинства — плясать с простыми людьми! Вот и прохлопали, как у вас под носом работает предатель.

Майя вскинула глаза, губы её дрогнули, но слов не нашлось. Арти стоял молча, сжав зубы, и только мышцы на его челюсти ходили ходуном.

Голос Бориса прозвучал тяжело, отрывисто, словно чеканил шаг:
— Если ты прав, мы можем перехватить их. Блокада начнётся позже. Это даст нам время организовать ещё одну эвакуацию. Мы спасём сотни жизней.

Он наклонился вперёд, в упор глядя в глаза Дане. Взгляд был холодный, без тени сомнений.
— Но если ты ошибся... если поведёшь нас по ложному следу, если твоя болтовня обернётся пустотой или, хуже того, подставит нас — я лично пристрелю тебя. Быстро. Без сожалений. Ты и моргнуть не успеешь.

— Хорошо, Громов. Пожалуйста. Но если я прав — правила меняются. Ты перестаёшь делать вид, будто я лишний. С этого момента ты слушаешь меня так же, как слушаешь Арти или Майю.

Он ткнул пальцем в грудь Бориса и продолжил без единой заминки:

— Я хожу туда, куда вы боитесь сунуться. Я слышу то, чего вы никогда не услышите. И именно я приношу сюда информацию. Хотите вы того или нет, но это делает меня полноправным членом команды.

Он шагнул назад, но голос его только окреп:

— Ты можешь держать меня на мушке, но без меня ты глухой и слепой в этом городе. Я единственный из нас, кто может раствориться среди людей и остаться незаметным. И если ты хочешь спасти больше, чем горстку из своей таблицы, тебе придётся считаться со мной.

— Если ты окажешься прав...  Парировал Борис Степанович — я сам буду вставать за тебя горой. Я сам буду переносить тебя на руках через лужи, как барышню. Если надо — прикрою тебя спиной. Хочешь — даже сапоги твои буду чистить. Всё, что угодно.

Он резко посуровел:

— Потому что, может быть, именно это даст мне шанс. Шанс спасти того, ради кого я построил эту машину. Я возвращался. Раз за разом. Пробовал всё: менял день, менял путь, менял каждую мелочь. Но исход всегда один и тот же: я снова вижу, как он умирает. И ничего не могу сделать.

Майя, едва дыша, прошептала:
— Кого?

Долгая, вязкая пауза. Борис Степанович отвёл взгляд, стиснул зубы и произнёс глухо, коротко:
— Моего отца.